Текст книги "Время ушельцев (СИ)"

Автор книги: Сергий Филимонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Ex nihilo…

«Но все-таки: почему именно мы? – писал Хугин. – Почему для того, чтобы начать все заново, Господь избрал именно нас? Или, может быть, надо спрашивать так: за какой грех он оставил нас в живых?

«Нет человека, который не был бы одинок, как остров, но каждый из нас – это часть суши, часть континента», – писал в свое время один поэт.

Тирада красивая, но это не более, чем слова.

Хорошо быть частью континента. Но только если это не континент ГУЛАГ. Прекрасно ощущать себя частью великого народа. Но когда от этого народа, сколь бы он ни был достоин уважения в прошлом, не остается уже никого, кроме ворья, жулья, спекулянтов, убийц и дешевых проституток – тогда, по-моему, сохранить себя можно только одним способом – отмежеваться от них немедленно.

Потому мы и назвали себя эльфийской колонией. Мы – ушельцы, но мы уходим не куда-то, а отсюда, не от себя, а к себе. Отвергая Искаженное, мы утверждаем в себе Истинное. И потому избраны именно мы – одиночки, демонстративно отказавшиеся выть с волками площадей технократической цивилизации.

Но означает ли такая позиция размежевание с русской и тем более мировой культурой?

Ни в коем случае. И даже более того: звать сейчас к такому размежеванию означает звать назад в пещеры.

Две тысячи лет назад первые христиане поклонялись кресту – орудию наиболее позорной казни в Римской империи, тем самым, казалось бы, отвергая все ценности цивилизации античной. Но не античную культуру как таковую. Да они и не могли этого сделать, ибо культура в то время была мироощущением, а искусство – смыслом жизни каждого взрослого человека. Каждая сделанная вещь являлась произведением искусства, и каждый был творцом, созданным по образу и подобию Божию, а жизнь его была, по сути говоря, богосотворчеством. Каждый мог сказать о себе: Бог создал мир, а я в этом мире сажаю дерево или строю дом. Он – Творец, и я – творец.

Это не сказка – это было. Но уже в эпоху так называемого Возрождения это начало становиться прошлым. Возникали мануфактуры и вместе с ними – массовое производство безликих предметов.

Удивительно ли, что атеизм как идеология возник именно тогда? Ведь это была как раз та самая ситуация, с которой христианство в принципе не могло справиться на основе собственной веры, собственных традиций, своего богопонимания. Нет Бога не-Творца, и человек, отказавшийся от творчества, не есть подобие Божие. Бога нет для него – именно потому, что Его нет в нем.

Но именно поэтому атеизм пуст. Отрицая Бога, он не утверждает этим бытия Человека – как раз наоборот.

Собственно, отсюда все формы распада – семьи, общества, нации, цивилизации – все.

Ну в самом деле: что может вырасти из ничего? Из голого отрицания?

Ничто. Ex nihilo nihil fit.

Вот и выросло – НИЧТО».

…nihil fit

– А знаете, что самое поразительное? – спрашивал Седунов у Эленнара и Хириэли, меряя шагами загаженную комнату. – Ничего не произошло и все рассыпалось. Понимаете? Ни тебе воскресенья, ни Субботы, ни хотя бы Пятницы мусульманской. Так, среда какая-то. Обыкновенный будний день, каких в любом году две сотни с половиною. Буквально цивилизация поскользнулась на ровном месте – и головой об угол. Ах ну да, финансовый кризис, денег не хватало. А когда в этой стране чего-нибудь хватало? Да сепаратисты опять разбушевались: мелкая шпана сбилась в стаю и решила, что круче них только яйца. Да президент сдуру войну учинил, и сам, небось, не знал, зачем. Хоть бы жест какой сделал… патриотицький! А то ведь даже Неврозов ничего не выплюнул. Блин! – выругался художник. – Надо же было помереть так мерзко и так… вонюче!

Дом на захолустовской окраине, куда они проникли, даже не взламывая дверей, был разграблен сверху донизу по крайней мере сутки назад. То, чего не имело смысла красть, было перебито, переломано и изорвано. Прямо на столе возвышалась куча дерьма, и, судя по ее размерам, сей нерукотворный памятник воздвигали методом народной стройки. Стоявший в углу чайник был заполнен до краев замерзшей мочой. И поверх всего этого безобразия под самым потолком красовалась выведенная чем-то отвратным надпись:

Понюхай хозяин нашего говна

Правда здорово воняет?

Старший сержант Сидорчук

Мишка Кэмел

Мохарев

Дрон

– Ладно, брось, – махнула рукой Хириэль. – Над «ничего» и толковать не о чем. Поехали лучше в Воскресенское, там и отдохнем. А то здесь даже и прилечь негде, все загажено.

– Кать! – крикнул художник в разбитое окно. – Снимайся с поста, сейчас дальше поедем.

Хириэль захлопнула за собой люк, размяла руки, одеревеневшие от рычагов, запустила мотор и развернулась.

Половины захолустовских домов не было – они сгорели, и только широкая улица помешала огню уничтожить весь поселок. Черные печные трубы возвышались над пепелищами, как памятники. И чуть в стороне, прямо посередине дороги, торчала вертикальная железобетонная стела.

Технология изготовления подобных монументов проста, как мычание. Берется обыкновенная плита, из тех, что обычно идет на строительство заборов, и покрывается толстым слоем раствора. Пока раствор не застыл, в нем живенько формируют все, что нужно: трактор, или корову, или еще что-нибудь.

Но здесь не было ни коров, ни тракторов. На фоне покосившихся патриархальных избенок шел бородатый дел в рубахе навыпуск и ковырял землю сохой. Надпись наверху гласила:

КАК ПАХАЛИ

ОБ ЧЕМ МЕЧТАЛИ

Мечты дореволюционного крестьянина, очевидно, должны были символизироваться почернелыми от копоти печами за его спиной…

Хириэль навалилась на рычаги: сломать, уничтожить, стереть эту мерзость с лица земли!

Но Седунов опередил ее. Танк дернулся, резкая боль ударила по ушам, и кощунственный памятник исчез в ослепительной вспышке.

Торжественная встреча

Звук орудийного выстрела Митрандиру был более чем знаком.

– Тревога! – закричал он на всю деревню.

Колонисты высыпали на улицу. Азазелло почему-то решил, что случился пожар, и выбежал из дома с топором и лестницей.

– Танки! – выкрикнул Митрандир. – По меньшей мере один. В районе Захолустово.

– До него двенадцать километров! – ахнул кто-то.

– Минут через двадцать будет здесь, – кивнул Митрандир. – Азазелло, у тебя лестница? Тащи сюда пилу и живо к мосту. Вместе с Валандилем подпиливайте опоры. А ты, Галадриэль, хватай свои медицинские шмотки. Остальные – берите все, что может служить оружием. Топоры, вилы, косы. Свет погасить, огонь в печах залить. Через пять минут собираемся у моста. Все. Время пошло. Выполнять!

Он вбежал в дом, сорвал со стены кривую восточную саблю – трофей с афганской войны – и, нацепив ее на ремень, достал с полки литровую стеклянную бутыль с керосином. Галадриэль тоже собралась мгновенно: когда-то она была врачом, и ей не надо было объяснять, что такое срочный вызов.

Металлический грохот был уже слышен довольно явственно.

– Одиночный, – сказал кто-то. В темноте его лица не было видно.

– Хотите анекдот? – крикнул из-под бревенчатого моста Валандиль. – Двенадцать муравьев сидят в кустах. Один говорит: «Вон видишь, слон идет? Главное – его завалить, а там уж затопчем».

– Ничего, затопчем, – усмехнулся Митрандир. – Если он поедет по мосту, то провалится. Керосин у кого? Торонгиль, у тебя? Ого, целая канистра. Как провалится – выливаешь на него все и поджигаешь. А если развернется и поедет вверх по ручью – тогда я его подожгу. Бутылкой.

– И пусть тогда выбирают: – гореть живьем или вылезать наружу, – прибавил Ингвэ, сжимая левой рукой цевье охотничьего ружья.

– Можно посмотреть? – заинтересовался Митрандир. – Ничего себе калибр! Пуля, наверное, граммов на двадцать тянет?

– Нет, побольше. Тридцать четыре.

– Н-да… – уважительно протянул Митрандир. – А такой пулькой, да в голову, а?

– Охотничье оружие по определению предназначено для того, чтобы убивать на месте, – сухо произнес Ингвэ.

– А стрелять по деревне танк отсюда не сможет: ему лес мешает, – подытожил Митрандир. – Валандиль, кончай пилить, иди сюда. И ты, Азазелло, тоже.

Подождав, пока все колонисты соберутся рядом с ним, Митрандир скомандовал – не громко, но таким тоном, что все невольно подтянулись:

– Отряд, смирно! Слушай боевой приказ! Всем спуститься к ручью и занять позицию у берега метрах в десяти от моста. На дорогу не высовываться, спичек без команды не зажигать. Бегом марш!

Стальные гусеницы громыхали уже совсем близко.

– Вот он! – произнес кто-то.

– «Абрамс», американский, – определил Митрандир. – Видите, у него башня, как коробка из-под башмаков? Точно, «Абрамс».

Танк остановился у самого въезда на мост. Люк открылся, и оттуда высунулась рука с фонарем. А вслед за ней – голова в шлеме, из-под которого торчали длинные рыжие волосы…

– Ингвэ! – отчаянно завопил Митрандир. – Не стреляй!

И, выскочив на дорогу, опрометью побежал к Хириэли.

– Дурачье! Дурачье безмозглое! – радостно бормотал он, обнимая ее за плечи. – Мы ж вас чуть не сожгли! У вас что, ума не хватило зеленую ракету дать?

– А я знаю, чем ее запускать? – весело смеялась Хириэль. – У нас на всех один танкист, да и тот два года Ленина рисовал!

– Ой, хохмачи… Это он, что ли, из пушки выстрелил?

– Он. А вы что, слышали?

– Ну конечно!

– Стой! – крикнул притворно грозным тоном подошедший Ингвэ. – Кто смеет ступать по этой земле без моего дозволения?

– Свои, государь! – рассмеялся Митрандир. – И хорошо бы, чтоб впредь все недоразумения кончались так же легко!

Итог

«Судя по рассказу Хириэли…» – вывел в тетради Хугин и задумался.

– Слушай, Митрандир! – попросил он. – А ты не можешь сформулировать?

– Что сформулировать? – поинтересовался тот.

– Ну вот, Хириэль нам рассказывала, как они сюда ехали. Я это записал, чувствую, что это очень важно, а вот сформулировать, почему – не могу. А ты же военным был…

– Был когда-то. Так тебе что, надо записать, какие выводы из всего этого следуют?

– Ну да.

– Давай ручку и тетрадь.

Митрандир пробежал глазами строки, написанные Хугином, и продолжил оборванную полуфразу крупным разборчивым почерком:

«Судя по рассказу Хириэли, третья мировая война уже на четвертые сутки вошла в стадию, когда она может питаться и поддерживаться сама собой, в силу собственной внутренней логики. «Убивать, чтоб не быть убитым», «отомстить за себя», «за друга» – вот какова высшая цель этой войны сегодня. Об интересах нации, славе русского оружия и тому подобных вещах никто уже и не думает. Большая война сразу же распалась на множество малых войн, которые каждый ведет за что-то свое.

У этого этапа есть свои характерные признаки. Я уже видел их в Афганистане и не спутаю ни с чем.

Вот главный из них: неконтролируемость и неуправляемость боевых действий. То и дело вспыхивают перестрелки, а потом выясняется, что свои били по своим. Кто-то непонятно почему сжигает половину деревни. Американский танк неожиданно оказывается за пятьсот километров от ближайшей границы – причем один и без сопровождения пехоты. И все это без видимых поводов и приказов.

Такая война – самое страшное, что может ожидать регулярную армию. Она расшатывает ее и превращает в полубандитское вооруженное формирование.

Здесь проявляется второй признак: пышным цветом расцветает мародерство. Оно окончательно разлагает армию и лишает ее даже намека на боеспособность.

Во время первой мировой войны за мародерство расстреливали на месте.

На второй – оно официально каралось, но чаще всего сходило с рук.

Сейчас, судя по всему, это несовместимое с воинской честью занятие едва ли не санкционировано. Эволюция работает четко – от плохого к худшему. Причем во всех странах и всех отношениях.

Вот, кстати, характерный пример этой, с позволения сказать, эволюции.

Пятьсот лет назад, то есть на самом исходе эпохи, когда честное слово что-то значило, жил человек по имени Леонардо да Винчи. Однажды этому человеку пришла в голову идея ныряющего корабля, способного плавать под водой и топить все надводное. После краткого наслаждения собственным гением Леонардо да Винчи сжег все чертежи: слишком чудовищным было бы это оружие для мореплавателей…

Наверное, нашим потомкам небезынтересно будет узнать, что в год Катастрофы подводные лодки были основой ударной силы флотов. И в Катастрофе они свою роль сыграли. И не маленькую.

А причина…»

Митрандир закрыл глаза, и перед его мысленным взором медленно поплыли цветные картины.

Горящая деревня… дымящие трубы крематория… ядовито-зеленое облако отравляющих газов… И Адольф Шикльгрубер – Гитлер – истерически выкрикивающий воистину проклятые слова:

– Я освобождаю вас от химеры, именуемой совестью!

Вспышка ядерного взрыва над Хиросимой… пылающие джунгли Вьетнама… исполинская сточная труба, извергающая в воду какую-то мерзость… женщина с лохматой болонкой на поводочке – обе в одинаковых норковых шубках…

– Я освобождаю вас от химеры…

Снова горящая деревня – на сей раз в Афганистане, и погромщиками в форме командует Митрандир…

– Я освобождаю! – выкрикивает Гитлер, и все исчезает в пламени исполинской яркости.

– Вот так, – задумчиво произнес Митрандир. – Именно так и никак иначе.

И, немного помедлив, дописал последние строки:

«А причина запредельно проста. По-немецки она называется Entmenschung. Проще говоря, в угоду своей поганой цивилизации мы по капле выдавили из себя человека. И кончилось это именно тем, чем и должно было кончиться».

Эльфийский замок

– А ну, навались! Еще! Оп!

Петли, в которые были продеты дужки висячего замка, со скрежетом выползли со своих мест.

– Порядок! – улыбнулся Седунов. – Э, нет! Погодите минуту!

И, переложив вырванный ломом замок в правую руку, он швырнул его, как гранату, метров за сорок.

– Долой замки, засовы и запоры – эти реликты прошлой эпохи! – воскликнул художник. – Ну, а теперь можно и войти.

Он потянул дверь на себя и замер в восхищении. Керосиновая лампа в руке стоявшего за его спиной Ингвэ осветила огромный пустой зал бывшего магазина.

– А что? А неплохо! – удовлетворенно произнес Седунов. – Возьмем вот и откроем тут свою Третьяковку. Только надо будет еще пару перегородок сделать, картины вешать. А на полках книги расставим. Будет у нас еще и библиотека. Ага?

– Кстати, о библиотеках, – хитро усмехнулся Ингвэ. – Я в свое время из Тьмутаракани всю подписную «Библиотеку всемирной литературы» перевез. И, между прочим, она у меня до сих пор в ящиках стоит нераспакованная.

– Всю «Библиотеку»?

– Двести томов, – кивнул Ингвэ.

– Ну, живем! – обрадовался Седунов. – Сейчас еще и картины развесим. Только их все равно до солнца как следует не разглядишь, – с сожалением прибавил он.

– А… можно, я и свою сюда принесу? – робко поинтересовался молчавший до сих пор Азазелло.

– Нужно! – твердо ответил художник.

– Боже мой! Ну кто же так пакует картины! – возмутился он через пять минут при виде чертежного тубуса. – Свернул, скрутил… Эй, не клади на пол! Надо же, черт возьми, иметь хоть какое-то уважение к живописи! Мм! Так я и знал! Углы кнопками проколоты. Ну кто ж так делает! Придется теперь замазывать. Не мог на одном листе написать, что ли?

– Так ведь таких больших листов вообще не бывает, – пытался оправдываться Азазелло.

– Ну так склеивать же надо, а не скалывать. Крахмал у тебя есть? Или мука?

– Есть маленько.

– Тащи сюда. И вообще давай договоримся так: мы эту картину всю вместе склеим, отреставрируем, как надо, раму сделаем вон из тех досок, подрамник, все, как положено, поставим хотя бы к стене, а потом уже будем обсуждать, что у тебя такое получилось. Лады?

– Лады! – обрадовался Азазелло.

Работа, впрочем, заняла несколько больше времени, чем планировалось. Но, как впоследствии записал в своей тетради Хугин, на двенадцатые сутки Катастрофы картинная галерея все-таки открылась.

– А что? А ничего! – удовлетворенно произнес художник, в последний раз оглядывая развешанные картины. – Зови народ.

Народ, кстати, и так собрался уже под дверью, привлеченный самыми невероятными слухами.

– Слушайте все и не говорите потом, что не слушали! – притворно не замечая никого, завопил Азазелло голосом средневекового глашатая. – Сегодня у нас открывается картинная галерея! Спешите видеть! – и он скрылся внутри, демонстративно оставив дверь полуприкрытой.

– Девять… двенадцать… четырнадцать, да нас двое, – считал входящих Седунов. – Все, больше никого не будет. Закрывай дверь.

Тщательно вычищенные и свежезаправленные керосиновые лампы, выпрошенные на время у колонистов, полыхали во всю мощь своих фитилей.

– Итак, – продолжил художник, обращаясь ко всем собравшимся, – наша картинная галерея открыта. К сожалению, через несколько часов ее придется закрыть снова. Лампы жрут слишком много керосина, а его у нас нет, – добавил он извиняющимся тоном. – И, сами понимаете, такую роскошь мы можем позволить себе только по праздникам. Так что смотрите и наслаждайтесь.

– Сверх того, – добавил Азазелло, – здесь также открыта библиотека. Книги можно брать с собой и читать. Если у кого есть свои – приносите сюда тоже. Можно даже специальные. Кстати, Хугин пожертвовал в общий фонд две книги по астрологии… – Азазелло поднял лампу, пытаясь разглядеть надписи на корешках, – учебники Ллевеллина и Старгейзера. А сейчас давайте осмотрим работы художника… а, кстати, чего это он у нас без имени ходит? А? Галадриэль, ты случайно не знаешь, как по – эльфийски «художник»?.

– Вообще-то любое произведение искусства называется «оло»… – произнесла Галадриэль.

– Ха-ха-ха! Олорин! – воскликнул Азазелло. – А ты, Катя? – обратился он к его жене.

– Я вообще-то до замужества звалась Одинокова, – немного застенчиво произнесла она.

– Ну, значит, будешь Эриагиль – Одинокая Звезда, – кивнул Азазелло.

– Вообще-то Олорин – это настоящее имя Митрандира, – заметил Торонгиль.

– Подумаешь! – махнул рукой Митрандир. – У нас в свое время и Гэндальф был. Поломатый, правда, – саркастически добавил он.

И тут же понял, какую глупость сморозил: его слова так отозвались памятью о прошлой, невозвратимой жизни, что у многих на глазах показались слезы…

– Все было, и ничего нет. Одни мы теперь остались, – грустно произнес Хугин.

– Эй! Кто там бумажками кидается?! – внезапно крикнула Хириэль, стоявшая спиной к «Эльфийскому замку» работы Азазелло.

Это была не бумажка. Это был кусок пергамента.

Солнце есть!

Тилис стоял на сильвандирской стене. Раны на его голове понемногу заживали, и ледяной зимний воздух приятно холодил виски. Над теплым незамерзающим озером клубились тонкие струйки пара, оседая инеем на окрестных скалах. И каждый крошечный хрусталик льда переливался маленькой радугой в лучах низкого солнца.

Тилис долго любовался причудливой игрой света. Вдруг в его глазах что-то помутилось, и на фоне пламенеющего льда возникла совсем другая картина: в темное помещение, освещенное узкими язычками огня, входят какие-то люди… Да нет, не люди – фаэри. Или все-таки люди? Во имя всех Младших богов, где он видел вон того рослого мужчину? А эта рыженькая, что вошла вслед за ним, она-то уж точно фаэри. Да ведь это же… это же Хириэль!

Точно, она! И Эленнар рядом с нею! Это Путь! Узкий, как маленькая щелка между мирами, но Путь!

– Эй, кто-нибудь! – крикнул Тилис. – Живо пергамент, перо и чернила! Лаурин! Срочно седлай дракона и лети в Карнен-Гул. Найди Соронвэ. Если его там нет – передай Силаниону, что я нашел Хириэль и Эленнара. И ищи Соронвэ. Если его нет в Карнен-Гуле – ищи у Кэрьятана. Нет у Кэрьятана – ищи где угодно, хоть из моря достань, но привези его сюда. Я нашел Путь, так им всем и скажи!

А правая его рука быстро чертила на клочке пергамента:

«Хириэль, Эленнар. Найдите то место, откуда выпало это письмо и бросьте туда ответ. Сообщите, где вы и что с вами.

Тилис».

– Тилис! – ахнула Хириэль, прочитав пергамент. – Это Тилис!

– Что?! – Митрандир первым понял, в чем дело. – Письмо оттуда?!

– Оттуда. Вот, смотрите, что он пишет: «Найдите место, откуда выпало это письмо».

– Так… – Митрандир задумался.

– Одну минуту! – голос Ингвэ был необыкновенно спокоен: наступало время работы, которую он знал. – Встаньте все так, как стояли. Хириэль, в первую очередь это относится к тебе. А теперь покажи, где ты нашла этот пергамент.

– Вот. Он мне на волосы упал.

– Так, – удовлетворенно произнес Ингвэ. – А упасть это письмо могло только вон с той картины.

Его рука указывала на «Эльфийский замок».

– Понятно? – спросил он. – Теперь ищите открывшийся Путь. Либо он над картиной, либо в самой картине.

Хириэль осторожно провела ладонями по воздуху, почти касаясь ватмана.

– Ищи-ищи, с первого раза навряд ли что выйдет, – подбадривал ее Ингвэ.

– Знаю. Ага! Вот оно!

Ее пальцы остановились возле фигуры стоящего на стене эльфийского воина. – Есть, – сказала она. – Это Путь. Очень узкий, но Путь. Принесите кто-нибудь перо, бумагу и чернила.

Соронвэ прилетел в Сильвандир уже ночью.

– Что случилось? – спросил он, подбегая к Тилису.

Тилис молча подал ему бумагу, исписанную шариковой ручкой – для Мидгарда вещь такая же невероятная, как пергамент для цивилизованного мира.

– «Здесь колония Хранителей, – прочел вслух Соронвэ. – Положение у них нормальное, они не выживают, а живут. Если письмо дошло в целости, это Путь можно использовать для связи. А то им очень одиноко. Хириэль».

– Ладно, – удовлетворенно произнес Соронвэ. – Попробую проскользнуть вдоль Пути, может быть, на этот раз получится. А впрочем, нет, внезапно передумал он. – Мне для верности нужен ориентир на том конце. Давай сначала пошлем им письмо, пускай попытаются призвать мое имя. И еще напишем в Карнен-Гул. Пускай сюда прибудут все, кто может. Будем расширять Путь, будем пробовать. Слыхал, как гномы горные хребты насквозь прокапывают? С двух сторон копают, пока не встретятся.

– Знаю, – кивнул Тилис. – Эйкинскьяльди не раз рассказывал.

– Книгу! – твердо потребовал Ингвэ, как только Хириэль прочла ему второе письмо. – Ту самую, об искусстве волшебства. И перевод тоже. Будем пробиваться им навстречу. Ты, Хириэль, не обижайся, но тебе надо возвращаться назад.

– Я знаю, – кивнула Хириэль. – Я уже пыталась, но ничего не вышло.

– Вот видишь! Значит, будем пытаться все вместе.

Они перепробовали все, что знали. И даже кое-что из того, чего раньше никогда еще не делали. Но Путь не расширился ни на пядь. Самое большее, что по нему проходило – лист бумаги. Или пергамента.

А на следующие, тринадцатые сутки Катастрофы, когда часы Хугина показывали полдень, небо на юге немного посерело.

Через два часа вновь наступила темнота. Но это было уже неважно. Важно было другое.

Сажа и пепел, скрывавшие небо, медленно, но верно оседали.

Солнце есть, Катастрофа преходяща – в этом сомневаться теперь уже было невозможно!