Текст книги "Время ушельцев (СИ)"

Автор книги: Сергий Филимонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Смерть Бездны

Бездна распадалась на глазах. Невообразимо огромные глыбы отрывались и падали внутрь. «Пламя» и «Звездный свет» из последних сил волокли за собой «Морскую деву» и «Блистающего». Два каната из шести уже лопнули. Четыре оставшихся пока еще держались.

Но, даже умирая, эта дьявольская воронка продолжала высасывать силы и душу. То и дело моряки сменяли друг друга и уходили в трюм, под защиту бортов, но все меньше оставалось тех, кто еще был способен держаться на палубе. Сил вырваться уже не было. Оставалось одно – идти до конца…

А за кормой, в рушащуюся Бездну медленно и плавно входила гигантская ступенчатая пирамида, с окованным искрящимся алмазным льдом подножием, увенчанная ярко пылающим на ее вершине огнем, с грозными башнями на каждом ярусе – Небесный Город, непревосходимое чудо древней и высокой магии. А за ним – «Край света», «Звезда надежды», «Небесный алмаз» – весь флот Мидгарда. И драконы с их всадниками, парящие над корабельными мачтами.

«Морскую деву», как и в прошлый раз, вела Нельда. Тилис вел «Блистающего», повторяя каждое ее движение. Нет, он совсем не был опытным мореходом, но он слишком хорошо знал Нельду, и никто лучше него не смог бы предугадать, куда «Морская дева» двинется мгновение спустя.

И, если бы кому-то вздумалось натянуть между их бортами тончайшую нить – она осталась бы целой, несмотря на то, что схлестнувшиеся силы то и дело сотрясали оба корабля от киля до верхушки мачты.

А впереди уже виднелось отверстие – то самое, через которое тогда вышла Нельда и с которого час назад четыре корабля начали размыкать плетения. Еще немного, и…

Серо-тусклое солнце моргнуло в последний раз и погасло, как гаснет электрическая лампочка, если оборвать провод.

– Уходим!

Четыре оставшихся каната продержались ровно столько, сколько было нужно.

– Буксирные отдать! – скомандовал Тилис. И, не обращаясь ни к кому, вполголоса произнес:

– Вот и все. А теперь можно спокойно жить…

Крик непередаваемого ужаса полоснул по самому сердцу.

– Лево на борт! – крикнул Тилис, еще не успев понять, что произошло. И боковым зрением отметил про себя: «Морская дева» начала точно такой же поворот в тот же самый миг.

А! Вот оно! Вырвавшаяся из Бездны гигантская глыба, набирая ход, летит… О Всеотец, она же сейчас попадет в ствол Мирового Древа!

– Руль прямо! Вперед! Заклясть ветер!

– Что? – удивленно переспросил кто-то из мореходов. Заклятие ветра фаэрийские моряки применяют только в самых крайних случаях.

– Сильный! Самый сильный! До предела! – отчаянно выкрикивал Тилис.

Такого урагана «Блистающему» давно уже не приходилось выдерживать. Ванты звенели, как перетянутые струны. Левая скула почти зарывалась в черные пенистые гребни. И каждый раз при встрече с волной корабль вздрагивал от киля до клотика, и, принимая удар, глухо стонал.

Но если «Блистающий» не успеет – беречь его будет уже незачем. Теперь был уже виден маленький белый дракон с крохотным рыжеволосым всадником, отчаянно пытавшийся догнать осколок. Хириэль?

Да, это была она! Тилис мог узнать ее с любого расстояния: когда-то он сам же учил ее ходить по Путям. Тогда он еще не был ни государем Иффарина, ни вождем племени Земли. А Хириэль стала одним из лучших странников. Невыполнимого, казалось, не существовало для нее вообще. Но сейчас…

Дракону было далеко. А осколку – ближе. Гораздо ближе…

– Выдержит ли корабль? – озабоченно спросил стоявший рядом Дароэльмирэ.

– Может, и выдержит, – произнес сквозь напряженно стиснутые зубы Тилис. – Дотянешься отсюда?

– Попытаюсь.

Звезды брызнули в разные стороны, как искры – это осколок вонзился в мировые плетения. Что-то мягкое и тяжелое ударило по лицу Тилиса, и палуба поплыла перед глазами. Но, из последних сил вцепившись в ванты, Тилис еще успел увидеть, как перед осколком возник еще один… как они беззвучно впились друг в друга… как поставленное Дароэльмирэ магическое зеркало разлетается вдребезги…

Но свое дело оно сделало – осколок замер неподвижно.

Белый дракон немыслимым поворотом избежал, казалось бы, неминуемой гибели. Несколько мгновений он камнем летел в черную воду, но потом стало видно, что он выравнивается.

– Отваливаем! – прохрипел Тилис. Рот его был полон чем-то солоноватым, глаза застилало мутью, и, проводя по ним ладонью, он равнодушно увидел кровь.

Но уйти с палубы он не мог. Развязанный фаэрийской магией ураган продолжал бешено выть в снастях. И, если бы даже его удалось погасить – унять поднятые им волны было бы неизмеримо труднее. А поворот в такую волну опасен до крайности. Если хотя бы одна из этих водяных гор ударит в борт – «Блистающему» конец. Но это если ударит. А не поворачивать – это смерть.

Не верьте, никогда не верьте, что корабли в такие минуты вспоминают неприступные скалы родного берега! Берег – не спасение от гибели. Как раз наоборот.

Корабли вспоминают необозримую ревущую ширь открытого моря. И лишь когда уже больше нет сил держаться на плаву – только тогда корабль умирает на прибрежных скалах, чтобы моряки могли радостно закричать: «Земля!»…

Но это будет не земля. Это – Бездна!

Кровь по-прежнему заливала глаза. Тилис снова протер их ладонью и взялся за румпель.

Палуба резко вздыбилась – это «Блистающий» встретился с очередной волной. Пора!

Корабль на мгновение замер у самого гребня волны и медленно, словно нехотя, соскользнул к ее подножию. Впереди вырастал еще один – предыдущий – гребень… Но он был уже неопасен. «Блистающий» встретил его форштевнем.

– Все. Уходим домой, – устало произнес Тилис и, уступив кому-то румпель, медленно сошел по трапу вниз.

Он знал уже: там, внизу, его ждет такое зрелище, от которого содрогаются и самые закаленные души.

Цена победы

– Похоже на то, что мы спрятались от иркунов в логове тролля, – подытожил Фаланд. – Аркон и Гэро мы спасли, зато чуть не погубили Верланд. А вместе с ним погибло бы все Древо. Если бы не Дароэльмирэ…

– Я бы ничего не смог сделать, если бы не Тилис, – честно признался Дароэльмирэ. – Слишком уж далеко было.

– Ладно, не перехваливай, – махнул рукой Тилис. – Что смогли, то и сделали. Если б кто мог – сделал бы лучше, да его рядом не было.

– Вот только чего тебе это стоило! – Дароэльмирэ указал на перевязанную голову Тилиса.

То ли от страшного напряжения сумасшедшей гонки, то ли от чего-то еще – но у него открылись сразу две старые раны: та, что нанес ему когда-то гнуснейший из порченых людей, и другая, легшая поверх первой два года спустя на вздорной дуэли.

– Ты лучше спроси, чего это стоило ребятам! – возмутился Тилис. – Семерых на руках из трюма вынесли! И это с одного «Блистающего»!

– Двое сегодня ночью умерли, – добавил Кэрьятан. – Остальным к утру вроде бы стало немного легче.

– Давайте лучше подумаем, чем это грозит Древу, – попытался перейти к делу Фаланд. – Осколок засел в мировых плетениях Верланда. А если Верланд погибнет – нам конец. Мидгард на него опирается, мы все это знаем. Но по крайней мере мы не умрем рабами Бездны. И то неразрушимое, что делает нас нами – уйдет все-таки не в Бездну, а в Сад. По-моему… Фаланд немного помолчал, собираясь с мыслями, – по-моему, это не самое страшное, что могло бы быть. Но еще одна такая победа – и нам останется только Битва Битв. Дароэльмирэ, ты, кажется, прошлый раз говорил, что те миры, где колдуны открывали Пути в Бездну, будут непременно поражены осколками?

– Оо! – простонала Хириэль. – Ну конечно! Ведь по такому Пути в год Орденской войны Митрандир из Верланда ходил!

– А тархили ирхивэ! – крепко выругался Фаланд. – Силанион! Что же ты ничего не сказал? Ты же глава всех Странников, ты обязан был знать!

– Забыл! Забыл, как распоследний новичок! – Силанион в отчаянии закрыл руками лицо.

– Подождите. Как я понимаю, все произошло из-за того Пути, который мы не закрыли, – произнес старик с длинной седой бородой. – А если его переисполнить в другое место и освободить осколок?

– Нет, Бассос, это не годится, – возразила Хириэль. – Переисполнить его мы, наверное, сможем, тебе виднее, ты же Мастер Путей. Вот только куда? В Нирву? Знаешь, по-моему, Стражам Нирвы такой подарок тоже ни к чему. Если уж браться за этот Путь, то его надо не переисполнить, а закрыть. А осколок разбить на куски и убрать.

– Замусорить Верланд? – Фаланд с сомнением покачал головой.

– Я же говорю: разбить на части и убрать.

– Да, но для этого потребуется не одна сотня лет. А есть ли она у нас?

– Не знаю пока, – честно призналась Хириэль. – В Верланд сейчас пошел Ридден. Он должен это выяснить. Но в лучшем случае он вернется только завтра.

– Хорошо, – согласился Фаланд. – А если все-таки он выяснит, что этих нескольких столетий у нас нет?

Входная дверь с шумом распахнулась. На пороге стоял мужчина, настолько широкий в плечах, что, казалось, эта дверь слишком мала для него. Но лицо его было бледным, огромные мускулистые руки не находили себе места, а в темных расширенных глазах метался пережитый кошмар.

– Ридден! – ахнула Хириэль. – Что случилось?

– Все. Поздно, – медленно произнес Ридден. – Верланд уничтожен Темным Пламенем.

Темное Пламя, или Крестовый поход идиотов

– Блестящая победа доблестной российской ар… хр… – фраза оборвалась на полуслове.

Ингвэ покрутил настройку, но не смог поймать ничего, кроме треска и шума.

– Да плюнь ты, государь, на этот приемник, он нашей эпохе несозвучен, – иронически предложил Митрандир. – И вообще, ну их всех вместе с их липовыми победами!

– Почему липовыми? – удивленно спросила Лусиэн.

– А потому, что после блестящих побед не меняют министра обороны четыре раза за полтора года. Это во-первых. Во-вторых, мне что-то не верится, что один десантный полк может взять такой город за полчаса. Я же сам был десантником, в конце концов. Я же знаю, сколько потребовалось сил и крови, чтобы взять Кабул. А если кто-то врет в одном – значит, он врет во всем. И вообще, победа создается не в бою, а в мирное время. А мы в мирное время пустили свою страну в распыл, и если что сделали качественно, так вот именно это. Ну и откуда при таком раскладе возьмется блестящая победа? Из гнилого воздуха, что ли?

Митрандир саркастически хмыкнул.

– А, кстати, что это мы обсуждаем здесь всякую дребедень? – неожиданно спросил он. – А не выпить ли нам за здоровье государя и его… это… августейшей супруги? А то, может, и покрепче чего-нибудь найдется? Черт с ним, с приемником, сломался так сломался!

Митрандир не знал и не мог знать, что всего несколько минут назад в московское метро торопливо вбежал мужчина лет сорока без особых примет, только что забывший в троллейбусе свой чемоданчик – небольшой, но очень тяжелый.

Троллейбус проехал еще метров двести. Потом в «забытом» чемоданчике сработала какая-то механика, замкнулись два посеребренных контакта, и центр Москвы мгновенно исчез в пламени и грохоте ядерного взрыва.

Две минуты спустя начальник Генерального Штаба, успев понять только одно – биармийские террористы нанесли ядерный удар по Москве – открыл другой чемоданчик, тот самый, о котором многие слышали, но никто и никогда не видел в действии.

Через тридцать четыре минуты после взрыва стратегические бомбардировщики, сбросив свой груз на биармийскую столицу, круто развернулись и пошли на снижение, набирая скорость.

Через сорок одну минуту в старинном особняке на противоположной стороне земного шара пожилой человек в строгом костюме с усилием произнес:

– Люди, способные сбрасывать атомные бомбы на свои же города, тем более способны сделать это и с чужими. Мне тяжело было принять это решение, но все же я поступаю так, как мне подсказывает моя совесть и мои понятия о добре и справедливости. Россия должна быть стерта с политической карты мира!

И по обе стороны океана – сначала по одну, а несколько минут спустя по другую – из глубоких бронированных шахт вынырнули тупорылые тела баллистических ракет.

Города вспыхивали, как свечи. Горело все, что могло гореть – дерево, пластик, асфальт, арматура. Тысячи исполинских костров сливались в один, и колонны пламени с торжествующим ревом устремлялись вверх, замазывая черной сажей небо и солнце. А вокруг порхали ночными мотыльками столбы, крыши, автомобили, вагоны – и тут же истаивали во всепожирающем пламени. В реках бурлили струи кипятка. Земля раскалывалась под чудовищными ударами, хороня заживо тех немногих, кто пытался пересидеть катастрофу в ее толще.

Пожрав все, что могло служить ему пищей, огонь умирал, и воцарялась Великая Тьма. И это было кощунственно похоже на гайдновскую «Прощальную симфонию», ту самую, где музыканты, доиграв свои партии, один за другим гасят свечи и уходят…

Свечи гасли. На Земле становилось все просторнее. Россия была стерта с политической карты мира.

И все остальные государства – тоже. Даже те, на которые не упало ни одной бомбы, все равно были обречены.

Токио и Шанхай, Мадрас и Бомбей, Рио-де-Жанейро, Гавана, Кейптаун – все, все они будут сметены невиданными доселе ураганами. Тяжкие удары землетрясений уничтожат тех, кто далек от моря. Лютые морозы убьют тропические леса. А те, кого не погубят ни холод, ни голод, ни жажда, ни радиация – умрут от страха и отчаяния.

Храм Сергия Радонежского корчился в пламени. Раскачиваемый огненными смерчами, мерно гудел бронзовый колокол.

Бамм! Бамм! Бамм!

Не на молебен он созывал. Ибо много служили молебнов, но это не помогло.

Бамм. Бамм. Бамм.

И не было под колокол венчания Агнца и Невесты Его. Ибо не в храме сочетались он, но в Духе и Истине. А те, другие, торопливо приготовившие себя – Агнец даже и не взглянул на них. Ибо те, кто называл себя апостолами, были лжецы, и церкви их суть собрания нечестивых.

Бам… Бам… Бам…

Раскаленный колокол звучал все глуше и глуше. Все, что он еще мог – это отпеть себя. И он пел, пел, пел, все более и более накаляемый адским огнем, пока, наконец, не разбился вдребезги, упав наземь с двенадцатиметровой высоты.

Все горело, рушилось, гибло. Все проваливалось в пустоту форм, давно уже лишившихся бессмертной своей сущности.

Да не будет!

– Смотрите! Падающая звезда! – радостно засмеялась Луинирильда, глядя в окно.

– Загадай желание! – толкнул ее в бок Митрандир. – Ого! Еще одна! И еще! Да какие яркие!

– Метеорный дождь? Сегодня? Да ведь этого не может быть! – Хугин, поперхнувшись чаем, торопливо схватил ватник и выбежал на крыльцо.

– Побежал звездочет звезды пересчитывать, – усмехнулся Митрандир. – Вот ему зимой тут будет раздолье! Таких звезд, как тут, над городом никогда… Эй! Кто там стол трясет? А…

Из-за горизонта быстро и плавно поднималось гигантское облако, полыхающее нестерпимо ярким огнем.

– Это же… – Митрандир, задохнувшись от ужаса, метнулся к противоположному окну, несколько секунд оцепенело смотрел в него, затем, будто очнувшись, схватил шапку и помчался на улицу, забыв закрыть дверь.

Когда-то, еще в детстве, он обломал головки у целой коробки спичек и засунул их в жестяной калейдоскоп вместо стекляшек. То, что он тогда увидел, запомнилось ему на всю жизнь. Костры, факелы, протуберанцы, кометы чертили свои причудливые пути, сходясь и вновь распадаясь в феерическом танце Огня.

Вон там, на востоке, полыхнул Корчев. Чуть дальше и ближе к северу – Пошехонск. А вон еще, и еще, и еще! В огненном калейдоскопе вспыхивали все новые и новые спички. Длинные тени перекрестили снег во всех направлениях. И каждый незатененный клочок полыхал так, что смотреть на него было невозможно.

А там, на западе, высоко в черном небе вырастал еще один ярко-огненный гриб – погребальный костер Тьмутаракани…

Женщины плакали в голос. Митрандир, не мигая смотрел в адское пламя, и по его щекам текли слезы. Больно видеть, даже издали, как горит дом, где ты провел много дней и ночей – пусть даже он и не принадлежит более тебе…

Облака, медленно угасая, становились черными. Зловещее багрово-алое зарево, охватившее добрых две трети неба, освещало их снизу. Земля все еще продолжала подрагивать, и из-за горизонта доносились далекие громовые раскаты.

– Если ветер переменится, нам конец, – почти спокойно произнес Ингвэ.

Митрандир вскинул голову. Ветер дул с юга, относя радиоактивные облака прочь от Воскресенского.

«А если не переменится, значит, еще поживем? – мелькнуло в его голове. – Да нет же, это… А, собственно, почему?»

– А я… так мечтала… ребеночка… хоть на руках подержать… – продолжала всхлипывать Лусиэн.

Митрандир огляделся. Да, все правильно: шесть мужчин и шесть женщин. Самая старшая – Галадриэль, ей тридцать четыре. Черт возьми, это возможно! Но… Нет. Нельзя. Надо продолжать игру. Не знаю почему, но надо. А тогда… тогда… это должен сказать Ингвэ!

А Ингвэ… вот он, обнимает Лусиэн, стараясь ее успокоить. И венец при нем, это так и надо. Все правильно.

– Государь! – обратился Митрандир к Ингвэ. – Мы, шестеро мужчин и шестеро женщин, пришли на эту землю, чтобы жить на ней своей жизнью. Да вот видишь, как получилось, – он выразительно посмотрел на алое зарево в стороне Тьмутаракани, – возвращаться нам больше некуда, все пути назад отрезаны. Скажи, государь, что нам теперь делать?

Ингвэ выпрямился, и в свете далекого пламени тускло сверкнул всеэльфийский венец.

– А разве что-то изменилось? – спросил он. – Разве это не мы говорили сами про себя: «Нам нечего более сказать глухой стене, будем жить по-своему, а до судеб цивилизации нам нет дела»? Разве не для этого пришли мы на эту землю?

Утри слезы, Лусиэн: тебе подобает хранить достоинство, даже если на твоих глазах погибает весь мир. Но мы-то ведь живы! Слышите? Мир не погиб, пока живы мы! По этим улицам еще дети будут бегать! Слышите – НАШИ ДЕТИ! И внуки, и правнуки! Что? Думаете, не справимся? Справимся. Керосин кончится – будем лучину жечь! Хлеба нет – картошкой обойдемся! Скотины нет – охотой мясо добудем! Лопнула цивилизация – туда ей и дорога, будем жить своим домом, только и всего. Была игра, теперь она станет жизнью. А жизнь… – Ингвэ помолчал, собираясь с мыслями, – а жизнь, я знаю, не умрет никогда!

Первая ночь Катастрофы

В ту же самую ночь Лусиэн тихо проскользнула вслед за Ингвэ в его дом.

– Я с тобой, – тихо сказала она. – Я не хочу уходить. Не отпускай меня. Слышишь?

И, обняв его за шею, она быстро зашептала:

– Мы ведь правда поженились? Правда? Я теперь совсем-совсем твоя? Да? Только не прогоняй меня. Не надо. Пожалуйста! Я так ждала…

«С самого утра», – отозвался в уме Ингвэ саркастический голос из чужой, прежней, давно прожитой жизни. Но Ингвэ не обратил на него внимания. Его рука осторожно легла на непокрытую голову Лусиэн и нежно погладила сначала волосы, потом плечи, спину…

Спустя небольшое время они лежали рядом, обессиленно дыша, и во тьме неосвещенной комнаты перед их глазами мягко плыли ало-оранжевые круги.

– Я, наверное, очень страшная? – немного смущенно прошептала Лусиэн. И в ее словах прозвучало совсем иное: что, что скажешь ты, мой любимый, увидев меня вот такой?

– Ты красивая, – прошептал в ответ Ингвэ и нежно коснулся ее голого плеча. – Ты очень красивая. Ты самая замечательная, я таких еще никогда не встречал. Ты… – Лусиэн попыталась было возразить, но Ингвэ поцеловал ее в упругие губы, и стало тихо-тихо…

– Эй, Азазелло! Валандиль! – зычный голос Митрандира перекрыл внезапно раздавшийся под самым окном оглушительный треск. – Забирайте и тащите в штабель. Да не забудьте его потом накрыть, а то еще дрянь какая-нибудь выпадет.

– Что это? – испуганно вздрогнула Лусиэн, прижимаясь к Ингвэ.

– Да ничего, все нормально, – улыбнулся тот. – Это Митрандир с ребятами заборы на дрова рушит. Правильно делает, – добавил он после небольшой паузы. – Зима теперь затянется, любое полено дорого будет.

– А что такое, он говорит, может выпасть?

– Радиоактивные осадки, вот что. Ох, боюсь, они и в самом деле выпадут. Ну, ничего, ничего, лапонька, спи спокойно, я с тобой, – и Ингвэ снова нежно погладил Лусиэн и накрыл ее одеялом.

В ту же самую ночь Хугин, не в силах заснуть после всего происшедшего, сел за стол и при тусклом свете заправленной скверным жиром лампады открыл толстую общую тетрадь.

«Сегодня – первая ночь Катастрофы, записал он. Первая и самая длинная, ибо рассвета теперь не будет, по крайней мере, в течение нескольких месяцев: пепел и сажа от сгоревших городов закроют солнце всерьез и надолго.

Но солнце есть – в этом невозможно усомниться. И оно снова взойдет, когда очистится небо. А пока мы должны пребывать во Тьме, как пребывают в ней семена, помещенные в почву. Если семя таит в себе образ Древа – оно прорастет и станет им. Если нет – то оно приобщится смерти без Воскресения. Так же и мы. Нам важно понять, что мы здесь не просто заборы ломаем или дрова пилим…»

Хугин поднял голову. За окном снова раздался звук пилы: Азазелло с Валандилем продолжали свою работу.

«Нет, все гораздо глубже, – Хугин писал крупным, размашистым почерком, торопясь передать бумаге кипящие в его мозгу мысли. – В условиях тотальной катастрофы разума мы спасаем идею Человека и извлекаем из этого неутомимое мужество возрождений. И так ли уж важно знать, отчего произошла Катастрофа и кто в ней виноват?

Вопрос об ответственности имперских властей, их заплечных дел департаментов, политических партий вместе с их лидерами – вопрос об их ответственности за все свершившееся уже не имеет смысла. Но не ответственны ли мы сами – и погибшие, и живущие – за то, что сделали с собой, страной и миром?

За искажение и предание проклятию бытия наших же предков?

За то, что встали спиной к живому, а лицом повернулись к мертвым железкам?

Позавчера я видел у Торонгиля его реторту. Он называет ее «виртуальным миром». Действительно, общего много: ртуть то испаряется, то вновь оседает на стенках, то окисляется, то восстанавливается, но все время остается ртутью.

Точно так же и душа человека то восходит к небу, то вновь спускается на землю, но остается само собой. Это – главное. Кто перестал быть самим собой, тот стал никем. Он ходит, говорит, откликается на свое имя, будто живой, но он – мертв. Он уже не человек. Он – рабочий, крестьянин, интеллигент, патриот, демократ, кто угодно, но – не человек. Это робот, голем, антропоморф – но не более.

А самое страшное, что таких – большинство. Даже сейчас, когда многие из них наверняка уже погибли. Да что там – погибли, они же и до того были все равно что мертвые. Проснулся, встал, сходил в уборную, поел, поработал, вернулся, опять поел, выпил, с женой поругался, заснул, проснулся встал… И так сорок лет подряд. Это – не люди, это – машины. В них живой души нет и никогда не было. Они со всех сторон окружены машинами. Они ездят на машинах, смотрят машины, слушают машины, играют с машинами. Их дома, их города – это тоже машины, машины для жилья. Да и сама их цивилизация – это машина, только очень большая.

Мир, живущий внутри машины, неотъемлемо от нее, только благодаря ей… Да ведь это же именно и есть виртуальный мир!!»

Хугин остановился, пораженный еще более страшной мыслью.

«Но тогда… тогда получается, что Катастрофа была неизбежной?

Да. Конечно! Она могла быть ядерной, экологической, демографической, эпидемиологической, какой угодно – но она все равно произошла бы. Виртуальный мир разрушился не случайно, не из-за чьей-то ошибки или действий безответственных политиков – а просто потому, что он – виртуальный! Он неспособен существовать вне машины! А все машины рано или поздно ломаются. Вот и все.

Хорошо, а если бы она не сломалась? Если бы она и дальше работала?

А, собственно, что означает – работала? Какую функцию исполняла цивилизация, как машина?

«Обустроить мир», «сделать его удобным для проживания» – извините, но все это романтические бредни. «Обустроить» – это значит разрушить естественную природу и заменить ее искусственной. А искусственная природа разрушает нас. Разрушает потому, что изначально запрограммирована на решение одной-единственной узкоутилитарной задачи: удовлетворить всевозрастающие потребности человека любой ценой и немедленно. И если бы машина и дальше работала исправно, иными словами, если бы мы и дальше разрушали мир, а созданное нами разрушало бы нас, то в конце концов не осталось бы ничего. Все было бы разрушено. И все неминуемо кончилось бы Катастрофой. Даже, наверное, еще худшей: тогда заведомо не уцелело бы ничто живое. Вообще ничто не уцелело бы.

А сейчас? Уцелеет ли после Катастрофы жизнь? Выживет ли человечество? И если да, то как?

Не знаю.

Да, наверное, это никто и не может знать. А отвечать на этот вопрос придется нам.

Но не словами.

Жизнью.

Удастся ли нам это? Не знаю. Но если нет – то, по крайней мере, нам светил первый восход над Куйвиэнэни. А им – грошовые электрические лампочки в сто свечей».