Текст книги "Время ушельцев (СИ)"

Автор книги: Сергий Филимонов

Расторжение брака

– Послушай, что это такое? – спросил у Хириэли Эленнар, протягивая ей густо исписанную бумагу. – Слова вроде бы понятные, какая-то женщина о чем-то просит, а о чем – не понимаю.

Хириэль равнодушно скользнула глазами по строчкам.

– «Фактически брачные отношения прекратились с 31 августа с. г., когда гр. Косорылов, пропив холодильник и телевизор, издевательски нарисовал на стене их изображение…» – прочла она вслух. – По здешним меркам ничего особенного. Заявление на развод.

– А что такое «развод»? Не понимаю.

– По-фаэрийски… гм, у нас даже и понятия такого не существует. Приблизительно можно, наверное, перевести так: «развод» – это развоплощение семьи.

– Что? – изумился Эленнар. – У здешних людей такие обычаи?

– Ну да.

– Да они хоть понимают, что творят? Это же разрушение всего рода, всей его общности, всех связей! Это же как братоубийство – на всех потомков падет проклятие!

– А ты объясни это им, если тут еще кто-то жив. Только сначала найди в русском языке такие слова, – саркастически усмехнулась Хириэль.

– Между прочим, – добавила она немного спустя, – лет двадцать пять тому назад здешние правители повторяли трижды в день, что ихнее государство – это единая семья свободных народов. Потом другое придумали: не надо нам единой семьи, давайте ее развоплотим и преобразуем из семьи в содружество. Глупость сделать долго ли? А когда вместо содружества у них получилось совражество…

– Ну конечно! Как могло быть иначе? – продолжал возмущаться Эленнар. – Ведь это же самое естественное свойство семьи: не давать отделяться от себя!

– Угу. И вражда к тому, кто отделился. Одного этого довольно, чтобы разрушивший семью был проклят. Если, конечно, ему это удастся, – ядовито добавила Хириэль. – Ты же знаешь, что такое обряд Меча и Чаши. «Путь наш один на двоих, меч один на двоих и чаша одна на двоих», – процитировала она. – Даже если мы захотим расстаться, мы не сможем. Нас с тобой даже смерть не разлучит, мы все равно потом найдем друг друга. Ну, не в Мидгарде, так в Арконе, не в Арконе, так еще где-нибудь, но найдем обязательно. Как вот сейчас нашли через два мира. Ты что же думаешь – Предназначение можно разрушить такой вот бумажкой?

Со стороны это могло показаться абсолютно бессмысленным, но Эленнар понимал ее отлично. Те, кто создан друг для друга, встретятся обязательно, даже если между ними лежат сотни мертвых миров. Ибо так предречено было от Начала Времен, и никто не волен это ни изменить, ни отменить.

– А если у двоих может быть Предназначение, почему его не может быть у целого народа? – продолжала Хириэль. – Разве не может быть семьи народов? И чтоб все друг друга поддерживали? Что, люди на это неспособны? Мы же вот – можем! Или нас другой бог сотворил? А может, Он именно этого и хотел от них! А когда понял, что этого как раз Он от них и не дождется… А, что уж теперь! – Хириэль безнадежно махнула рукой.

Уже трое суток они сидели в тесном подвале сгоревшего дома на южной окраине Тьмутаракани. Как им удалось проникнуть сюда – это, пожалуй, было бы слишком долго объяснять. Да навряд ли это и важно.

Ведь Магия Путей – это тоже наука, и, как все науки без малейшего исключения, требует немалых знаний и усилий. Бывают, конечно, и такие «маги», которые, заучив пяток-другой заклинаний, творят липовые чудеса на потеху базарной толпе. «Публика – дура» – вот первый закон этой магии, и второй, и все последующие тоже. Но такие понятия, как триализм материи-сознания-энергии, бесконечно-пространственный мировой континуум, всесвязность мира, связность и связанность человека в нем – все это надежно преграждает базарным магам путь на территорию Магии Пентамической. А тот, кто преодолел эти барьеры бессонными ночами и кровью сорванного сердца – такой человек на наивные вопросы непосвященных обычно отвечает так:

– Долго рассказывать. Да это и не важно.

И лишь немногие имеют дар излагать Начала простым и понятным языком, не искажая и не профанируя их. И, если бы при том разговоре, который я воспроизвел в начале главы, присутствовал один из этих немногих – он сказал бы, что всесвязность мира проявляется, в частности, и в том, что души всех живущих связаны каждая с каждой астральным шнуром, незримым, но чувствуемым.

Между родными, друзьями и любящими такие шнуры прочны и надежны необыкновенно, и, пользуясь ими, даже очень неопытный маг может многое.

Именно по такому шнуру проскользнули в мертвую уже Тмутаракань Хириэль и Эленнар. Но в окрестностях Бездны, а тем более в мире, пораженном ее осколком, все Пути ведут к одному, а приводят – в другое.

Выбраться из подвала они могли. И даже пытались. Но всякий раз нестерпимый жар Темного Пламени отбрасывал их прочь от города.

В первый день оно бушевало так, что им даже не удалось выбраться наружу. Хириэль чуть было не поплатилась за эту попытку своими роскошными волосами – они сразу же начали потрескивать и курчавиться. Но хуже всего был неслышимый вопль невыразимого животного ужаса тысяч погибающих в огне, полоснувший ее по душе сверху донизу, да так, что потом она целые сутки просидела в подвале неподвижно, разглядывая неизвестно как попавшую сюда детскую игрушку – деревянного раскрашенного Буратино.

«Ребенок мертв, а его игрушка цела. Ребенок мертв, а его игрушка цела», – эта противоестественная мысль билась у нее в голове все время, пока, наконец, не вырвалась отчаянным усилием из разбитой колеи.

– А его игрушка цела. Цела. А ребенок мертв. Надо похоронить, – сказала она вслух, и что-то радостное колыхнулось в самом сердце ее сердца: это уже была мысль о действии.

– Пойдем, – кивнула она Эленнару, поднимаясь по лестнице. И, выйдя на разрушенную улицу, запела фаэрийский погребальный гимн…

 
Тело омыто водою,
И на земле разложен костер,
И огонь пожрет форму,
И в воздухе развеется пепел,
И Хранитель Мертвых примет душу твою,
Дабы воплощена она была заново.
Не бойся, ибо нет смерти.
Есть лишь конец воплощения,
Ибо кто любит – не покидает,
Кто уходит – тот возвращается,
Кто умирает – тот возрождается в новой жизни…
 

Ветер кружил у ног Эленнара лист бумаги – то самое заявление, в котором гражданка Косорылова просила расторгнуть ее брак с мужем-пропойцей. Эленнар машинально нагнулся, поднял его и спрятал под куртку.

Он не слишком понимал, что в нем написано. Но главное он чувствовал: если он поймет, что такое «расторгнуть брак», он поймет и другое.

Он поймет, отчего произошла Катастрофа.

Машина

– А, что уж теперь! – Хириэль безнадежно махнула рукой. – Ты же знаешь, произнесла она после небольшой паузы, – мне почему-то хочется пробраться в город. К своему дому. Не знаю почему, не знаю как, но это нужно. Очень нужно.

– А чем это грозит, ты знаешь? – спросил Эленнар.

– Да. Но я должна это сделать.

– Для чего? Мы же не сможем воскресить мертвых, да это и нельзя.

– Здесь есть живые.

– Порченые. А остальные – мертвы или скоро умрут.

– Значит, мы не должны этого допустить! – неожиданно твердо заявила Хириэль. – Ты же знаешь закон: мир жив, пока в нем живы Хранители.

– Ты хочешь их найти?

– Да. Раз мы попали сюда, значит, это нужно.

– Мы наберемся Темного Пламени, – спокойно возразил Эленнар.

– Пойдем так, чтобы не набраться. Здесь есть подземные ходы. Канализация, водостоки, – прибавила Хириэль по-русски.

Нагнувшись, она подняла с пола деревянного Буратино и положила его в свою сумку.

– Пригодится, – пояснила она. – Подарю потом какому-нибудь малышу. Постой! Ты слышишь?

Эленнар прислушался. Из-за стены доносился машинный грохот – пока еще далекий, но явственно различимый.

– Бросай все и живо наверх!

По полуразрушенной лестнице они поднялись в то, что еще три дня назад было вторым этажом. Темень была непроглядная, но где-то в городе все еще продолжал гореть пробитый газопровод, и колеблющиеся языки огня более или менее освещали бывшую улицу.

А по улице…

Эленнару в первое мгновение показалось, что прямо на него ползет стальная черепаха размером с небольшой дом. Но, справившись с собой, он понял, что нет, все-таки раза в три меньше. И все равно ничего подобного Эленнар никогда не видел и даже представить себе не мог.

Но Хириэль в этом мире родилась и выросла. До того, как стать женой Эленнара, она жила в этом городе. И, как все без исключения дети Земли, она знала, что стальное чудище называется танком.

Эленнар не знал этого. Но и он, и Хириэль были Странниками Восходящей Луны. А Странникам иногда приходится встречаться с тварями куда более страшными, чем одиночный танк без сопровождения пехоты. И вступать с ними в бой. Один на один. И побеждать. Почти всегда.

А машина – это всего лишь машина. Бывают, конечно, выдающиеся мастера вождения. Но ощущать машину так, как зверь ощущает собственное тело – на это не способен практически никто.

– Сколько их там? – спросил Эленнар.

– Четверо. Порченые. Сидят под броней и думают, что могут никого не бояться. Смотри. Видишь спереди выступ, вроде фонаря?

– Вижу.

– Это… ну… его глаз. Понимаешь?

– Понимаю.

Хириэль сняла плащ, аккуратно свернула его и ловко прыгнула из окна вниз – прямо на броню. Ухватившись за длинный ствол пушки и тем удержав себя от падения под гусеницы, она быстро накрыла плащом прибор наблюдения. Танк вздрогнул и остановился.

– What's… khrr… – механик-водитель высунулся наружу чуть – ли не по пояс и тут же осел вниз под ударом кинжала. Выдернув оружие из уже мертвого тела, Хириэль наудачу, никуда специально не метя, направила клинок в поем люка, и по лезвию зазмеились голубые молнии, разя и уничтожая внутри все, что еще могло сопротивляться.

Эленнар оставался наверху. Больше всего на свете он хотел бы быть рядом с Хириэлью. Но это было невозможно – для двоих там не хватило бы места. И, не имея возможности помочь своей любимой, он изо всех сил мешал врагам, опутывая их мозги и руки заклятьями оцепенения, страха и ужаса.

Через несколько мгновений все было кончено.

– Залезай сюда, – махнула рукой Хириэль, выглядывая из башни. – И помоги выбросить вон все это мясо.

Под «мясом» разумелись трупы. Слова этого Странники не любят. Тем более «мертвые» или, того хуже, «убитые». Психика не может смириться с убийством. Даже порченых. И защищается, как может. Вот оттого и появляется этот жутковатый эвфемизм – «мясо».

Эленнар знал это – и потому спросил лишь об одном:

– А ты умеешь управлять этой колесницей?

– Не так уж это сложно. Ее же делали люди и для людей. Так что разберемся, – уверенно ответила Хириэль.

На самом деле она понимала, что все совсем не так просто. Где у танка газ, а где тормоз – она не имела даже приблизительного понятия, только слышала краем уха, что вместо руля там какие-то рычаги, и, что если левый рычаг сильно потянуть на себя, то со временем повернешь налево.

«А, может быть, и направо, иркун его знает, – подумала она. – Хорошо еще, что они не успели заглушить двигатель, я бы его точно не запустила. Ладно, хоть в канализацию лезть не придется».

Проницание

– А я утверждаю, что Верланд жив! – опираясь обеими руками на стол, Тилис смотрел прямо в лицо Риддена. – И Хранители там живы. По меньшей мере один. Да, Хириэль там исчезла. И Эленнар – тоже. Но они же не Хранители Верланда! Не могут они удержать его от падения, и никто из нас не может. Потому что для того, чтобы быть Хранителем мира надо хотя бы в этом мире иметь постоянное воплощение.

Тилис мрачным взглядом обвел карнен-гульский Зал Совета.

– А все-таки: откуда известно, что в Верланде есть Хранители? – поинтересовался Фаланд тоном адвоката, выискивающего несообразности в показаниях свидетелей обвинения.

– Восемь лет назад, – спокойно и твердо ответил Тилис, – я вывез последнего Хранителя из одного окраинного мира. Через сто биений сердца мир этот перестал существовать. Он схлопнулся у меня за спиной, понимаешь, Фаланд? А от воспламенения Верланда уже трое суток прошло. А Мидгард жив, значит, и Верланд тоже, только оттуда все Пути закрылись.

– Пока жив, ты прав, – кивнул Фаланд. – И Хранители там пока живы. А что будет через месяц?

– Хириэль ушла туда, чтобы это выяснить, – произнес молчавший до того Ридден. – Вы же все видели ее записку!

– Верно, видели, – согласился Фаланд. – И там указан срок возвращения: трое суток. Они уже на исходе. Значит, мы должны… Впрочем, нет. Пусть посвященные скажут сами, я не хочу ни на кого давить.

– Великое Проницание, – произнес Силанион. – По-моему, случай того стоит.

– А ты, Кэрьятан, что скажешь?

– Да! – кивнул Кэрьятан. – Но нам нужен Ткач.

– Я могу сделать это, – со своего места поднялась молодая женщина редкостной красоты. На ее волосах цвета темной меди матово поблескивал серебряный венец.

– Итак, – подытожил Фаланд, – третьей проницающей будет Тариэль, владычица Двимордена. А вопрошать буду я, и никому это дело, уж извините, не передоверю. Только, наверное, надо подождать до звезд. Верно, Силанион?

Силанион молча кивнул.

– А я хочу предложить еще вот что! – произнес внезапно светловолосый мужчина. Прищуренные глаза, красноватое обветренное лицо и холщовая куртка без пояса безошибочно выдавали в нем моряка. – Если вы в проницании получите хотя бы образ того места, где сейчас находится Хириэль, то я попробую пройти туда.

– А ты вернешься, Соронвэ? – с сомнением покачал головой Фаланд.

– Если я не смогу, – без всякой позы ответил Соронвэ, – тогда вообще никто не сможет.

Тысячи светил ночь зажгла в небе Мидгарда. И мерцала Ледяная Звезда, и стоял на страже Небесный Воин, и, размахивая Сетью, закованным в красную медь Кулаком угрожал ему злобный Фангли…

Но спокойно горели огни Серпа – три внизу и четыре вверху. На западе, у самого горизонта, распростерла крылья Бабочка. А посередине полыхала голубым пламенем звезда моряков – та самая, что указует им путь на Север…

Силанион долго созерцал ее. А потом глухим голосом, идущим, казалось, из самых глубоких подземелий башни, на верхней площадке которой стояли в круге пятеро магов, медленно произнес:

– Я готов.

Фаланд немного помолчал, обдумывая вопросы.

– Выживет ли Верланд? – спросил он.

– Нет! – коротко и резко ответил Силанион.

– С тем Верландом, который мы знали, уже покончено, – произнес Кэрьятан.

– Но то, что зовется концом, станет новым началом, – подытожила Тариэль.

– Все начинается заново, – задумчиво произнес Фаланд. – Но не есть ли это новое Кольцо Событий?

– Это не проявлено, – после долгой паузы сказал Силанион.

– И не может быть проявлено, ибо это в воле живущих, – откликнулся Кэрьятан.

– Все зависит от Хранителей. Выбор принадлежит им и никому более, прозвучал ответ Тариэли.

– Итак, Хранители живы, и даже не в слишком большой опасности, – подытожил Фаланд. – Я прав?

– Да! – откликнулся Силанион.

– Сейчас – да, но потом им может потребоваться помощь, – возразил Кэрьятан.

– Хириэль найдет их. Они должны справиться сами, – произнесла Тариэль.

– Где Хириэль и Эленнар? – внезапно и резко спросил Фаланд.

– Сталь! Вижу сталь! – ответил Силанион.

– Скорее стальной купол. Они внутри, – сказал Кэрьятан.

– Они внутри, – согласилась Тариэль. – Но я не знаю, что это. Но там вокруг горячий камень.

– Горячий камень? – воскликнул Фаланд. – Подземелье? Они в плену?

– Нет, они движутся, – ответил Силанион.

– Подождите! – оборвал его Соронвэ. – Представьте себе это место! Все представьте!

Он вошел в круг, встал в центре, взмахнул палашом, вычерчивая замысловатый магический иероглиф, и исчез.

– Вот и все, – нарушил молчание Кэрьятан. – Теперь только ждать, пока он не вернется.

Но бледный и растерянный Соронвэ уже вновь стоял на верхней площадке башни. Клинок его палаша был окровавлен.

– Соронвэ! – ахнул Фаланд. – Что случилось? Ты их видел?

– Нет. Не видел, – глухо ответил Соронвэ. – Я попал в подземелье, и там были какие-то порченые люди. А Хириэли я не видел. И Эленнара не видел. Кто-то из этих порченых истошно завопил, я его рубанул по лицу и бросился в какой-то коридор. Тут начался вой, откуда-то выбежали еще люди, и все с оружием. С запрещенным. Ну… – Соронвэ перевел дух и продолжил уже несколько более связно, – я метнулся в какой-то зловонный чулан. Там еще в углу была белая чаша. И запах, как будто иркуны на пол гадят. А те порченые, слышу, уже все комнаты подряд обшаривают. Ну, я не стал дожидаться, пока меня найдут, заперся изнутри на задвижку и начертил знак Обратного Пути.

– Где ты был? – быстро спросил Фаланд. – В подземелье? Ты окна там видел?

– Постой, Фаланд, давай по порядку. Окон я там не видел, это действительно подземелье, и, скорее всего, очень глубокое. Стены чугунные, потолок – тоже. Но ни Эленнара, ни Хириэли там нет. И, по-моему, их там никогда и не было.

– Но в таком случае где же они? – обращаясь более к самому себе, спросил Фаланд.

Четыре танкиста… и ни одной собаки

– Смотри, смотри! Памятник! – крикнул Эленнар.

Огненный шторм превратил дома по обе стороны улицы в кучи раскаленного шлака. Но черный базальтовый обелиск, прямой и узкий, как лезвие трехгранного штыка, по-прежнему возвышался посередине.

– Партизанская улица! – ахнула Хириэль, с усилием налегая на левый рычаг. – Поворачиваем!

Партизанская… Берзиня… Рокоссовского… Хириэль не узнавала знакомых с детства мест. Все было переломано, искорежено, сожжено, и лишь немногие уцелевшие приметы – базальтовый обелиск, угол бетонного забора, посиневшие от огня рельсы подъездных путей Института ядерных исследований – могли еще указывать дорогу.

И повсюду валялись странные обугленные бревна. Толстые и короткие – сантиметров по семьдесят – они попадались на каждом шагу.

«Странно! – думала Хириэль. – Почему это столько бревен, а трупов нет?»

Внезапно она поняла, что это и есть трупы. Ей стало плохо, к горлу подкатил тошнотворный ком. Но надо было идти вперед – и Хириэль вновь прильнула к окулярам прибора ночного видения.

Проплыл мимо обгорелый остов «Старого замка». Чуть подальше еще один – когда-то это была школа. Высокие здания неподалеку защитили ее от ударной волны – и превратились в кучи тлеющего мусора. А то, что не рассыпалось вдребезги, уничтожил огонь.

Танк осторожно переполз через завал и остановился у разрушенного четырехэтажного дома.

– Ну что? – спросил Эленнар по внутренней связи. – Пойдешь?

– Пойду. А ты сиди на броне и смотри. Только маску надень.

Эленнару совсем не хотелось надевать на лицо ту резиновую морду, которую протянула ему Хириэль, но, справедливо рассудив, что она знает лучше, он подчинился.

Хириэль между тем уже поднималась по завалу. Третьего и четвертого этажей не было, они обвалились, и там, где когда-то была ее комната, теперь не осталось ничего.

Внезапно она остановилась. Фонарь в ее руке высветил между разбитых кирпичей погнутую люстру – покореженную, без плафонов, но такую знакомую… Сколько лет эта люстра висела у нее над головой!

Хириэль стиснула зубы, но слезы продолжали капать на противогазные стекла.

– Дура! Дура неповитая! – бранила она себя. – Ты что, в детство захотела вернуться, да? Да? Думала, вернешься, а твой дом стоит целехонький и ждет тебя? Да? А хрен-то! Хрен-то!

А слезы продолжали капать, и, казалось, где-то над головой зазвучал горький и светлый гитарный перебор…

 
Спокойно, дружище, спокойно,
У нас еще все впереди.
Пусть шпилем ночной колокольни
Беда ковыряет в груди,
Не путай конец и кончину…
 

Хириэль выронила покореженную люстру. Что это? Откуда? Ведь здесь же… некому петь!

А! Вот оно! Вентиляционная труба!

Сорвав противогаз, она крикнула в черную дыру:

– Эй! Где вы?

– Мы здесь! Здесь! – донеслось оттуда.

– Где «здесь»?!

– В подвале! Мы в подвале!

– Держитесь! Я сейчас! – крикнула Хириэль.

Ага, вот: относительно целый балкон. На него… оттуда в комнату… Боже правый! Нет-нет… не гляди… не стоит на это глядеть, лучше поищем дверь на лестницу… так, отлично. И лестница даже не очень разрушена.

Где находится вход в подвал – Хириэль помнила прекрасно. Не год и не два прожила она в этом доме, и ее ноги помнили здесь каждую ступеньку. Наверное, ей не нужно было бы даже и фонаря, что плясал сейчас в ее правой руке, если бы не… Стой!!

Лестничную площадку первого этажа прорезала насквозь зловещая трещина. Ступать на нее можно было бы только в самом крайнем случае.

А, впрочем… перила кажутся крепкими. Вот так. И вниз, в подвал. Мм! Ну что ты будешь делать!

Треснувшая лестничная площадка осела вниз и намертво зажала металлическую дверь. Ч-черт, всего какой-то сантиметр…

– Эй! В подвале! Вы живы? Я здесь! – крикнула Хириэль.

– Живы! – отозвались сразу два голоса.

– Отойдите в стороны! Будут брызги!

Хириэль вновь достала кинжал, и по клинку его зазмеились голубые молнии.

Так. Верхняя петля… теперь нижнюю!

– Эгей! А теперь толкните дверь чуть вперед и влево!

Металлическая створка со скрежетом отодвинулась в сторону.

– Алиса! Ты?!

– Дядя Костя! – ахнула Хириэль.

Уже не год и не два никто не называл ее детским именем. Да, наверное, и художника Седунова в последние годы все чаще называли Константином Михайловичем…

– А я так и знал, что кто-нибудь из вас за мной придет, – возбужденно говорил Седунов. – На чем приехали-то? На танке? Колоссально! С армии на танке не ездил. Катя! – крикнул он в глубину подвала. – Пошли ящик выносить! Вот как чувствовал, – продолжал он, обращаясь к Хириэли, – все картины неделю назад сюда вот, в мастерскую, перенес.

Полтора часа каторжного труда ушли на то, чтобы разобрать завал перед подъездом, вынести наружу громадный ящик с картинами и закрепить его на броне – в люк он не пролезал никаким способом.

– Ф-фу, славно поработали, – выдохнул художник, срывая с себя противогаз и захлопывая крышку люка. – Карта-то у нас есть? Гм… – задумчиво произнес он, вглядываясь в причудливое сплетение синих эллипсов. – Насколько я понимаю во всей этой тарабарщине, вот эта зона от радиоактивного заражения свободна.

– За-хо-лустово… Вос-кре-сен-ское… – прочла по складам Хириэль. Латинские буквы почему-то никак не желали складываться в русские слова. – Воскресенское?! Да ведь там же у Гали Иноземцевой был дом!

– Постойте! Иноземцева? – ахнул Седунов. – А Сергей Иноземцев, который осенью в деревню жить уехал, это, случайно, не ее родственник?

– Точно, это ее брат. Так они в деревню жить уехали?

– Ну да!

Хириэль кивнула и снова взялась за рычаги.