Текст книги "Время ушельцев (СИ)"

Автор книги: Сергий Филимонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Древняя и возвышенная магия

– Так это и есть Иффарин? – спросила Галадриэль, кутаясь в зеленый плащ. – Брр! Холодно!

– Пустынный климат. Резко континентальный, – извиняющимся тоном произнес Митрандир.

Почему-то принято думать, что в пустыне невообразимо жарко. Летом – да. Беспощадное солнце, раскаленный песок, мучительная жажда – все это так, и все это многократно описывалось. Но в тысячу раз страшнее пустыня зимой, когда огненный ад сменяется ледяным.

Плюс пятьдесят летом, минус пятьдесят зимой – вот что такое резко континентальный климат.

Но, на счастье иггдрасильцев, в октябре морозы все-таки еще не начинаются. Да и замок Сильвандир был совсем недалеко.

– Есть такое поверье, что магические кольца разрушаются в драконовом пламени, – говорил Фаланд, продолжая начатый сразу по уходе из Карнен-Гула разговор. – А предметы Пустоты вообще огня не выдерживают. Вот мы сейчас и попробуем.

– Вон на той горе, – Тилис указал рукой в сторону.

– А не слишком ли близко к озеру?

– Далеко тоже нельзя. Если Темное Пламя освободится и разбушуется, гасить его будет нечем.

– Хорошо. А что до кольца, – Фаланд вновь повернулся к Коптеву, – то оно, конечно, очень опасное, но все же это только копия. Кстати, довольно-таки неумело исполненная. Огонь она держит, это так. А чем этот ваш Мерлин руны вытравил?

– Не знаю. Кажется, азотной кислотой, – пожал плечами Митрандир.

– Так вот ее это кольцо и не выдержит. Иначе он бы не смог сделать надпись. Но это неважно, оно все равно сгорит. А вот что мы будем делать, если не расплавится чаша?

– Вот тогда и будем об этом думать! – резко прервал его Тилис.

Они уже поднимались на холм – скорее даже не холм, а базальтовую глыбу, выжатую в незапамятные времена на поверхность чудовищной силой подземного пламени. Тилис что-то крикнул и махнул рукой. Через мгновение над их головами парил гигантский оранжево-золотистый дракон.

– Дракон есть, – кивнул Фаланд. – А теперь давайте договоримся, кто куда встанет. Ты, Тилис, со своим зверем можешь только на Источник. Кто на Нирву? Ты, Хириэль?

Галадриэль вздрогнула, услышав слово, знакомое по книге, но спросить не решилась.

– Учти: тебе придется противостоять Тилису, – продолжал Фаланд. – Если не сможешь удержать выпущенные им силы, то от нас даже и пыли не останется. Я, пожалуй, возьму на себя Воплощение. Кто возьмет Сущность? Эленнар, ты? Имей в виду, дряни полезет много. А тебе, Норанн, остается только Форма.

Латунное кольцо и два обломка глиняной чаши уже лежали на черной базальтовой плите. Белое пламя вырвалось из пасти дракона, на мгновение окрасившись в зеленый цвет испаряющейся меди, но, охватив разбитую чашу, метнулось к звездам ало-оранжевыми сплетающимися струями. Как будто сам Плутон, огненноглазый бог смерти и разрушения, Завершающий Пути и Пресекающий Судьбу, сошел на землю Иффарина во всей славе и мощи своей. И сквозь рев огня Галадриэли почудился громовой голос:

– Да не будет!

Пламя медленно угасало. Стал виден раскаленный спекшийся ком – все, что осталось от чаши и кольца. Сверкнула и тут же исчезла последняя несильная вспышка.

– Кончено, – прохрипел Тилис. – Пусть остынет. А утром я на всякий случай слетаю на юг и выброшу все это в море. Пойдемте ко мне, нам здесь больше делать нечего.

– А теперь давайте посмотрим на книгу, – сказал Фаланд примерно спустя час, допивая необыкновенно вкусный и ароматный чай с какими-то местными травами. – Ба! Да это же старая знакомая! Я же ее еще латинской рукописью помню! – довольно засмеялся он, листая страницы. – А на латынь ее перевели, если не ошибаюсь, с арабского. Правда, арабского оригинала я не видел. А потом, значит, ее этот Целлариус перевел на немецкий. Кстати, вы знаете, что cellarius по-латыни – келарь, то есть хранитель монастырских запасов? Хранитель древней мудрости в данном случае.

Ну разумеется, переводить на русский я ее вам не стану, – улыбнулся он, глядя в упор на Галадриэль, – но кое-какие неясности разъяснить могу.

– Прежде всего я хочу узнать: что такое «die Nirwa»? – спросила она.

– Нирва? Вопрос, что и говорить, о самой сути. Ursprung, Источник – это творческая, зиждительная сила мира. Ее еще называют Логосом или Словом. «В Начале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово», помните? – процитировал он. – А Нирва – это сила консервативная, сохраняющая в неизменности. Она противостоит Источнику. Взаимодействие этих сил порождает Творение. Источник воплощает сущность, и она обретает форму. Нирва ее хранит, но это не может длиться вечно. Форма, разрушаясь, освобождает сущность, и она уходит к Источнику для нового воплощения.

Итак: сущность вечна и устойчива всегда. Форма устойчива временно. А то, что скрепляет их вместе, зовется душой. Говорят, душа бессмертна, но это не так, она испаряется вскоре после смерти тела, как испаряется ртуть. Соль, по мысли алхимиков, символизирует тело, а сера – сущность, дух.

Далее. Ртуть можно сделать неиспаряющейся, заморозив ее или связав химически. Ну, хотя бы с той же серой. Соответственно, и душа может стать бессмертной через фаталистическое безразличие ко всему – нирвану – или через ее одухотворение, слияние с Духом, с Божеством. Средство для этого алхимики называли философским камнем. То есть он служит не для того, чтобы превращать свинец в золото, но для того, чтобы превращать одни состояния души в другие, желательные.

– Там еще говорилось о кальцинации неба, – напомнила Галадриэль.

– Ах да. Оба пути – путь богосотворчества и путь отречения, путь Источника и путь Нирвы – предполагают наличие связи с каждой частицей окружающего мира. Если такая связь нарушается, то это и есть кальцинация. В переводе с латыни – окаменение, обызвествление. Человек в состоянии кальцинации живет, расходуя свою сущность. В конце концов он ее лишается и становится пустой оболочкой.

В Земном Круге это явление уже давно приняло массовый характер. Еще Тихо Браге писал, что звезды исчезают с небосклона. Нет, конечно, они не гаснут, но люди не смотрят больше на них. Мир не желает знать ничего, кроме себя. И это и есть кальцинация неба. Чем это грозит – Хириэль уже видела и рассказывала.

И, кстати, я хочу добавить кое-что специально для странников из Тьмутаракани. Вероятно, не всем ведомо, что я много лет прожил в этом городе под именем адвоката Тоффеля. Суть последнего дела, которым я там занимался, вкратце такова.

В феврале 1989 года в лесу близ города был найден повешенный на ремне труп подростка. Потом еще, и еще, и еще… До определенного момента все эти факты списывались как самоубийства.

Однако настораживало единство метода. А самое главное – через месяц-другой после каждого найденного трупа где-нибудь вспыхивала кровавая резня. И, что характерно, ни одного уголовного дела возбуждено не было.

Я тогда написал письмо в одну бульварную газетенку, весьма падкую до сенсаций. И подписался закорючкой. А что мне еще оставалось делать?

Убийства вроде бы прекратились. Но в ноябре девяностого года начались вновь. Догадываясь о том, что это предвещает, я опять написал в ту же газету. В результате поднялся такой шум, что не реагировать на него было невозможно. Прошло немного времени, органы раскопали кое-какие обстоятельства из жизни одного из убитых, и… возбудили уголовное дело против его отца по статье сто седьмой.

– Что это за статья? – поинтересовался Коптев.

– Доведение лица, находящегося в зависимости, до самоубийства путем систематического унижения его личного достоинства. Наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

Так вот, его защитником на суде был я. Дело было шито белыми нитками – это я сразу понял. Но главное не это. Отец убитого парнишки передал мне его дневник и кое-какие письма. Там встречались весьма знаменательные фразы. Чего стоит, скажем, вот эта: «Два бога требуют жертвенного агнца. Юноша, не мальчик, своею волею идет навстречу их зову».

Понимаешь, Тилис? Если бы ты тогда, в Эсткоре, не уперся, с тобой было бы то же самое. А делали они это вот как: подвешивали на ремне и вращали, пока он не скручивался в спираль и не отрывал «жертвенного агнца» от земли. После смерти тело отпускали, и спираль раскручивалась обратно.

И еще. На рисунках погибшего тайная власть изображалась в виде левой ладони, окруженной сиянием. По бокам – два глаза, вписанные в треугольники. Один из них – без зрачка. Остальное вам, надеюсь, понятно?

Тогда мне это не потребовалось, дело я и так развалил. Вообще, сто седьмая – одна из самых труднодоказуемых статей, фабрикаторы должны были бы это учесть. Но это неважно. Я только хочу, чтобы вы помнили: вы ввязались не просто в очень опасное дело. Оно гораздо опаснее, чем вы думаете. Я буду не я, если вам не начнут подбрасывать записки: «Верните чашу на прежнее место, иначе – смерть». Так что о сегодняшней ночи никому не рассказывайте. Понятно? Ни-ко-му!

– Понятно, – вздохнул Хугин.

– А теперь расходимся по домам. До Семи Дорог я вас провожу. И чтоб ни гугу! А если будут спрашивать про кольцо – вы его растворили в азотной кислоте.

…Коптев не слишком удивился, когда на следующее утро, едва войдя в свой кабинет, он обнаружил в пишущей машинке фотографию того самого осколка. На ее обороте было напечатано:

«Положите это туда, откуда взяли. В противном случае у вас будут большие неприятности».

Огонь сжигает не все

Бледнеющее на востоке небо отражалось в черных неосвещенных окнах. Город спал необыкновенно крепким и сладким сном – в субботу на рассвете города спят именно так.

Но из подвала дома № 16 по Партизанской улице вырывался яркий ало-оранжевый свет.

«Опять эти иггдрасильцы по ночам колдуют», – подумал сержант патрульно-постовой службы Климов.

Вдруг он заметил, что свет пульсирует…

Пожар удалось погасить только в полдень. Струи воды под напором в несколько атмосфер били и ломали все на своем пути, но бледное трепещущее пламя вспыхивало снова и снова. Огонь погас только после того, как все тлеющие очаги залили пеной.

– Вот и конец пришел нашему подвалу… – горько вздохнул Мерлин, созерцая картину всеобщего разорения.

– А я только вчера кончила кассету записывать, – всхлипнула Галадриэль.

– Теперь уж все, – махнул рукой Мерлин. – Что не сгорело, то эти вот переломали.

Он повернулся к отъезжающей пожарной машине с явным намерением плюнуть ей вслед, но сдержался.

– Ладно. Хоть стены не рухнули.

– Да что им сделается, они ж бетонные, – равнодушно заметил Митрандир, принюхиваясь к дыму. – Вот магнитофона и правда жалко. Слушайте, а давайте его поищем? Чем черт не шутит, вдруг хоть кассета уцелела.

Место, где стоял магнитофон, Галадриэль помнила. Но как раз там огонь бушевал сильнее всего…

– Брось ты это дело, – махнул рукой Хугин, – тут же все сгорело дотла. Вон, одна вилка осталась.

И он указал на вилку с обрывком оплавленного провода, торчащую из обгорелой розетки.

– Я же все повыдергивала! – ахнула Галадриэль. – И вообще эта вилка не от него.

– А откуда? – заинтересовался Митрандир.

– Не знаю. Может, от кипятильника?

Обгорелый кипятильник нашли довольно быстро. А вот от магнитофона не уцелело ни одной детали.

– Ладно. Будем считать, что не нашли, – подытожил Митрандир, зачем-то протирая шваброй потолок возле окна. – А пока переберемся-ка лучше отсюда в коридор. А то здесь уж очень воняет. Кстати, Мерлин! Ты случайно здесь никаких огнеопасных опытов не проводил? С фейерверками, с бензином, с фосфором, с растворителями какими-нибудь? – поинтересовался он, выходя вслед за остальными.

– Да что ж я – с дуба рухнул? – искренне удивился тот.

– Ты же вроде химик.

– Именно потому, что я химик, я таких вещей делать не буду! – не на шутку рассердился Мерлин. – Я же знаю, насколько это опасно, да еще в закрытом помещении и без вытяжки. И вообще я лучше пойду домой, а то вы тут на меня всех собак понавешаете.

– Погоди, сейчас все пойдем, – сказал Митрандир, все еще державший в руках швабру. – Хугин, прикрой-ка дверь! А теперь все посмотрели на свои руки. И еще вот на это.

Ладони у всех светились бледно-голубоватым пламенем, а половая тряпка буквально полыхала. Капля холодного огня сорвалась с нее, растеклась по полу и погасла, растертая чей-то подошвой.

– Боже мой! Фосфор! – ахнул Мерлин.

– Да. И скорее всего, раствор в сероуглероде, – спокойно произнес Митрандир. – Применяется в военном деле в качестве зажигательного спецсредства. Когда придете домой, не забудьте вымыть руки с мылом, а то эта штука очень ядовитая. А ты, Галадриэль, сообщи в милицию о краже магнитофона.

– Но…

– Никаких «но». Это поджог.

– Но с какой целью? Скрыть следы кражи старой «Электроники»?

– И это тоже, – кивнул Митрандир. – Пойдем, я тебя провожу немного.

– А теперь слушай сюда! – резко сказал он, как только они отошли достаточно далеко. – Магнитофон твой сгореть полностью не мог. Хотя бы детали лентопротяжного механизма должны были остаться. Попросту его сперли. И сделал это тот самый человек, который поджег «Иггдрасиль». Это раз. Фосфора в клубе не было, значит, он его принес с собой. Иными словами, поджог был подготовлен заранее. И именно для того, чтобы скрыть следы кражи. Но ни в коем случае не магнитофона, а чего-то другого. Чего-то такого, что может сгореть полностью. Без следов. Понимаешь?

– Кажется, понимаю. Книга?

– Естественно. Она сейчас у тебя?

– Нет. Я ее отдала Аннариэли и попросила спрятать.

– Разумно. Только, наверное, лучше было бы отнести ее сразу в Карнен-Гул.

– Придется, скорее всего. Если нас не оставят в покое.

– Ох, вряд ли оставят! – вздохнул Митрандир. – Так что пиши заявление как можно скорее. Наверное, лучше всего тебе было бы пойти прямо в Курчатовский райотдел и спросить там лейтенанта Матвеева…

– Нэрдана?

– А, так ты его знаешь?

– Конечно, он же в «Иггдрасиль» уже года полтора ходит. Правда, нерегулярно. И в последнее время его тоже что-то не видно.

– Ну да. Скорее всего, его куда-нибудь послали. Но это не важно. Не найдешь Нэрдана – подашь бумагу кому придется. Обещаешь?

– Обещаю, – кивнула Галадриэль.

Придя домой примерно через полчаса, Митрандир сразу же снял телефонную трубку и набрал номер домашнего телефона полковника Коптева.

– Дмитрий Федорович? Иноземцев беспокоит.

– Сергей? Добрый день. Насчет номера я узнал…

– Прошу прощения, разрешите сначала рассказать последние новости. Сегодня ночью подожгли «Иггдрасиль».

– Что?

– Подожгли с применением спецсредств на основе белого фосфора. У меня до сих пор ладони светятся.

– Даже так… – Коптев некоторое время молчал. – У меня тоже есть новости. Удалось выяснить, кому принадлежит номер серых «жигулей».

– «Восьмерки»?

– Так точно. Гражданин Бобков Геннадий Нико…

– Что?! Поломатый?

– Но тут есть одна маленькая подробность, – усмехнулся Коптев. – Машину эту, по данным ГАИ, он разбил вдребезги еще зимой. Сто десять по обледеневшему шоссе. Разбил, подчеркиваю, вдребезги, восстановлению она не подлежала. И вообще у него был вишневый «Москвич».

– Н-да… И никаких следов. Профессионал.

– Отсутствие следов – это тоже след, – произнес Коптев. – Профессионалов на свете не так уж много.

Дядя Слива, его любовь и смерть

Владимир Николайчук был слесарем шестого, то есть наивысшего, разряда. На «Антаресе» он трудился уже двадцать два года, по работе характеризовался только положительно, к уголовной ответственности не привлекался – в общем, идеальный герой для производственного романа.

Но в жизни идеальных героев не бывает. Не был им и Николайчук, фамилию которого, кстати, немногие помнили. Да и эти немногие знали его в основном как дядю Сливу.

С каких пор его нос начал приобретать характерный пурпурно-фиолетовый цвет, на «Антаресе» давно уже все позабыли. Времена, когда дядя Слива не закусывал, а обедал, отошли в область преданий лет пятнадцать тому назад. Короче говоря, человек по имени Владимир давным-давно умер, утонул, растворился в бездне алкоголя. Остался слесарь шестого разряда дядя Слива.

Руки его по-прежнему были руками мастера – только за это его, скорее всего, и терпели.

Но всему на свете рано или поздно наступает конец. В понедельник, первого ноября, мучимый страшным похмельем гражданин Николайчук во время обеденного перерыва вышел из проходной, проник на заводскую свалку, разыскал там две платиносодержащие термопары и при попытке их выноса был задержан.

Как явствовало из его показаний, с пятницы по понедельник включительно он ничего не ел, а только пил водку, вино, клей БФ-2 и жидкость для мытья окон. Коптева уже начинало мутить, и лишь огромным усилием воли он мог заставить себя слушать.

– Да, значить, встал я с утра, поблевал и пошел. А башка трещить, и денег, значить, даже на пиво нету. Прихожу на завод. Где Борис Федорович? А мне говорят: «Дядь Слива, ты что, забыл? Ты ж его еще в пятницу употребил». Ну что делать? Отработал кой-как полдня. А башка опять же трещить. И с деньгами – беда.

– С деньгами – это еще ничего, – поддакнул Коптев. – Без денег хуже.

– Вот и я говорю, значить, – продолжал дядя Слива, закуривая уже третью папиросу подряд. – Надоть хоть на пиво. А того мужика, которому я платы носил, уж который месяц не видать.

– Какие платы? – равнодушно поинтересовался Коптев.

– Да эти… електронные, с транзистерами. Их на свалке до хрена, дак ко мне один мужик прицепился: достань и достань. Ему, видишь ли, транзистеры зачем-то нужны были. Дак я ему полсвалки вынес. А что? Они ж выброшенные. Тогда как раз в цехе радиооборудования был большой заказ на эту, как ее, на модернизацию, платы эти то бишь на новые меняли, а старые, значить, на помойку. Транзистеры, говорят, ерманиевые, устарели, значить, их применять нельзя. А ему зачем-то они понадобились. Ну, я ему и носил, они ж выброшенные.

– А потом? – Коптев уже не скрывал своего интереса.

– А что потом? Потом он сказал: «Все, хорош». Больше, грит, меня не ищи, будешь нужен – сам найду. И отвалил прям по-царски. Поди ж ты, думаю, сколько платят за барахло со свалки. А ведь там много чего, ежели порыться. Вот хоть та же платина, она ить дороже золота…

Короче говоря, дядя Слива решил заняться личным бизнесом. Покупателей он нашел довольно быстро, да это было и несложно – на площади между железнодорожным вокзалом и гостиницей «Пошехонье» можно было продать и купить все, что угодно. Имени своего гражданин Николайчук потенциальным покупателям не называл – на это у него ума еще хватило. Зато он допустил непростительную оплошность в другом: назначил им встречу возле завода сразу после смены. Неудивительно, что граждане Кавтарадзе А. Р. и Гогишвили Г. В. знали его исключительно как «хромого с «Антареса». Хромать он, кстати, начал после того, как несколько лет назад приложился спиной об лед и повредил позвоночник.

Фотографии вышепоименованных граждан дядя Слива опознал безошибочно. На этом Коптев посчитал свою миссию законченной и велел отправить подследственного в камеру.

«Довольно-таки странная картина вырисовывается, – размышлял полковник по дороге домой. – Покупатель негодных плат. Зачем они ему в таких количествах? Хотя ясно зачем: германий является стратегическим материалом, он больших денег стоит. Так что, скорее всего, имела место контрабанда.

Далее. Со слов гражданина Николайчука, оный покупатель – мужчина лет 40–45 с квадратным лицом, короткой стрижкой и горбатым носом. Те же приметы неофициально указывал Сергей Иноземцев по кличке Митрандир.

Та-ак… Тогда за этим человеком еще и убийство. По меньшей мере одно. И покушение на второе, которое сорвалось по независящим от него обстоятельствам. Попросту потому, что инвалид афганский войны Сергей Иноземцев был прежде офицером воздушно-десантных войск. И не просто офицером, а, подчеркиваю, с опытом боевых действий.

Ну хорошо. Если я прав и речь идет об одном и том же человеке, тогда появляется еще одна примета. Серые «жигули» восьмой модели с липовым тьмутараканским номером. Кстати, тут наш горбоносый приятель допустил маленькую ошибку. В Тьмутаракани на такую машину никто даже и внимания не обратит. Чего ни в коем случае нельзя сказать о городе Приозерске Ленинградской области близ финской границы.

Серый «жигуленок». «Жигуль-убийца». Самый страшный цвет, между прочим. Люди со слабым зрением это очень хорошо знают: на мокром асфальте серая машина практически сливается с фоном. А если она еще и едет быстро… Ехал «жигуль» и сбил человека. Был человек – и нет человека. Серый такой «жигуль», восьмой модели. Сбил и уехал, даже не затормозил.

Что?!

Ну, точно. Два с небольшим года назад на улице Флерова серый автомобиль марки «жигули» сбил молодого парня, личность которого так и не удалось установить: на следующий день он исчез из реанимации, и больше его в городе никто не видел. И, кстати, у него для этого были очень серьезные основания. Двести с лишним граммов золота в виде монет неизвестной нумизматической науке чеканки, спрятанные в поясе.

Опять контрабанда. И опять серая «восьмерка».

Завтра же с утра надо будет встретиться с Иноземцевым и получить от него письменные показания. Возможно, удастся составить фоторобот. Если Николайчук его опознает, то все сразу упрощается.

Да нет, усложняется. Контрабанда драгоценных металлов – это одно дело. А охота за книгой – совсем другое. Кому нужен трактат по средневековой магии?

Демонам Пня – безусловно. В ней написано, где искать обломок Чаши Осквернения, и они за нее ничего не пожалеют. Ну, а транзисторы-то им зачем? Или наш горбоносый пострел везде поспел? Решил и с демонов деньги сорвать? Тем паче, что уж это-то обвинение к делу не подошьешь. А их ставленник здесь есть, это точно. «Положите это туда, откуда взяли». И, боюсь, с ним еще придется иметь дело.

Хотя, с другой стороны, книга семнадцатого века – это само по себе огромная ценность. Все равно какая, хоть латинская грамматика. Вполне возможно, что за границей нашелся покупатель. А убивают порой и за меньшие суммы. Иногда даже и просто так».

Коптев достал ключ и отпер дверь. В этот момент в прихожей задребезжал телефон.

– Да, я, – сказал Коптев, сняв трубку. – Да, только что пришел. Что?! То есть… как?!

Пять минут назад арестованный Николайчук повесился в камере.