Текст книги "Время ушельцев (СИ)"

Автор книги: Сергий Филимонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Путь от личинки к имаго

– Галадриэль, вставай! – Митрандир с силой ткнул жену в бок. – К тебе Олорин приперся. Вот не могу понять, – добавил он саркастически, – как его Эриагиль оставляет без присмотра? Отвязался, наверное.

– Наверное, случилось что-нибудь, – Галадриэль быстро надела халат, зажгла свечу и вышла в сени. – Заходи, Олорин, что случилось?

– Ты ведь, кажется, врач? – спросил художник.

– Да. Что случилось? Говори быстрее.

– Биологию сдавать приходилось?

– Да, – недоумевающе произнесла Галадриэль. – А в чем дело-то?

– Ты не можешь ли мне сказать, что такое «имаго»?

Галадриэль выразительно посмотрела на часы.

– И ты примчался сюда в половине четвертого ночи, только чтобы об этом спросить? Я солнце во сне видела… – горько вздохнула она.

– Я тоже, – кивнул Олорин. – Только я видел еще кое-что. Мне приснился старик. С бородой. И повторил несколько раз одну и ту же фразу: «Сквозь огонь лежит путь от личинки к имаго. Запомни это. Сквозь огонь лежит путь от личинки к имаго».

– Угу, понятно, – отозвалась Галадриэль. – Сказать тебе, что ты читал перед сном? «Антологию современной норвежской поэзии». Конкретно – Стейна Мерена. Постой-ка… а я, кажется, помню это стихотворение наизусть… Ага, вот: «Когда истощаются мифы, приходят титаны. Каждый миф – это шлюз, куда мчатся потоки силы. Мы взорвали шлюзы, потоки мчатся свободно. Все у нас смешано, все у нас предано, сами мы преданы всем, сами себе посторонние. Наш язык это плоть в процессе распада, мы потребляем мудрость человечества, мудрость своего детства, все знаки, все шаги по дороге к имаго используя для прикрас!» Для прикрас… нет, не помню всего. Там еще было про небожителей Греции… «детей человеческих над огнем подержали, чтоб их уподобить богам…»

– Ибо сквозь огонь лежит путь от личинки к имаго, – задумчиво произнес Олорин.

– Да. Так и кончается. Но ведь эта книжка сейчас у тебя?

– У меня. Так ты говоришь, Стейн Мерен?

– За точность слов не ручаюсь, но автора помню точно.

– Стейн Мерен, – повторил художник. – Имаго… А, впрочем, я уже и сам догадываюсь: это, наверное, какая-то стадия развития насекомых?

– Да. Самая последняя, дефинитивная. Имаго – это взрослое насекомое.

– Конечная стадия, – задумчиво произнес Олорин. – Постойте, я, кажется, начинаю догадываться. Нет! – внезапно прервал он сам себя. – Скажите лучше сами. Гусеница, куколка, бабочка, то есть имаго. Так?

– Ну да, – кивнула Галадриэль. – Три стадии развития. Имаго – конечная.

– Так, удовлетворенно произнес художник. – А которая из них – главная? Сущность насекомого в чем проявляется?

– В имаго, конечно. Это же дефинитивная стадия. Определяющая. Ой! – внезапно вскрикнула она.

– Ага! Поняла? Бабочка – это же душа гусеницы!

– Не совсем так, тут скорее идея преображения. Хотя… хотя вообще-то в окуклившейся гусенице полностью разрушаются все ткани тела. То есть она… ну да, она на самом деле умирает. Умирает, чтобы преобразиться. Понимаешь?

– Чтобы возродиться в новой жизни, вот для чего, – внезапно произнес Митрандир. – А давайте-ка посмотрим, что она в этой новой жизни делает. Цветы опыляет, нектар собирает, а еще что?

– А небожители Греции, между прочим, пили нектар, – усмехнулся Олорин. – Согласно авторитету мифа, естественно. И детей человеческих к этому приобщали.

– «Детей человеческих над огнем подержали, чтоб их уподобить богам!» – ахнула Галадриэль.

– Ну да. Чтобы отделить дух от тела. Греки ведь покойников сжигали!

– Точно, сжигали, – вновь отозвался Митрандир. – И славяне сжигали. И не они одни, кстати. Чтобы отделить дух от тела, говоришь? А что ты скажешь вот про такую фразу?

И, прикрыв глаза, Митрандир процитировал:

– «Ты отделишь землю от огня, тонкое от грубого, с осторожностью и изобретательностью. Вещь эта восходит от земли к небу и вновь нисходит на землю, воспринимая силу высших и низших. Сим отойдет от тебя всяческая темнота. В этом суть всяческой силы, которая побеждает всякую тонкую вещь и всякую твердую проницает».

– Это откуда? – поинтересовался Олорин.

– «Искусство волшебства». Семнадцатый век.

– А вот теперь послушайте, что писали на исходе двадцатого, – Галадриэль, протянув руку, взяла с грубо сколоченного стола книгу. – Это «Классическая астрология» Старгейзера: «Чтобы осознать свое бессмертное, истинное «я», мы должны именно «отделить тонкое от грубого», то есть освободить наш дух от тех эгоистических и пустых интересов, эмоций и мыслей, которые приковывают его к земле и мешают ему развернуться во всей своей полноте. И это должно делаться «с осторожностью и изобретательностью». Это и есть «производство алхимического золота» – Человека Совершенного». То есть… ну конечно же! Имаго! – воскликнула она.

– Так. Имаго – это Человек Совершенный, – хладнокровно заключил Митрандир. – А чем он отличается от обыкновенного? Бабочка от гусеницы чем отличается?

– Характерны наличие крыльев и… и способность к размножению, – не вполне уверенно произнесла Галадриэль.

– К размножению?! – ахнул Олорин. – Ну, конечно же! Тантрики Древней Индии!

– А кто это? – поинтересовался Митрандир.

– А это в Индии существовало такое учение – тантризм. Оно гласит, что в Начале Времен мужское и женское начала были слиты воедино, потом они разделились, и вот с тех пор существует мужчина и женщина, свет и тьма, тепло и холод.

– Бог и Дьявол, – зло усмехнулся Митрандир. – Равновесники! Видал я таких, как же…

– Да нет, все гораздо сложнее. Тантрики, наоборот, стремились заново раскрыть Божественное Единство.

– Ого! И что они для этого делали?

– Применяли различные… ну… сексуальные практики, – смущенно ответил Олорин.

– Тот же путь, – задумчиво произнес Митрандир. – От личинки к имаго. Чтоб тем самым познать наслаждение, доступное лишь небожителям.

– Ну да! Тот же путь! – радостно воскликнул Олорин. – Потому что и для них это была истина!

– Гораздо проще: потому что это и есть истина, – поправил Митрандир. – А крылья? Еще ведь характерно наличие крыльев!

– Крылья? – переспросил художник. – Гм… Ага, кажется, понимаю. Гусеница ползает по дереву, объедает листья, и точно так же цивилизованные люди объедают свой мир. Помните мировой ясень в «Старшей Эдде»? А бабочке уже доступен весь сад… Сад Эдемский! – внезапно воскликнул он. – Понимаете? Сад для бабочки – это Эдем, а не образ Эдема, как для нас!

– Сад как образ Эдема, да? – хитро улыбнулся Митрандир. – А вот про это вы что скажете? Это Лермонтов:

 
Когда волнуется желтеющая нива,
И свежий лес шумит при звуке ветерка,
И прячется в саду малиновая слива
Под тенью сладостной зеленого листка…
 

Там еще много чего. Но вот последнее:

 
Тогда смиряется души моей тревога,
Тогда расходятся морщины на челе —
И счастье я могу постигнуть на земле,
И в небесах я вижу Бога!
 

– Ибо сквозь огонь лежит путь от личинки к имаго, – подытожил Олорин.

– Слушай, Митрандир! – внезапно спросила Галадриэль. – А ты помнишь наш девиз? Тот старый, еще иггдрасильский?

– «Те, кто верует слепо, Пути не найдут», – четко, как воинскую присягу произнес Митрандир.

«Пути не найдут»

Двенадцать сильнейших магов Братства встали в круг во дворе Сильвандира.

Тилис наблюдал за их работой со стороны. Он отлично знал, как строятся подобные круги, и сам неоднократно стоял в них. Но чтобы в один круг встали сразу все двенадцать советников – такого Тилис не видел еще никогда.

Бассос открывал Пути. Эрестор рядом с ним высвобождал Силы. Кэрьятан, стоя по другую сторону, был Завершающим. А напротив Тариэли обращалась вовне, и выходил за грани мира Фаланд, а там касается Мировых Плетений Силанион – все, все они были сейчас единым живым организмом, неотъемлемым от Живого Мира.

Их общая мысль заострялась все более и более, проницая открывшийся Путь на всем его протяжении. И лишь короткие полуфразы, которыми они обменивались, выдавали страшное напряжение слитых воедино душ.

– Вот оно! – крикнул Кэрьятан. – Это тот самый осколок. Путь перекрыт!

– Не совсем перекрыт, там есть щель. Но туда не пролезет даже крыса, – ответил Бассос.

– Я попытаюсь! – раздался чей-то голос.

– Соронвэ! Не смей! – крикнул Тилис.

Но Соронвэ, проскользнув между Фаландом и Тариэлью, ворвался в круг и… исчез. Исчез, как будто его никогда и не было.

– Он застрял! – ахнул Фаланд. – Бассос! Быстро открывай Путь!

– Не могу! – крикнул Бассос. – Осколок! Он уходит внутрь!

– Меняемся местами! – распорядился Фаланд. – Я открываю! Тянем Соронвэ назад! Все тянем!

– Его кто-то в Верланд тащит, – испуганно произнесла Тариэль. – Ну да! Там призывают его имя!

– Они же его раздавят! – отчаянно выкрикнул Кэрьятан.

– Силой тянем! Только силой! – твердо сказал Фаланд. – Другого выхода уже нет!

– Нельда – позвал Тилис. – Стой здесь, никуда не уходи. А ты, Калмакиль, сейчас же лети за Майхелем!

Соронвэ появился в центре круга и сейчас же упал на спину. Его лицо было синим, как у удавленника. Из носа и ушей текла кровь. Но он был жив.

А в сильвандирском небе уже вырастал силуэт дракона с двумя всадниками на спине. Калмакиль, понимая, что каждое потерянное мгновение может обойтись слишком дорого, садился прямо во дворе.

– Все. Размыкаем Круг, – скомандовал Фаланд. – Путь непроходим.

Те, кто ищет

– «Мы испробовали все, что нам знакомо, – читал вслух Эленнар. – Но расширить Путь так и не удалось. Огромный осколок Бездны перекрывает его почти полностью. Вы даже не можете вообразить, какой он огромный. Дароэльмирэ видел, как он впился в оболочку Верланда – звезды разлетелись от него, как кусочки разбитого вдребезги стекла.

Вы предполагали переписать картину? Это бесполезно. Даже если ее автор находится с вами, он не сможет этого сделать. Видение повторить нельзя. И если ему даже удастся сделать картину больше (а вы пишете, что она и так занимает всю глухую стену), я не уверен, что Путь станет шире. Я даже не уверен, что он там вообще будет.

Проникнуть к вам мы тоже не можем. Соронвэ пытался это сделать еще раз – и едва смог вернуться обратно. А если он не сумел – не сможет никто.

Выход только один – вытолкнуть этот осколок из мира. И, кроме вас, сделать это некому.

Для начала попробуйте выяснить, что же все-таки произошло. Источник, Нирва, Форма, Сущность, Воплощение – помните, я говорил вам?

Советом, в случае непредвиденных трудностей, помочь мы сможем. Но пока – только советом.

Фаланд».

– Источник, Нирва, Форма, Сущность, Воплощение, – задумчиво проговорил Ингвэ. – А вы знаете, кое-что я припоминаю. Источник – это зиждительная сила Вселенной. Нирва – начало пассивное, восприемлющее. Кажется, буддисты называли эти начала «ян» и «инь». Источник – ян, Нирва – инь.

– А Творение в целом – и ян, и инь, – прибавил Хугин. – И все существующее тоже и ян, и инь.

– Так, – кивнул Ингвэ. – Тогда Сущность – это янское начало, Форма – иньское. А Воплощение – и то, и это.

Хугин снова утвердительно кивнул.

– А с другой стороны, – продолжил Ингвэ, – Воплощение – это конечный результат. То есть Катастрофа как таковая. Теперь посмотрим, что вы тут написали о ее причинах. Ишь ты – «Книга Хранителей», – улыбнулся он, разглядывая надпись на обложке.

– Ну, это я так, от глюка, – смущенно пробормотал Хугин.

– Да нет, все правильно, – кивнул Ингвэ, листая пухлую тетрадь. – Так где, ты говоришь, вы с Митрандиром об этом писали? Ага, вот тут. Машинная цивилизация делает людей машинами – это ты написал, Хугин?

– Да, я.

– А вот рассказ Хириэли. Тоже ты записывал?

– Тоже я.

– Тут другая версия. Распад семьи, общества, государства.

– Ну да. Другая. – кивнул Хугин.

– А вот здесь почерк не твой. Это Митрандир писал?

– «Выдавили из себя по капле человека»? Точно, он.

– Выдавили из себя человека, – задумчиво произнес Ингвэ – Распад человека и, как следствие, семьи, нации, общества, государства… Постой, а ведь это же Сущность! А машинная цивилизация как таковая – это Форма! Форма распада человека! Понимаешь?

– Понимаю… Да! Конечно же, понимаю! – вскрикнул Хугин.

– Так. Теперь Нирва. Это начало иньское. Поглощающее. То есть… ну да, сама Бездна как таковая. Или она все же Антиисточник?

– Не знаю, – после мучительного раздумья ответил Хугин.

– Ладно. Давай тогда поступим так. После тебя у картины кто дежурит? Эленнар? Зови его и Хириэль.

– Сейчас! – Хугин торопливо надел шапку и выбежал за дверь.

– Где письмо? – спросил прямо с порога появившийся через несколько минут Эленнар. – Хириэль, смотри! Это Фаланд?

– Да, – ответила Хириэль. – Это он. Его почерк.

– Так, – снова произнес Ингвэ. – Расклад такой. Фаланд просит, чтобы мы попытались разобраться, что же произошло с точки зрения… э… Пентамической Магии. По нашей прикидке, Воплощение – это конечный результат. То есть сама Катастрофа. Сущность – распад человека.

– Именно так, – подтвердил Эленнар.

– Форма – это машинная цивилизация как таковая. А вот с Источником и Нирвой далеко не все ясно, – подытожил Ингвэ. – Может быть, вы поможете разобраться? Тот осколок Бездны – он по Источнику или по Нирве?

– По Нирве, конечно, – удивленно произнес Эленнар.

– А почему?

– Во-первых, Бездна – не Источник. Она не порождает. Только поглощает. А во-вторых, все началось не с нее.

– Мм! – Ингвэ в отчаянии ударил кулаком об стол. – Вот дурной! Совсем из головы вон! Ну, точно! – добавил он после небольшой паузы. – Осколок не может играть роль Источника просто потому что все началось не с него!

– Бред какой-то. Поповщина какая-то получается, – недоуменно произнес Хугин. – Дьявол всему причина, что ли? Он, что ли, людей соблазнил?

– Сам себя он соблазнил, прежде всего. Да это и не важно, нетерпеливо махнул рукой Ингвэ.

– А по-моему, это как раз очень важно, – вмешалась Хириэль. – Сам себя соблазнил, своею мыслью. Так? Вот эта мысль и есть Источник!

– Ого! – ахнул Ингвэ. – Но…

– Но какая это была мысль? Ведь в этом же все дело, – продолжала Хириэль. – Мысль о противостоянии? Тогда это учение Равновесия… Нет! Не о противостоянии! О разделении! Учение Расщепления, вот что это такое!

– Расщепления? – переспросил Ингвэ. – А, понимаю! На тех, кто с нами, и тех, кто с ними? Да?

– Ну да, – кивнула Хириэль.

– Или… погоди… на высшие и низшие расы? На богоизбранные народы и прочие? Да? Так?

– Ну да, именно так, – кивнула Хириэль. – И тут же идея непримиримого извечного противостояния, то есть Равновесия. Вообще Расщепление и Равновесие – это две стороны Пустоты. Но…

– Подожди, – перебил ее Ингвэ. И, глядя ей прямо в глаза, медленно, с расстановкой, произнес:

– А земное и небесное? Если они отделены друг от друга непроходимой пропастью? Это как?

– Бездной?! – ахнул Хугин.

– Хорошо. Пусть бездной. Непроходимой. Или, того хуже, проходимой только для последователей единственно истинной веры. Это тоже учение Расщепления? Или как?

– Бездна! – снова крикнул Хугин. – Понимаете? Бездна! Бог умер!

– Что? – брови Ингвэ удивленно поползли вверх.

– Бог умер. Это Ницше так утверждал. Только это неправда. ЭТО МЫ ИЗГНАЛИ ЕГО! И изгнали именно тем, что поклонились Религии Расщепления!

Состав Торонгиля

– Ч-черт… Куда же делся Ингвэ? В огород его, что ли, понесло?

Конечно, это было не более чем очисткой совести. Зимой в огороде делать нечего. Митрандир это прекрасно знал.

Но, едва выглянув из-за угла, он отпрянул назад – еще раньше, чем успел понять, что же такое произошло.

По огороду Ингвэ, прячась за кустами смородины, осторожно кралась полусогнутая человеческая фигура.

Заметить ее в темноте было бы практически невозможно, Но из окна соседней – Митрандировой – избы падал тусклый свет.

И еще одну ошибку допустил неведомый воришка: пошел на дело в ало-оранжевой куртке. Очевидно, решил, что в темноте все равно все кошки серы.

«И все куртки – тоже», – усмехнулся про себя Митрандир. Что это воришка, он уже не сомневался. Доверять крадущимся фигурам он отучился еще на афганской войне. И вообще, честные люди стучатся в дверь.

Митрандир провел ладонями по бокам. Так. Отлично. Ничего, что могло бы случайно звякнуть, в карманах нет. Ватник на нем черный, штаны и шапка – тоже. На фоне стены заметить почти невозможно. Сейчас этот оранжевый кретин полезет в окно…

Фигура в оранжевой куртке коротким броском пересекла заснеженное пустое пространство и прижалась к стволу яблони. Но ствол был беленый, и яркая куртка на его фоне выделялась просто великолепно.

Еще бросок! Оранжевая куртка была теперь уже еле видна. Воришку явно интересовал самый западный угол огорода. Он что – собирался в помойке шарить?

Точно, в помойке! Скорчился и что-то оттуда выгребает, как жук навозный. Интересно, что?

Митрандир осторожно подкрался поближе. И, если бы не давняя выучка, он бы точно вскрикнул от удивления – воришка в ало-оранжевой куртке выгребал из помойной ямы картофельные очистки и складывал их в ведро!

Ему что – жрать нечего?

Закончив свою общественно полезную работу, ассенизатор-любитель откинул с головы капюшон и воровато огляделся. По плечам рассыпались длинные рыжие пряди.

Алтиэль?

Точно, она!

Но какого дьявола? Они что, с Торонгилем все запасы приели и стыдятся признаться?

Алтиэль, подхватив ведро, быстро пробиралась задами к избе Торонгиля.

Нет, все-таки: зачем им очистки?

А! Понял! Торонгиль из них тайком самогон варит! Алхимик чертов… А Ингвэ, значит, по ночам к нему шастает. И Лусиэн ничего не говорит. Еще бы он ей сказал.

Ч-черт… Только самогонщика нам еще и не хватало. А Коптев-то хорош! Залезть, что ли, ночью к Торонгилю в окно и кокнуть аппарат? Да нет, нельзя. Надо действовать открыто.

Митрандир вышел на улицу. Так и есть: у Торонгиля свет горит. Да какой яркий!

Вот ведь паразит, на полную мощность раскочегарил свое производство…

Он подошел к освещенному окну и постучал в раму.

– Кто там? – крикнул за окном Торонгиль.

– Отпирай. Это я, Митрандир. Дело есть.

– Сейчас.

Дверь скрипнула. На пороге стоял полностью одетый хозяин. Скорее всего, он и не ложился.

– Ингвэ у тебя? – спросил Митрандир, бесцеремонно вваливаясь в сени. Так и есть: пахнет закваской.

– Нет. А в чем дело-то?

– А что, он уже ушел? Или где-нибудь в углу пьяный валяется? – нарочито обыденным тоном поинтересовался Митрандир.

– Но…

– Никаких «но». Думаешь, у меня насморк? Я что, не чую, чем ты всю избу провонял? А благоверная твоя для чего очистки по помойкам собирает? Сам видел вот только что. Давай-давай, показывай, где самогон. Потом всей колонией решим, что с тобой, паразитом, делать.

– Ну ладно, – сдался Торонгиль. – Имей в виду, тебе первому показываю.

С этими словами он распахнул дверь в горницу. Глаза Митрандира невольно сощурились от яркого света. На столе горела восьмилинейная керосиновая лампа. А рядом – шесть здоровенных четвертных бутылей, до краев полных янтарно-золотистой жидкостью.

– Даже этого не мог сделать, как следует. Что он у тебя какой-то желтый? Как моча, ей-Богу… – проворчал Митрандир. – И лампу жжешь вовсю. Знаешь ведь, что керосина нет!

– А вот теперь посмотри сюда, – Торонгиль протянул Митрандиру литровую банку с такой же янтарной жидкостью. – Нет, ты скажи сам: это, по-твоему, самогон? Это, по-твоему, можно пить?

– А что же это, по-твоему? – Митрандир недоверчиво повертел банку в руках и поднес к губам. – Тьфу, ну и мерзость! Одна смола, только фонари заправлять годится. Что?! – ахнул он, внезапно поняв, в чем дело.

– Ну да, – хладнокровно кивнул Торонгиль. – Пить нельзя, а лампы заправлять можно. Нормально горит, не коптит, – он кивнул на стоявшую на столе керосиновую лампу.

– Торонгиль! Паршивец! – радостно завопил Митрандир. – Да ты хоть представляешь, какое дело вы с Алтиэлью сделали?

Валандиль и его мастерская

Теперь о свете можно было не беспокоиться. Запасы Торонгилевой смеси – раствора сосновой смолы в самогоне – росли быстрее, чем расходовались.

Керосином для освещения уже не пользовались – его берегли для крайней необходимости. Дизельное топливо с трофейного танка слили и надежно упрятали. И все равно окна домов мерцали веселыми огоньками, прекрасно видными даже с противоположного берега озера. Да и горели они теперь уже только по ночам – серое небо с каждым днем становилось все светлее и светлее.

Ночь кончалась!

Но, поглядывая на весело мерцающие огоньки, Митрандир то и дело хмурился.

– Ох, боюсь, не доведет нас до добра это освещение, – сказал он однажды. – Демаскирует оно нас, вот что плохо.

– Да ну, – махнул рукой Валандиль. – Перед кем демаскирует-то? Нет здесь никого, кроме нас. Я ж с того танка радиостанцию снял, все время эфир слушаю.

– Ну и?

– И ничего. Ни звука. Я ж говорю, никого тут нет.

– Надеюсь, хоть передатчик не включаешь? – озабоченно спросил Митрандир.

– Ну уж на это у меня ума хватает, – проворчал Валандиль. – А кстати! Если тебя это беспокоит, можно ведь вот что сделать. Вон видишь, на холме башня стоит силосная?

– Ну, вижу. А что? Она ж нам на фиг не нужна, скотины-то все равно нет.

– Правильно, – кивнул Валандиль. – Не нужна. А мы вот возьмем и повесим на нее колокол.

– Ого! – ахнул Митрандир. – А есть?

– Снимем с танка баллон со сжатым воздухом.

– Ну что ж, – хитро усмехнулся Митрандир, – инициатива наказуема исполнением.

Не день и не два потребовались для того, чтобы превратить большую силосную башню в наблюдательный пост. Труднее всего оказалось построить перекрытия между этажами – на это ушли почти все доски от сломанных заборов. Зато теперь, как только сумерки сменялись непроглядной тьмою, наверху глухо звенел колокол – не очень громко и не очень часто, только чтобы всем было слышно, что дозорный чутко бодрствует на своем посту.

Ингвэ предложил было на радостях построить вокруг деревни крепостную стену, но Митрандир воспротивился:

– Нам же в случае чего ее оборонять придется. А нас тут сколько? Вот то-то и оно, что и взвода не наберется. Нет уж, хватит с нас пока и одной башни. Если б еще пулемет на нее поставить…

– Был бы пулемет, – равнодушно пожал плечами Ингвэ.

– Что значит «был бы»? У меня есть, – гордо отозвался Митрандир. – Только патронов мало. На полчаса хорошей войны, не больше. Так что, поставить его на башню?

– Эх, если б туда еще пушку танковую затащить… – мечтательно произнес Ингвэ.

– А вот это, к сожалению, не получится, – совершенно серьезно ответил Митрандир. – Нет у нас для этого ни сил, ни техники. Даром что я этот танк чуть не по самую башню загнал. Кстати, в качестве неподвижной огневой точки его использовать можно, я с самого начала об этом думал. Я только хотел из танкового пулемета ручной сделать и на свой мотоцикл поставить. А, впрочем… эх! – Митрандир отчаянно махнул рукой, – пропадай моя телега совсем!

На следующий день его видели оживленно о чем-то беседующим с Валандилем. До непосвященных долетали лишь короткие обрывки разговора.

– А черт его знает, ты на «калаш» не смотри, этот должен быть здорово мощнее… а надо так, чтоб не ходил… нет, турельный нельзя… я ж тебе говорю, может понадобиться сменить позицию… – натренированный в армии голос Митрандира периодически долетал до слуха любопытствующих.

Еще через день Валандиль в косо надетой шапке постучался в окно к Митрандиру и с умоляющим видом показал ему три пальца. Митрандир в ответ тоже показал три пальца, правда, в несколько иной комбинации. Однако после отчаянной жестикуляции с обеих сторон Митрандир в конце концов согласно кивнул, и, одевшись, вышел на крыльцо. В руках у него была сумка, в которой побрякивало что-то металлическое.

Первый же дозорный, в тот день им был Азазелло, спустившись с башни, принес сносгшибательную весть: Валандиль в первом этаже устраивает мастерскую. Азазелло своими глазами видел обрубок толстого бревна с установленной на него самой настоящей наковальней. И, мало того, Валандиль говорит, что будет еще и горн…

Горн, правду сказать, был весьма примитивным: обыкновенная печка-буржуйка с приделанными к поддувалу мехами. Когда мастер брался за них, чугунные стенки начинали светиться угрюмым багровым светом.

– Хоп-па! – Валандиль клещами выхватывал из пылающих углей раскаленную почти добела деталь и, бросив ее на наковальню, взмахивал ручником – маленькой кузнечной кувалдой. Митрандир яростно бил большим молотом. Искры летели во все стороны, и Валандиль едва успевал поворачивать горячее железо.

Ах-ха-ха! Кто посмел бы теперь сказать, что Митрандир – инвалид? Молот так и порхал в его сильных руках, то взлетая вверх, то обрушиваясь на раскаленное железо.

– Легче! Легче! Ты что, с цепи сорвался? – кричал Валандиль, ставя на ребро сплющенную могучим ударом деталь.

Несколько раз с непривычки Митрандир промахивался, и это было намного опаснее, чем казалось: тяжелая кувалда, отскочив от полированной стальной наковальни, летела назад с силой бронебойного снаряда. Однажды она чуть не попала Митрандиру в лоб – его спасла только мгновенная реакция бывшего десантника… Но, по счастью, все обошлось.

Спустя несколько дней станок под пулемет был готов.

– Ну вот и все, – облегченно вздохнул Митрандир, затягивая последнюю гайку. – Теперь только привести к нормальному бою, и без артиллерии нас уже не возьмешь.

– Гм… – с сомнением произнес стоявший тут же на башне Хугин. – А то ли мы делаем?

– В смысле? – несколько недоуменно спросил Валандиль.

– Ну, если ты хочешь четкую формулировку… – Хугин задумался на мгновение, – не есть ли это начало возрождения машинной цивилизации на новом витке истории?

– Нет. Не есть, – твердо ответил Валандиль. – Мы не создаем здесь промышленность, мы лишь используем то, что от нее осталось. Чтобы защитить себя, и не более. Патронов-то нам все равно достать неоткуда. А без них пулемет бесполезен. А кузница пригодится. Топоры теперь будем делать, мечи…

– И орала, – шутливо прибавил Митрандир. – А самое главное, знаете что? Угадайте-ка, что мы сейчас сделали из этой башни? А?

Он выдержал эффектную паузу и громко произнес:

– Это будет первая и самая старшая башня настоящего эльфийского замка!