Текст книги "Адвокат Империи 18 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Ник Фабер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 31 страниц)

Глава 30

Какой же прекрасный день.

Давно, очень давно Григорий фон Штайнберг не просыпался в таком хорошем настроении и расположении духа, как этим ранним утром. Барон проснулся в своей постели бодрым, как никогда за последние годы.

Последние несколько дней он предвкушал сегодняшнее утро. Ждал его, как маленький мальчик новогоднего подарка под ёлкой. И одновременно с этим, Штайнберг чувствовал дикий, почти необузданный азарт. Как всё тот же мальчишка, который в тайне подсмотрел за родителями и теперь в точности знал, что именно они подарят ему на столь долгожданный праздник.

И от этого почти что волшебного ощущения даже самый обычный утренний кофе казался ему на несколько порядков более вкусным и насыщенным.

Григорий потратил последние семь месяцев с очень большой пользой. Как оказалось, совсем не трудно играть на людях печального и расстроенного своей судьбой аристократа, что волочит жалкое существование после трагедии в личной жизни. Особенно после развода с его тупорылой женой, которая умудрилась не плохо так почистить его карманы.

Но даже это нисколько его не расстраивало. По большому счёту, ему оказалось на это абсолютно наплевать. Он давно понял, что несмотря на тупость его благоверной, у её семейки имелись достаточно хорошие адвокаты, чтобы стрясти с него деньги. А потому он довольно-таки хорошо позаботился о том, чтобы скрыть основную часть своих накоплений от загребущих ручёнок этой глупой, но донельзя жадной суки до того, как она запустила свои когти в его карманы.

Так что Рахманову он вчера не солгал ни единым словом. Он действительно собирался оставить имперское подданство и отправиться туда, где его будут ждать тёплый песочек, солнце и податливые, быстро приобретающие покорность при виде денег молодые девушки. Что-то вроде давно заслуженной пенсии.

Более того, к своему удивлению, Штайнберг испытывал особое удовольствие от того, что все принимали его печальное состояние за чистую монету. Ещё вчера, говоря всё это в лицо этому молокососу, Григорий буквально чувствовал, как молодеет духом и телом. Да, этот поганый щенок посмел унизить его и думать, что ему сойдёт это с рук, но это дало Григорию то самое, давно забытое ощущение, которое он чувствовал, когда ещё давным давно ходил на охоту со своим отцом. Барон до сих пор помнил советы и наставления, которые тот ему давал. Что добыча не должна знать о том, что на неё охотятся, до самого последнего момента. Она должна пребывать в уверенности, что всё спокойно, что всё идёт своим чередом. До самой последней секунды, пока осознание неизбежного и ужасного конца не обрушится на неё за мгновение до того, как пуля пробьёт оленью голову.

И теперь этот поганый выскочка узнает, сколь сильно он ошибся, когда посмел себе поднять голос на него, барона из рода Штайнбергов.

Семь месяцев. Долгих семь месяцев ушло на то, чтобы сегодня всё сошлось именно так, как он того хотел. Григорий приложил очень много сил, чтобы его нельзя было заподозрить. Он никогда не выходил на будущих возможных клиентов Рахманова сам. Только через свои былые связи, «случайных» консультантов и других третьих лиц. Небольшой совет тут. Маленькая рекомендация здесь. Осторожно оброненное слово там. Никакой клеветы или обвиняющих фактов. Лишь репутационный туман, намёки и вовремя высказанные сомнения.

Точно так же он поступил и с другими частями своего плана. Не пришлось тратить больших усилий, дабы договориться с владельцами-собственниками фирм, что находились в здании, где располагался офис Рахманова. Да, он пообещал, что покроет их повысившиеся операционные расходы через отдельный фонд, в котором и хранилась большая часть скрытых им сбережений. Предстояло лишиться солидного куска сбережений, но в тот момент Штайнберг готов был пойти на такую жертву. Всё ради того, чтобы увидеть выражение лица мелкого поганца, когда его будут выгонять из здания. Опять же, всё делалось через третьих лиц, чтобы с ним ничего нельзя было связать.

Но теперь у него появился неожиданный и весьма приятный шанс хорошо сэкономить. Очень хорошо сэкономить.

При этих мыслях взгляд Штейнберга упал на толстый конверт, что лежал на столе перед ним. Внутри, тщательно скреплённые вместе с оригиналами фотографий, лежали распечатки, присланные ему буквально полтора дня назад. Штайнберг не был идиотом, а потому быстро показал их своим собственным юристам, дабы те произвели быструю проверку.

Каково же оказалось его удивление, когда собственная небольшая экспертиза подтвердила – этот дурацкий датчик или о чём там шла речь, действительно не соответствовал заявке.

А это могло означать лишь одно – Рахманов завтра проиграет.

По большому счёту Штайнбергу даже не нужно было идти завтра в суд. Уже тот факт, что этот молокосос потеряет своего спасительного клиента, казалось бы, достаточен для него. Гадский щенок обладал чудовищной гордыней, самомнением и порождённой этими качествами глупостью. Другой бы на его месте уже десять раз обратился бы к Смородину и попросил бы помощи в решении проблем. Но нет. Молодой, гордый и тупой, как и думал Штайнберг.

Но сегодня судьба дала ему новый шанс. Сегодня он добьётся куда большего. Гораздо большего. Даже смерть Рахманова никогда не станет столь же приятной, как-то, что произойдет сегодня. Ведь он ни единым словом не соврал ему. Григорий отберёт у него самое дорогое. То, ради чего этот паскудный мальчишка так старался всё это время.

Мало того, что пацан сообщил своим сотрудникам о том, что результаты судебной экспертизы явно не в их пользу, так это была не единственная причина для радости. Вчера, почти сразу же после их разговора, Рахманов встречался с Лазаревым. Ему сообщили об этом, подтвердив факт встречи. А, значит, он всё-таки решится на то, чтобы обмануть судью и сговориться с этим Лазаревским ублюдком, умоляя его об отсрочке. Романа Штайнберг тоже ненавидел, но этот папенькин сынок сидел на своём месте слишком прочно, чтобы Штайнберг мог что-то с этим сделать. Да и зачем? Ему будет достаточно отыграться на Рахманове.

Барону Григорию фон Штайнбергу было очень приятно думать о том, что он не жадничает.

* * *

Когда я вошёл в зал суда, то Белов уже сидел на своём месте за нашим столом. Роман и Берг тоже уже были тут. Плюс несколько человек сидели в зале. Выгонять их не будут. Процесс являлся открытым, так что препятствовать свидетелям никто не станет.

И это в каком-то смысле даже обидно, так как не заметить жирную тушу Штейнберга на одном из мест смог бы только слепой. Барон сидел там, с кем-то разговаривая по телефону и нисколько не обращая внимания на происходящее вокруг.

Подойдя к столу, я поставил свой портфель на него, после чего направился к месту, что занимали Роман и Берг. Стоит отметить, что второй выглядел крайне недовольным, но я его понимал. Впрочем, поговорить мне нужно было не с ним.

– Всё, как договаривались вчера? – спросил я, подойдя к Роме, и бросил короткий взгляд в сторону Штейнберга.

– Да, – не стал отрицать он. – Саша, но ты должен знать, что это будет сугубо дружеская услуга. Сам понимаешь, второй раз я на такое не соглашусь.

– Да, я понимаю. Спасибо тебе, Ром.

Кивнув ему в знак благодарности, я хотел было повернуться, чтобы вернуться за свой стол, как встретился взглядом со Штайнбергом. И сейчас его лицо мало чем напоминало человека. Куда больше оно подошло бы голодной злобной псине, перед чьей мордой бросили кусок мяса.

И ведь он сидел достаточно близко, чтобы слышать наш короткий разговор. Скорее всего…

Слушание началось через десять минут с появлением судьи. Происходило всё спокойно, даже буднично. Была проведена проверка явка сторон и их представителей. Подтверждены полномочия адвокатов. Дальше слово взял судья, объявив предмет слушания.

– Судом рассматривается дело по заявлению общества «ТермоСтаб» о пересмотре статуса патентной заявки на техническое решение, – громко проговорил судья. – Датчик для работы в условиях повышенного давления и температуры, с учётом поступившего в материалы дела заключения судебной экспертизы. На сегодняшнем заседании суду предстоит дать оценку выводам эксперта и выслушать позиции сторон по существу этих выводов.

На секунду прервавшись, судья посмотрел сначала на меня, а затем на Романа и продолжил.

– Также суд уведомляет стороны, что заключение судебной экспертизы поступило в материалы дела. Сторонам направлено, возражений по составу экспертной комиссии и порядку проведения экспертизы до настоящего момента не поступило. Представителям сторон есть что сказать?

– Да, ваша честь, – громко заявил я.

– Слушаю вас, ваше сиятельство.

– Ваша честь, я хотел бы ходатайствовать об отсрочке слушания.

На лице судьи скользнуло недоумение.

– Отсрочке?

– Да, ваша честь, – со всем уважением произнёс я. – Если противная сторона меня поддержит…

– Ваша честь, я бы крайне не рекомендовал удовлетворять это ходатайство.

Все без исключения тут же повернулись в сторону раздавшегося в зале суда голоса. Мои глаза нашли довольное и улыбающееся щекастое лицо Штайнберга.

– Представьтесь, – резко проговорил судья.

– Конечно, ваша честь, конечно же. Его благородие, барон Григорий фон Штернберг, ваша честь.

– Могу я узнать, в каком процессуальном статусе вы находитесь и вообще имеете ли таковой?

– О, ни в каком, ваша честь. Я лишь добропорядочный подданный Империи, который не может не сообщить об отвратительном надругательстве над законом. Данный, как бы мне стыдно ни было это произнести, адвокат прямо сейчас собирается самым наглым образом запятнать честь своей профессии и нарушить закон прямо в зале суда.

Вот говнюк, явно ведь заранее речь заготовил…

– Ваша честь, это отвратительная и наглая ложь, – резко произнёс я, повернувшись к судье. – Этот человек не имеет никакого отношения к делу и…

– Ваше сиятельство, если я захочу услышать ваше мнение по данному вопросу, то я вызову вас для ответа. А до тех пор я не хочу, чтобы вы нарушали ход процесса. Вам всё ясно?

– Да, ваша честь, – ответил я, бросив испепеляющий взгляд на Штайнберга.

Судья же не стал терять время и вновь повернулся к довольному барону.

– Ваше благородие, суд разъясняет вам, что вы не являетесь стороной по настоящему делу и не обладаете процессуальными правами заявлять ходатайства по существу спора между сторонами. Вы это понимаете?

– Конечно же, ваша честь, – закивал головой Штайнберг. – Разумеется. Всё, о чём я прошу суд, – это лишь предоставить мне слово. Уверяю вас, что моё заявление имеет прямое отношение к только что заявленному ходатайству и к добросовестности адвоката Рахманова.

– Вместе с тем, если вы утверждаете о наличии обстоятельств, которые могут свидетельствовать о нарушении порядка судебного разбирательства либо о возможном злоупотреблении процессуальными правами участниками дела, суд вправе выслушать ваши пояснения исключительно в целях оценки необходимости принятия процессуальных мер…

Нет, он ведь и правда собирается выступить. Нужно предпринять ещё как минимум одну попытку. Плюс судью перебью, что тоже хорошо подойдёт к ситуации.

– Ваша честь, я протестую против предоставления слова лицу, не являющемуся участником процесса, – сухо проговорил я, надеясь, что мой голос звучит достаточно твёрдо. – Я убеждён, что заявляемые им утверждения не представлены ни в надлежащей процессуальной форме, ни в каком-то бы ни было другом виде. Они не могут рассмат…

– Ваше сиятельство, если вы ещё раз позволите себе перебить меня, то я обвиню вас в неуважении к суду, – прервал меня голос судьи. – Вам всё ясно?

– Да, ваша честь, – уже куда покладистее сказал я.

– Прекрасно. Надеюсь, что это так, – судья замолчал, тяжело вздохнул. Я чувствовал, как это дело его уже порядком достало.

Повернув голову, он посмотрел на Штайнберга.

– Прошу вас изложить суть заявляемых обстоятельств. Кратко. Строго по существу и без правовых оценок. Вам всё ясно, ваше благородие?

– Конечно же, ваша честь, конечно же. Я по-другому и не собирался, – едва ли не подобострастно пролепетал он и посмотрел на меня так, будто я был мясником, что положил дёргающуюся курицу себе на разделочную доску.

– Тогда, ваше благородие, суд предоставляет вам слово.

– Ваша честь, я понимаю, что не являюсь стороной по делу, однако считаю своим гражданским и профессиональным долгом заявить о том, что мне стало известно. Речь идёт не о споре между компаниями, а о грубом нарушении принципов правосудия и, что ещё более отвратительно, адвокатской этики.

При этих словах мы с Ромой переглянулись.

– Это весьма тяжкое обвинение, – заметил судья, но Штайнберг будто бы только и ждал этого.

– Я всецело с вами согласен, ваша честь. Поверьте, я не сделал бы этого в отношении его сиятельства, если бы не был уверен в том, что это правда. Совсем недавно мне стало известно, что граф Рахманов, располагая сведениями о неблагоприятных для его клиента результатах судебной экспертизы, умышленно предпринял действия, направленные на сокрытие этих сведений и манипулирование ходом процесса.

Устав от этого фарса, я повернулся к судье и со всем уважением спросил.

– Ваша честь, позвольте возразить? Всё-таки это меня сейчас обвиняют…

Но, похоже, что судья проигнорировал меня.

– Как я уже сказал, ваше благородие, это весьма тяжкие обвинения и с вашей стороны было бы крайне неосмотрительно делать их не подкрепив доказательствами.

– Конечно, конечно, ваша честь. Полностью с вами согласен. Более того, в моём распоряжении имеются материалы. Фотографии документа, находившегося в офисе адвоката Рахманова.

Для наглядности барон поднял руку и показал толстый конверт в своей руке.

– Они содержат в себе техническое заключение, согласно которому заявленное изобретение не соответствует требованиям воспроизводимости. А, значит, оно не способно пройти экспертизу по существу. В документе прямо написано, что без определённого параметра устройство неработоспособно…

– Да, что за чушь, даже если эти фотографии и существуют, их нельзя рассматривать, как доказательства, – не выдержал я. – Неизвестно, кто их сделал, как они попали к барону Штайнбергу…

– Ваше сиятельство, я вас уже предупреждал…

– Ваша честь, этот человек безосновательно обвиняет меня, а я не могу даже сказать слова в свою защиту? – резонно возразил я. – Может быть, тогда его благородие сподобится ответить, соблюдалась ли цепочка хранения? Что-то я сильно сомневаюсь?

Судья недовольно посмотрел на меня, после чего перевёл взгляд на Штайнберга.

– Его сиятельство Рахманов прав. Такие материалы не могут служить основанием для обвинений в нарушении адвокатской этики.

– Ваша честь, мне эти материалы были переданы пусть и анонимно, но сугубо добросовестно, уверяю вас. А я, как верный подданный Империи, просто таки обязан был сообщить о возможных злоупотреблениях и представил их суду. Только и всего.

Апофеозом этой речи стала мерзкая, чуть ли не растянувшаяся от уха до уха улыбка на широкой роже Штейнберга, с которой он повернулся ко мне.

– В интересах правосудия, конечно же, – не удержался я от язвительного комментария.

Впрочем, от этих слов усмешка барона растянулась только сильнее, хотя казалось, что это уже невозможно.

– Конечно же, в интересах правосудия, – кивнул он. – Более того, мне стало известно, что адвокат Рахманов обсуждал со своим сотрудником намерение использовать свои личные отношения с представителем противоположной стороны – адвокатом Лазаревым – для того, чтобы добиться переноса слушания и отсрочить оглашение результатов экспертизы.

С каждым словом его голос становился всё более и более злорадным. Более довольным. Штейнберг явно наслаждался происходящим.

– Я считаю, что ужасающая совокупность этих обстоятельств указывает на отвратительный сговор, ваша честь. На сговор между представителями сторон с мерзкой целью: злоупотребление процессуальными правами и попытку повлиять на исход судебного разбирательства.

Нет, ему точно кто-то всё это готовил. Я ни за что не поверю, что этот жирный ублюдок сейчас эти формулировки из головы вытаскивает. Уж больно выхолощенные фразы.

– В связи с изложенным я прошу… – Штейнберг на мгновение прервался, и я готов был поклясться, что сделал он это не ради того, чтобы подобрать слова, а просто ради красивой паузы. И оказался прав, когда он продолжил. – Нет, ваша честь, я требую, чтобы вы зафиксировали мои пояснения в протоколе судебного заседания, а также приобщили представленные мной материалы как указывающие на возможное нарушение закона.

Кажется, что после его заявления даже судья был удивлён. Настолько, что его последующие слова звучали даже как-то растерянно.

– Ещё что-нибудь, ваше благородие?

– Я бы порекомендовал направить информацию в адвокатскую коллегию для проверки действий его сиятельства Рахманова на предмет соответствия требованиям профессиональной этики и допустимости его дальнейшего участия в данном деле. Да и вообще, в каких угодно делах. Если не ошибаюсь, то он даже юридического университета не закончил. Разве должен такой человек и дальше позорить столь важную и престижную для Империи профессию?

Кажется, что тяжкий вздох судьи можно было услышать даже за пределами здания. Он покосился на судейского секретаря и уточнил:

– Данное заявление было запротоколировано?

– Да, ваша честь, – негромко ответил секретарь.

– Ладно, пристав, передайте мне бумаги.

Ну вот и всё. Если в конверте Штейнберга действительно находились те документы, о которых он говорил, то сейчас судья быстро должен понять справедливость его слов. И тогда от обвинений я уже никогда отмазаться бы не смог. Как и от потери лицензии.

На то, чтобы конверт перекочевал из рук Штайнберга к приставу, а от него уже к судье, ушло не больше десяти секунд. Судья прямо перед нами распечатал конверт и начал просматривать документы, сверяясь с чем-то лежащим перед собой.

Конечно же, за исключением того факта, что подобные документы в принципе не могли существовать в реальности, конечно же.

– Он что, правда такой идиот? – негромко спросил у меня Роман, на что я уже банально не смог сдержаться.

– Я же тебе говорил, – так же тихо ответил я. Да, тихо, но так, чтобы Штайнберг мог меня услышать. – Он и правда идиот.

Со стороны могло показаться, что на его лице не дрогнул ни один нерв, но я-то видел. Мне достаточно было повернуть голову и посмотреть ему в глаза, чтобы заметить первые признаки растерянности.

– Ваше благородие, могу я поинтересоваться у вас, что это такое? – спросил судья, с непониманием посмотрев на Штайнберга.

Тот с растерянностью посмотрел на него в ответ.

– Как что? Ваша честь, это документы, подтверждающие мои слова и…

– Пока что я вижу только то, что ясно указывает мне лишь одно – эти «доказательства», как вы их назвали, вообще не имеют никакого отношения к предмету нашего слушания.

Покосившись в сторону Белова, я улыбнулся, с трудом удерживаясь от того, чтобы не расхохотаться. Тот ответил мне точно такой же сдержанной, но весьма довольной улыбкой.

– Подождите, – теперь уже растерянность в голосе Штайнберга была заметна куда сильнее. – Там же указано, что этот датчик не проходит и…

– Эти документы вообще не имеют никакого отношения к тому устройству, которое заявлено в патентной заявке, – резко сказал судья. – И которое является предметом сегодняшнего спора. Более того, я вообще не очень хорошо понимаю, о чём именно вы собрались заявить, поскольку устройство заявителя полностью прошло судебную экспертизу.

– Ч… что?

А вот теперь Штайнберг выглядел так, словно не понимал, где вообще он находится и как тут оказался.

– А ты не знал, да? – с усмешкой поинтересовался я. – А ты думаешь, чего у барона Берга выражение на лице такое кислое?

Голова Штайнберга резко повернулась в сторону Берга, а потом вновь вернулась ко мне, буквально впившись в меня взглядом. И помимо бешеной, практически нечеловеческой ярости, там плескалось понимание.

Понимание от осознание факта случившегося.

– Поганый мелкий недоносок, – прорычал он. – Ты меня обманул…

– О, ну что вы, ваше благородие, не нужно лишней лести, – с самым самодовольным видом фыркнул я. – Мне даже стараться особо не пришлось. Ты оказался настолько туп, что сам себя обманул.

Зря, наверно, я это сказал. Потому что Штайнберг бросился на меня прямо в зале суда.

* * *

И ведь он действительно это сделал. Вот не ожидал, честно. Если бы его эмоции имели бы физическое воплощение, то уверен, что к этому моменту всё здание суда полыхало бы таким пожаром от его злости и бешенства, что никакие пожарные не справились.

На моё счастье, они их не имели. Да и я их всё равно не чувствовал, так что какая разница? У него и на лице всё было написано.

В итоге оказалось достаточно приставов, которые остановили барона, уложив его широкой мордой в пол. Думаю, что стоит потом даже поблагодарить их. Ведь в противном случае этот слон реально бы до меня добрался.

А вот дальше стоило поблагодарить именно Романа, который через свои связи договорился о том, чтобы меня пустили к Штайнбергу. Хотелось, так сказать, оставить за собой последнее слово. Да, немного мелочно, конечно, но зачем отказывать себе в удовольствии?

Нас провели по коридорам здания до временного судебного изолятора, где сейчас содержался барон. Долго он там не просидит. Учитывая положение, я уверен, что уже к вечеру его выпустят.

Но это будет вечером. А сейчас же я собирался сполна насладиться моментом.

К слову, пресловутый судебный изолятор не выглядел как камера с решёткой. Это было отдельное помещение, находящееся под надзором судебной охраны, куда нас благополучно пропустили. Опять же, спасибо за это Роману.

– Не могу не отметить, что это понурое выражение лица идёт тебе куда больше, чем мерзкая улыбочка, с которой ты припёрся ко мне тем утром, – улыбнулся я, заходя в помещение.

– Ублюдок!

Барон рванулся встать со стула, но застёгнутые манжеты наручников на руках не дали ему этого сделать.

– Ты бы не дёргался, – посоветовал я. – Ром, как тебе картина?

– Мне нравится.

– Ты обманул меня! – рявкнул он, но в этот раз уже не попытался подорваться с места. – Вы с ним сговорились!

– Да будет тебе, Штайнберг, тебя бы и обезьяна обманула бы, – отмахнулся я. – Всего-то и стоило, что попросить Белова предоставить мне заключение и чертежи на один из его прошлых датчиков, которые не прошли проверку. Ну и разыграть пару представлений для Ростислава.

Только мне стоило это сказать, как Штайнберг изменился в лице. Да так, что я всерьёз испугался, а не хватит ли его удар прямо тут.

Ладно, не всерьёз. Сейчас мне было на него глубоко плевать. Но просто так уйти и не отыграться я не мог. Приятно, чего уж скрывать.

– Должен тебе сказать, что в целом ты здорово придумал подсунуть его мне. Знаешь, что самое смешное? Если бы не твоё поганое эго, не мелочная жажда покрасоваться, то у тебя даже могло бы всё получиться, – признался я. – Если бы не Калинский с делом Белова, то я уверен, у тебя бы получилось постепенно задавить меня.

– Но вы же сговорились с ним! – в отчаянной, но бессмысленной попытке выкрикнул он. – Я знаю, что вы встречались! Ты и Лазарев…

– Конечно встречались! – не стал я отпираться. – Потому что мне нужен был адвокат.

– Что?

Кажется, что эта новость окончательно сбила Штайнберга с толку.

– Адвокат? За каким чёртом тебе нужен адвокат⁈

– За таким, что только идиот будет представлять сам себя в суде, – пожал я плечами и сделал приглашающий жест Роману. – Будь добр.

Лазарев не без удовольствия извлёк из кармана своего пиджака три конверта.

– С удовольствием. Иск о защите чести, достоинства и деловой репутации, – начал перечислять он. – Иск о компенсации морального вреда. Иск о возмещении убытков за деловую репутацию. Иск о неправомерных действиях мы ещё сделать не успели. Кто же знал, что ты настолько туп, что бросишься на Рахманова прямо в зале суда, но не переживай. Мы подадим и его тоже.

– Ты сам себя похоронил, – ледяным тоном проговорил я. – Твои поддельные документы – это чистое подтверждение твоей собственной тупости, некомпетентности и прямого злобного умысла. Ты не только принес их в зал суда, надеясь уничтожить меня, а фактически подписал приговор своей репутации. Уверен, что ты не думал об этом в таком ключе, да?

Вижу, что не думал. Похоже, что его ненависть и злость ко мне вкупе с ощущением близкой победы окончательно отключили ему мозги. Мне даже было немного сложно поверить в то, что кто-то может быть настолько мелочен и мстителен, что не заметит очевидного. Но Штайнберг оказался именно таким. Почему? Я не знаю. Может быть, всё из-за того, что он наконец получил шанс выйти из тени, в которой скрывался? Шанс на то, чтобы покрасоваться. Он так долго прятался, ставя мне подножки, что, должно быть, его эго выло от невозможности раскрыть мне, кто именно стал хитрым архитектором моего ужасного падения.

И да, он всё-таки не выдержал.

– Если честно, – со спокойной улыбкой продолжил я, – то я не до конца верил, что ты это сделаешь. Правда. Был уверен, что ты осмотрительнее. А потому мне пришлось разыграть это идиотское представление. Уверен, что как только ты увидел в этом возможность не просто лишить меня фирмы, но прямой шанс отобрать у меня лицензию, у тебя окончательно снесло голову, ведь так?

Штайнберг молчал, но я по глазам видел, что не ошибся.

– Славно. Теперь каждое твоё обвинение против меня можно использовать в иске о клевете, моральном и деловом ущербе. Ты думал, что сможешь подставить меня и отнять лицензию, но единственное, чего добился, – создал убедительный материал против себя самого. Каждое твоё слово было запротоколировано. И поверь мне, я получу отдельное удовольствие, когда буду сидеть в зале суда и смотреть на то, как Рома не оставляет от тебя даже пыли.

– Учитывая, сколько всего он против себя наговорил в зале, это будет нетрудно, – с довольным лицом хмыкнул Роман. – Зря ты тогда угрожал Изабелле. Я этого не забыл, Григорий.

– Когда это завершится, у тебя не останется ничего, – произнёс я. – Мы отберём у тебя всё, что у тебя есть, до последней копейки. А то, что не сможем, ты потратишь на судебные издержки.

– А они будут, – в тон мне добавил Роман. – Уж поверь, я об этом позабочусь.

Прекрасно, теперь осталось его добить.

– И так, на всякий случай, – добавил я следом. – Если ты всё ещё мечтаешь куда-то уехать из Империи, ну там на свою «сладкую и заслуженную пенсию», как ты мне говорил, то подумай об этом ещё раз. Потому что я знаю о твоих деньгах, которые ты спрятал перед разводом. Так что не переживай, мы сообщим о них кому следует и покажем, как ты скрывал свои деньги, чтобы не делиться с супругой.

– Ей, кстати, тоже сообщим, – сказал Роман. – Так что жди ещё иск и от неё. Если попросит, то я буду готов представлять её абсолютно бесплатно. Как ты там говорил? В целях справедливости, как добропорядочный подданный и юрист.

– Кстати, совсем забыл, – я сделал вид, будто только что вспомнил. – А то кресло я выкинул.