Текст книги "Принцесса крови (ЛП)"

Автор книги: Сара Хоули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Спустя минуту вдруг ощутила: хватка яда ослабевает, органы начинают размягчаться. Голова гудела от напряжения, но я не останавливалась. Когда сердце Гвенейры, запнувшись, всё же вернулось к жизни, меня едва не прорвало на слёзы.

– Получается, – выдохнула я.

Следом очнулись лёгкие – они жадно втянули воздух. Глаза Гвенейры распахнулись, хоть взгляд оставался блуждающим.

– Всё хорошо, – сказала я, пока Триана гладила её по лбу. – Ты в безопасности.

Я вытащила магию из её тела и уронила мокрый лоб на подлокотник – усталость накрыла волной. По краям зрения плавали чёрные мушки; резерв силы в груди почти опустел.

Гвенейра часто заморгала – в глазах прояснилось. Она села, кашлянула, прижимая ладонь к горлу.

– Что… – хрипнула она.

– Яд, – ответила я. – Мердок принёс тебя сюда.

Шок прошёл по её лицу.

– Ты меня спасла.

Я кивнула.

– Спасибо. – Она огляделась – и я увидела, как понимание сменилось ужасом. – Я потеряла Дом Света?

Смысл сглаживать правду не было.

– Да.

Она закрыла глаза и издала мучительный звук.

– Мои сторонники?

– Мердок сказал, Торин с Ровеной собирают их. Тех, кто сдастся. – Остальное Гвенейра и так знала.

Она поднялась и зашагала по залу. Платье измято, испачкано рвотой, волосы мокрые от пота, лицо всё ещё мертвенно-бледное, но в глазах полыхала ненависть.

– Я их уничтожу, – выплюнула она. – Любой ценой. Я их сотру.

Вдалеке загрохотала дверь. Через пару мгновений в зал ввалились несколько светлых фейри, перепачканных кровью. Гвенейра ахнула и бросилась к ним. Они быстро заговорили, потом прибежали ещё двое, затем ещё трое. Триана с Мод побежали за Надин, и вскоре холл зажужжал – слуги возились с новоприбывшими. Я наблюдала с пола, уверенная: встань – и свалюсь в обморок.

За следующие минуты в Дом Крови добрались почти сотня фейри Света – раненые и рыдающие, серые от горя и усталости. Шум поднял моих домочадцев: они тут же кинулись помогать, увлекая светлых наверх.

Наконец вернулись Лара и Мердок. Увидев Гвенейру, Лара со стоном облегчения рванулась вперёд. Они сцепились руками, перешёптываясь, и все трое подошли ко мне.

– Больше никого, – мрачно сказал Мердок. – Двери Дома Света заперты.

Я поднялась, дрожа в коленях.

– По крайней мере, столько успели уйти.

В глазах Гвенейры блеснула боль.

– Спасибо, что приняли их, – сказала она, глядя на меня и на Лару. – Большинство не стали бы.

– Они могут остаться, если примут мои правила. – Я всё ещё злилась из-за её золотой птицы на поясе, так что следующие слова дались с трудом: – Ты тоже можешь остаться.

Она застыла, будто изваяние.

– Спасибо и за это.

Мы обе понимали – подарок с горечью.

– Это ненадолго, – сказала я, предлагая крошечное утешение. Может, это и ложь, но, если ложь помогает пройти через худшее – её достаточно. – Ты вернёшь дом.

– Да станут твои слова крыльями. – Она повернулась к Мердоку: – Торин и Ровена знают, куда бежали наши?

– Надеюсь, нет. Солнечные Воины были заняты последними очагами сопротивления. Хотя Принцесса Кенна известна тем, что приютит беглецов.

Гвенейра потёрла лоб.

– Нужно срочно пустить слухи: кто-то видел наших в колонии отверженных, кто-то – уходящими на поверхность. Запутать след на случай свидетелей.

– А ты? – спросила Лара, распахнув глаза и сцепив руки на груди.

– Я мертва, – сухо сказала Гвенейра. – Тело пропало, но мы наверняка придумаем правдоподобную версию.

Мердок кивнул:

– Я хотел похоронить тебя тайно. Взял с собой, когда бежал.

– Похоже на правду. Ровена бы подвесила меня в проходе. – Гвенейра тяжело выдохнула, плечи опали. – Собираем лучших из оставшихся и начинаем планировать.

– Я останусь здесь на ночь, – сказала я.

– Нет, – отрезала она. – Ты обязана идти на маскарад.

– Зачем?

– Иначе они точно догадаются, что фейри Света пришли сюда. – С каждым словом её взгляд крепчал. – Пусть считают нас поверженными. Пусть верят, что я в могиле, а люди мои разбежались. Когда враг уверен в победе – он не готов к удару.

Последнее, чего мне хотелось, – пить и плясать среди врагов, когда по нашему союзу нанесли такой удар. Нам были нужны не только её солдаты – нам была нужна и надежда, которую она давала. Она была доказательством, что бунт может прорасти даже между стенами Дома Света.

Но если моё появление поможет заложить основу для мести Торину и Ровене, я отпляшу всю ночь.

– Хорошо, – сказала я. – Пойду.

Хотя сперва мне нужно было увидеть одного человека.

Глава 36

Эта маленькая приёмная между Домом Крови и Домом Пустоты была прекрасна – тёмная, манящая, – но для хождений туда-сюда места в ней катастрофически не хватало. Я старательно намечала маршрут: от книжного шкафа к столу и обратно, слушая щёлканье каблуков и шуршание юбок.

Как многие комнаты в Мистее, она сочетала в себе черты двух соседних домов. Узкие свечи цвета свежей крови заливали мягким светом красновато-бурые розовые панели. Изогнутые ножки и отполированная столешница были инкрустированы гагатом, а на самом столе стояли перья, корзинки с чистой бумагой и один-единственный красно-чёрный розан в стеклянной вазе. По обе стороны от камина, выложенного алыми плитками, стояли кресла, обитые чёрным бархатом, а перед потрескивающим огнём был расстелен грешно-мягкий ковёр из чёрного меха.

В зеркале над камином отражалась моя фигура. Я вовсе не собиралась одеваться так, чтобы невольно намекать на свой новый крен в сторону Дома Пустоты, но, видимо, это вышло само собой. На кроваво-красный атлас был накинут чёрный рисунок, напоминавший прихотливую металлическую вязь; с кончиков каждого завитка на тонких ушках свисали рубиновые подвески – они дрожали при каждом моём движении. Маска была серебряной – в тон Кайдо на запястье.

Ещё одна серебряная вещица – тончайшая цепочка, обещающая мир, – лежала в кармане. Слишком много желающих моей смерти, чтобы обматывать ею кисть раньше срока.

Дверь из гостиной отворилась. Я резко обернулась, инстинктивно подняв кулаки, но вошедший был мне знаком – и сердце рванулось уже по совсем иной причине.

Каллен выглядел роскошно в своём маскарадном наряде. Его длиннополая туника была из чёрного шёлкового дамаста, мягкого и сияющего; на чёрном фоне мерцали тёмно-серые завитки и звёзды. Перед и плечи держала жёсткая подкладка, а ряды вытравленных серебряных пуговиц стягивали ткань по фигуре. Меч он не надел – сегодня «серебряное» событие, – но на поясе висели два декоративные кинжальные рукояти, привязанные в ножнах.

Единственное, что мне не нравилось, – его чёрная эмалевая полумаска. Скрывать чувства он и без того умел слишком хорошо.

Каллен набросил на дверь теневую завесу – цепочки мира на его руке пока тоже не было.

– Прости, что заставил ждать, – сказал он. – Мы с Гектором сверяли планы.

Я послала гонца, чтобы известить союзников о падении Дома Света, и назначила Каллену встречу здесь. Нам предстояло обсудить выбор, который я сделаю сегодня ночью.

Его взгляд скользнул от моих усыпанных рубинами волос к подолу платья, и я болезненно осознала: мы вдвоём, в тесной комнате, да ещё и с тишиной, запертой печатью.

– Ты прекрасна, – сказал он.

Я откашлялась:

– И ты тоже.

Он медленно покачал головой:

– Не так.

Жар в его взгляде свёл живот в тугой узел.

– Сними маску, – попросила я, развязывая ленты своей и опуская её в глубокий карман.

Он помедлил, затем поднял руки, развязал завязки и отложил маску в сторону.

– Так лучше, – прошептала я.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул. Когда снова посмотрел на меня, лицо было непроницаемо.

– Значит, Дом Света пал, – произнёс он.

– Как ты и ожидал.

– Да. Хотя ты одержала неожиданную победу, приняв тех, кому удалось бежать.

Это одобрение ударило в голову быстрее любого вина. Чтобы занять руки, я потянулась к розе на столе, тронула шипастый стебель, бархат лепестков. Перевела пальцы на стекло – от основания к краю. Он издал мягкий, неосознанный звук и отвёл взгляд.

– Торин и Ровена вряд ли станут трубить о своей победе, – сказал он, глядя в огонь. – Им выгоднее сделать вид, будто угрозы никогда и не было.

Я звала его сюда не ради разговора о Доме Света.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – произнесла я, шагая к нему.

Плечи у него едва заметно напряглись, прежде чем он повернулся лицом. Маска спокойствия – ледяная, ровная, но я не обманулась.

– Да?

Пульс колотил слишком быстро. Я выпрямилась, подняла подбородок. Сейчас я толкала Мистей по дороге, с которой не свернуть.

– Я выбираю Гектора королём.

Его губы приоткрылись. Лицо смыло сначала изумлением, потом – облегчением: привычное напряжение исчезло без следа.

– Кенна, я… – он не договорил, а просто шагнул ко мне и стиснул в объятиях. Я вздохнула, когда его губы коснулись моего лба, – и он чуть покачал меня из стороны в сторону. – Спасибо, – прошептал он у моей кожи. – Спасибо.

Я растворилась в этом объятии. Обвила руками его талию – по телу у него пробежала дрожь. Он отстранился, пальцы крепко легли мне на плечи, удерживая на расстоянии вытянутых рук.

– Что тебя окончательно убедило? – спросил, меняя взгляд с глаза на глаз.

Он снова пытался вставить, между нами, воздух. Я обхватила его предплечья – хотелось, чтобы у меня отросли когти, и я вцепилась.

– Друстан. У нас был… разговор.

Я рассказала о стычке в той самой комнате. Каллен слушал мёртвой тишиной, но к концу синий в его радужках ушёл в бездонную черноту Пустоты.

– Ты испугалась, – сказал он.

– Да, – призналась я. – Не думаю, что он действительно причинил бы мне вред, но тогда… я не была уверена.

– Однажды Друстан узнает, что такое настоящий страх, – произнёс Каллен так холодно и яростно, что по спине пробежал мороз.

Мне это слишком понравилось – опасно понравилось, – но куда приведёт ненависть? По кругу, к той же мясорубке.

– Он тоже сломан, – сказала я. – Он потерял любимую – как и Гектор. Разве это не меняет любого?

Когда умирают, они уносят с собой куски нас. Наши мечты, истории о будущем, лучшие части сердца. И наши иллюзии о себе: мы держали форму любовью – без неё что остаётся?

Друстан обратил горе в двигатель восстания, как и Гектор. Это – хорошее, это – цель, которая может родиться из утраты. Но, едва попробовав власть, Друстан, похоже, начал жаждать всё больше и больше – ничто не задело пустоту внутри так же.

– Я его понимаю, – выговорил Каллен сквозь зубы. – Но я не приму, чтобы с тобой обращались вот так. Что бы он ни потерял.

И вот оно – чувство в самой сердцевине всего, то, которое я всё ещё училась понимать, такое огромное и сложное. Настоящая причина, почему я позвала его сюда, если быть честной перед собой.

– Почему, Каллен? – тихо спросила я. – Скажи, почему ты этого «не примешь».

Дёрнулся желвак, но он промолчал. Отпустил мои руки и отступил.

– Нет, – сказала я, снова сокращая расстояние. – Бежать тебе больше нельзя. – Я ухватила его за тунику, зацепив пальцами за просвет между пуговицами. – Скажи, почему ты зол на Друстана.

– Ты знаешь почему, – процедил он, глаза по-прежнему чёрные, как ночь.

– Потому что ты заботишься обо мне.

– Это больше, чем забота.

Сердце лупило в ребра.

– Тогда скажи. Не трусь.

Он издал сдавленный, болезненный звук. Рука метнулась – и легла мне на затылок, под распущенные волосы.

– Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? – требовательно, почти зло. – Что я ради тебя сделаю, сколько людей убью? Я просыпаюсь и думаю о тебе, засыпаю – и думаю о тебе, а в те редкие ночи, когда вселенная милует, я ещё и вижу тебя во сне. Меня тошнит от этого желания, и оно лишь крепнет. У этого нет конца.

Меня качнуло от ярости в его голосе – от глубины его нужды.

– Зачем же отрицать? Зачем отказываться от нас, если я тоже хочу тебя?

– Потому что я не знаю, как это делается! – взорвался он. – Самое доброе, что я могу для тебя сделать, – держаться подальше. И это единственное, на что у меня не хватает силы. Ты должна бежать от меня. Я не понимаю, почему ты не бежишь.

– Я не уйду, – сказала я, и пульс забарабанил ещё сильнее. – С какой стати?

Он застонал, как раненый:

– Потому что ты заслуживаешь куда большего. Чище руки – чтобы им позволено было касаться тебя. Того, кто не причинит тебе вреда.

– Тебе позволено. Я этого хочу. И ты не причинишь.

– Я целовал только одну женщину в жизни – и убил её!

Смысл дошёл до меня не сразу. Потом я ахнула:

– Что?

Лицо исказила голая мука.

– Вот кто я, Кенна. Всю жизнь меня учили ломать людей. Я сломаю и тебя – пусть и ненарочно, – и не вынесу этого.

– Нет, – твёрдо сказала я, поднимая ладони к его лицу, вплетаясь пальцами в мягкие волосы. – Не сломаешь.

– Ты не можешь этого знать, – его взгляд оставался бездонно тёмным от страдания, но он не отстранился. – Ты вообще слушала? Я убил ту, к кому был неравнодушен. Только самый настоящий монстр способен на такое.

Это не только ненависть к себе морщила ему черты – это страх. Жизнь научила его бояться любить хоть что-то: полюби – и ты будешь смотреть, как это уничтожают. Он пытался оттолкнуть меня, потому что верил именно в это.

– Я не уйду, – упрямо повторила я. – Расскажи, что произошло.

Он молчал долго, дышал приоткрытым ртом и смотрел на меня так, будто я была одновременно ядом и противоядием.

– Давным-давно, – выговорил наконец, – я встретил девушку из Дома Иллюзий.

– Как давным-давно?

– Мы оба были подростками.

– Вы ведь были ещё детьми, – сорвалось у меня.

– Я же говорил: не уверен, что когда-нибудь им был.

Потому что Осрик заставил его убивать с девяти лет. Пусть он сам и не верил, что был невинным ребёнком, достойным заботы, – я верила.

– Ты её любил? – спросила я мягко.

Он покачал головой:

– Нет. Или… может быть, по-детски – как юные понимают любовь. – Он глубоко вдохнул. – Мы целовались, держались за руки, и мы были уже достаточно взрослыми, чтобы начинать… идти дальше. Но она попросила, чтобы я сперва доверил ей свои тайны – как знак преданности. – Он запнулся. – И я рассказал.

– О боги, – прошептала я, уже чувствуя, куда ведёт эта тропа.

– Я сказал, что боюсь Осрика и боюсь, что Дом Пустоты будет уничтожен из-за моей ошибки. Что ненавижу убивать и ненавижу роль, в которой родился, и что однажды во мне не останется ничего похожего на сердце. Сказал, что мечтаю сбежать… и, может, мы сбежим вместе. – Он произнёс это ровно, словно читал перечень преступлений.

– И что она ответила? – я на миг отвела ладонь от его щеки, чтобы заправить ему прядь за ухо.

Он повернул лицо в мою руку, и губы коснулись запястья.

– Поблагодарила за честность. А потом пошла к Осрику и рассказала всё.

У меня ухнуло в животе.

– Он велел явиться, – продолжил Каллен, – и я никогда не забуду, как увидел её рядом с ним – улыбающуюся.

– Он мог заставить её, – сказала я, лихорадочно ища хоть какое-то лекарство к этой древней, не зажившей ране.

– Думаешь, я этого не понимаю? – голос его стал острым, но он закрыл глаза и глубоко вдохнул. – Но она и сама этого хотела. Всегда говорила, что мечтает стать великой леди: чтобы её боялись и уважали, чтобы власть жила в одном её движении. А Осрик был тем, кто мог ей это дать.

Ребёнок предаёт ребёнка ради власти. Я не могла представить, каково было это пережить.

– Он тебя мучил? – прошептала я.

Глаза его распахнулись, сорвался хрип:

– Разумеется. А потом он вложил мне в руку кинжал и велел убить моё сердце, потому что не желает больше слышать, что оно мне мешает.

– Каллен… – его имя вырвалось из меня, как выдох ужаса.

– Она умоляла и плакала, – взгляд его стал стеклянным, далёким. – Но Осрику не нужна была ещё одна великая леди при дворе. Ему нужно было оружие. И я исполнил приказ. А затем перестал пытаться иметь сердце.

Его заставили убить первую любовь. Ту, что была такой же юной и беззащитной, как он сам. И как бы мне ни хотелось ненавидеть её за содеянное, я отказывалась ненавидеть ребёнка за выборы, которым их принуждает мир, где они растут.

Каллен посвятил дальнейшую жизнь спасению детей. Интересно, видит ли он сам эту параллель.

– Так что видишь, – сказал он, и горе было написано у него на лице, – я всё разрушаю. Всегда. И единственное, чего хочу больше, чем тебя… – это чтобы ты была в безопасности.

Самые сладкие слова, что мне доводилось слышать. И одни из самых печальных. Я положила ладони ему на грудь, накрыв пульс его сердца, будто могла прикрыть его своим телом.

– Это была не твоя вина, – сказала я. – Тогда у тебя не было другого выхода.

Он покачал головой:

– Это отговорка, которой я пользовался снова и снова всю свою долгую жизнь. Будто всё моё зло – либо оправдано, либо сильнее меня. Но выбор есть всегда.

– И какой выбор у тебя был тогда? Или в любой другой раз, когда Осрик велел вершить мерзость?

– Умереть. – Он сказал это как неоспоримую истину: солнце встаёт на востоке и садится на западе, время идёт, как бы мы ни просили его остановиться, и ответ на любую неправду – смерть Каллена. – Если бы у меня хватило смелости закончить всё в самом начале, сколько жизней было бы спасено?

– Нисколько, – отрезала я, взбешённая самой идеей. – Или спаслись бы одни, но умерли другие – именно таков был Осрик. Он нашёл бы другое оружие. И, в отличие от тебя, оно не сомневалось бы.

В его взгляде было отчаяние тонущего, жадно ищущего берег.

– Ты не можешь этого знать, – прошептал он.

– Могу, – свирепо сказала я. – И что бы Осрик сделал с Домом Пустоты, если бы ты убил себя? Что стало бы с подменышами? Что стало бы со мной? – Принцесса Крови продержалась бы недолго без его защиты и его уроков.

Он не ответил, лишь дышал, раскрывая губы, и смотрел на меня так, будто я и была тем самым далёким берегом.

– Так что нет, – сказала я и подошла ещё ближе; шелест моих юбок скользнул по его ногам. – Я не убегу. Я не стану судить тебя за ту девочку. Потому что я знаю тебя, и ты не причинишь мне вреда, и ты гораздо больше, чем то, к чему тебя принуждали. – Он открыл рот, и я перебила, не давая возразить: – Я понимаю, в твоём прошлом будут преступления без ясной границы. Понимаю. И всё равно я здесь. Я не уйду, потому что ты… – дыхание сорвалось, – ты чудесный, Каллен. Ты внимательный, ты защищаешь, ты бьёшься, когда другие давно бы сдались. Я не отпущу тебя.

Вот. Я положила сердце на ладонь – бери, только хватит ли смелости?

Пламя свечей колыхнулось. Тишина густела. Я ждала, глядя на него снизу вверх – с надеждой и страхом вперемешку.

Каллен моргнул – медленно, словно смахнул с ресниц пепел. Потом весь содрогнулся, будто стряхнул с себя чудовище, вцепившееся когтями.

И ухватил меня за талию, наклонился и поцеловал.

Внутри вспыхнули ослепительные искры. Я обвила его шею и ответила, переполненная радостью и скорбью разом. Скорбью по всему, что ему довелось вынести; радостью – потому что этот поцелуй был обещанием. Каллен перестал бежать.

Наш первый поцелуй был лихорадкой – взрывом такой жадной нужды, что она почти обернулась насилием. Этот – иной. Не менее яростный, но глубже, медленнее. Больше. Каллен целовал так, словно хотел меня поглотить. Его язык скользнул мне в рот, и он застонал, когда я встретила его своим.

Он повёл меня назад, и мои бёдра ударились о письменный стол – перья задребезжали. Не прерывая поцелуя, Каллен смахнул со столешницы всё: ваза с розой разлетелась, стекло хрустнуло под ногами; он приподнял меня и усадил на стол. Я возилась с пряжкой его пояса; ремень и ножи бухнулись на пол. Я развела бёдра шире, впуская его ближе, и когда наши тела сомкнулись, у нас вырвались одинаковые стоны.

– Кенна, – выдохнул он, уткнувшись лицом в мою шею. – Я не…

– Не что? – прохрипела я, ошалев от желания, пока он целовал меня по горлу.

– Не понимаю, как может быть так хорошо, – сказал он в такт моему бешеному пульсу. – Не понимаю, как это пережить.

Я снова зарылась пальцами в его волосы и потянула к моему рту. Таз сам пошёл навстречу; он хлопнул ладонью по столу, другой рукой обнял меня и навалился – у меня выгнулась спина.

Я принялась расстёгивать пуговицы его туники – мне нужно было его тело, его кожа. Каллен рыкнул, коротко, по-звериному, и на миг отстранился лишь затем, чтобы собрать мои юбки в охапку, проталкивая ткань выше колен. Атлас вздулся, между нами, и его руки скользнули под него – горячие ладони легли мне на голые бёдра.

– Что я только не мечтал сделать с тобой, – прошептал он. – Что я мечтал сделать тебе. Тебе этого не представить.

Я справилась лишь с двумя пуговицами – сложно было думать, когда его пальцы так ехали вверх по моим ногам.

– Скажи, – попросила я, перебираясь к третьей.

– Я представлял нас в тёмных нишах, где любой может на нас наткнуться, – он подчеркнул слова поцелуем под ушком. – Моя ладонь у тебя на губах – чтобы не кричала, потому что я делаю тебе так хорошо, что ты не можешь сдержаться. Я мечтаю о твоих алых губах, оставляющих следы на моём члене, пока ты смотришь на меня своими чертовски прекрасными глазами, и мечтаю вставать перед тобой на колени по нескольку раз в день – где угодно и когда только сумею украсть тебя – потому что я не просто хочу тебя, Кенна. Я голодаю по тебе.

– Ох… – сорвалось у меня, когда он втянул кожу на шее. – Каллен…

Его пальцы нащупали фигурный край шёлковых панталон, стянули их – и отбросили прочь. Левая рука сплелась в моих волосах, правая поползла вверх по ноге, и большой палец погладил ту тончайшую складку, где бедро срастается с телом. Он впился зубами в шею – ласковый укус, сладкая боль.

– Я мечтал помогать тебе затягивать такую невозможную лентами гадость перед балом, – хрипел он. – Сам затяну каждую шнуровку… а потом всё испорчу, потому что не удержусь и залезу к тебе руками. Разрежу платье к чёрту, согну тебя перед зеркалом, чтобы видеть твоё лицо, когда войду. А потом буду танцевать с тобой весь вечер – зная, что ты всё ещё влажная от меня. – Его вздох коснулся моего пульса; он продолжал дразнить большим пальцем, каждый раз проходя всё ближе к самому центру. Потом отстранился настолько, чтобы заглянуть мне в глаза – взгляд тёмный, лихорадочный от желания. – Но больше всего я мечтаю о другом. Танцевать с тобой. Смотреть, как ты улыбаешься. Слушать твой смех. Никогда не отпускать. Быть с тобой – не в тени, а на свету.

Слова перехватили дыхание. Узнать, что в свободные часы он мечтает не только о сексе – мечтает танцевать со мной и стоять рядом, не прячась… Эта мысль заполнила пустоту внутри, пустоту, что зияла слишком давно. Возможно, всю мою жизнь: я рано и прочно усвоила – во мне мало того, ради чего кто-то захочет остаться.

Каллен не считал себя достойным, но хотел остаться.

Подобное тянется к подобному, подумала я, ловя его жадный, тоскующий взгляд. Он был куда одинокее меня – и гораздо дольше.

– Я хочу всего этого, – сказала я, оставив в покое пуговицы и проведя пальцами по его взъерошенным волосам. Губы у него были покрасневшие не только от поцелуев: моя помада держалась крепко, её лучше смывать маслом, но и она не выдержала такого жара, и тонкая ало-красная полоска в уголке его рта заставила меня ощутить собственнический восторг. – Хочу заниматься с тобой любовью. Хочу танцевать с тобой. Хочу, чтобы весь Мистей знал: я выбрала тебя – и буду выбирать снова и снова.

С самых первых моих походов на Болото я ценила клады, найденные в самых неожиданных местах. Этот я не отпущу.

Каллен грубо выдохнул и с яростью вновь сомкнул мои губы своими. Его большой палец наконец прошёл тот последний дюйм внутрь – скользнул по моему центру, раздвигая внешние лепестки, чтобы добраться до нежной мякоти. Я заскулила, когда он коснулся клитора.

– Мокрая, – произнёс он с благоговейным изумлением. – Такая, мокрая. Вся – для меня.

– Для тебя, – согласилась я, распластав пальцы на участке груди, который мне всё-таки удалось обнажить. Под ладонью у него бешено колотилось сердце.

Он принялся растирать чувствительную жемчужину ровно и неумолимо, пока мои бёдра не задвигались, требуя большего, – и тогда повернул кисть, упёрся средним пальцем в мой вход.

– Это ты любишь? – спросил он и медленно вошёл.

– Да! – сорвалось у меня; я сжалась на его пальце, пульсируя.

Второй рукой он крепче стиснул мои переплетенные волосы, заставляя голову клониться набок, и шепнул прямо в ухо горячими губами:

– Я должен попробовать тебя. Позволь мне тебя вкусить, Кенна. Пожалуйста.

Его палец гладил меня глубоко, ладонь терлась о клитор; от ощущения – и от картины в голове, где Каллен стоит на коленях – у меня вырвался всхлип. Потом я вспомнила его признание.

– Ты… Ты такое уже делал?

– Нет, – прошептал он. – Но я шпионю веками. Я прекрасно осведомлён, как это делается.

Каллен действительно был девственником. Для вековой жизни фейри – шок, но в свете его прошлого – закономерно. Самые жестокие уроки он получил слишком рано: что любое сокровище, показанное миру, у тебя отнимут; что предательство – неизбежность; что любовь – отличное оружие. Он никогда не доверял никому настолько, чтобы подпустить близко.

Но он доверял мне – и эта мысль раздула в груди такое чувство, что стало почти больно.

– Это… проблема? – спросил он, отодвигаясь, чтобы увидеть моё лицо. Его глаза уже не были бездонно-чёрными, как Пустота, но зрачки разрослись, затопив полночным кольцом радужку.

– Нет! – поспешила я. – Совсем нет. Я просто хочу, чтобы тебе тоже было хорошо.

Он быстро коснулся моих губ, не прекращая работать рукой между моих бёдер.

– Я месяцами представлял, какая ты на вкус. Никаких «так себе» не будет – только взрыв мозга.

Я ахнула, когда его ладонь сильнее прижалась к моему клитору.

– Месяцами?

Его выдох коснулся моих губ:

– Это не вчера началось, Кенна. Я одержим тобой с самого начала – просто какое-то время отрицал, чем именно является эта одержимость.

Он смотрел так, будто хотел меня целиком – с головой и душой. Стоило представить, как этот взгляд сосредоточится на том, чтобы довести меня до оргазма, – и меня прошила дрожь.

– Пожалуйста. Попробуй меня.

Он усмехнулся быстро, по-хищному, выскользнул из-под моих ног, поднял меня на руки. Переправил к камину и опустил на меховой ковёр, сам устроился между моих бёдер, снова и снова целуя меня. Глубокие, нескончаемые, пожирающие поцелуи – будто он мог провести у моих губ всю ночь и ему всё равно было бы мало.

Наконец он оторвался, жадно хватая воздух.

– Хочу распороть это платье к чёрту.

– Я люблю это платье, – возразила я.

– Я тоже. Именно поэтому оно останется в живых. – Он перевернул меня на живот и принялся за шнуровку на спине. Шорох вытягиваемых лент, треск поленьев – я сжала пальцы в мягком ворсе. Когда хватка ослабла, Каллен стянул с меня и платье, и сорочку, и все подъюбники; на мне остался только Кайдо на запястье.

Он выдохнул срывающимся звуком. Я оглянулась через плечо – он смотрел тяжёлым, затуманенным взглядом. Провёл ладонью по моей спине – кожа вздыбилась мурашками – сжал ягодицу.

– Прекрасно, – выдохнул он.

Нечестно, что голая только я. Я перевернулась, села на колени и принялась рвать оставшиеся пуговицы на его тунике. Ткань поддавалась, и я столкнула её с плеч, обнажая мускулистую грудь.

Осколки, какой же он красивый. Плотные пластины грудных мышц, рельефные кубики пресса, две острые борозды, уходящие под пояс штанов. И следы пережитого – тоже здесь. Помимо рубцов на руках, широкая шрамовая дуга извивалась по рёбрам, другая – пересекала живот, третья спускался от ключицы. Я провела ладонями по его телу, ощутив под пальцами чуть приподнятую шрамовую кожу, наклонилась и поцеловала отметину у ключицы.

Под моей рукой дрогнули мышцы. Я поцеловала его шею – так, как он меня – и зажмурилась от довольного вздоха, когда ладони неспешно скользнули вниз. Стоило пальцам добраться до пояса, как он сорвался: перехлестнул меня, бросил на спину, наклонился к груди и раскрыл рот на соске – лизнул, втянул – другую грудь мял шершавой ладонью.

Я задыхалась от влажного жара его рта и шершавого трения ладони. Спина выгнулась, когда он переходил от одной груди к другой. Сильная затяжка – пальцы ног свело; он разжал бёдра шире,

– Надо попробовать, насколько ты мокрая.

– Делай, – сказала я, упираясь ступнями в ковёр. Я была насквозь и горела, отчаянно желая его ловкого рта у себя между ног. – Пожалуйста, Каллен. Мне так нужно, пожалуйста…

– Нравится слышать, как ты умоляешь, – прогудел он. – И я это заслужу.

Каллен не соблазнял – он накрывал волной. Каждое слово, каждое касание, каждый глоток – срывались лихорадочно, словно он боялся, что это – в последний раз.

Он поднял взгляд, подарил мне быструю, убийственную улыбку и пополз ниже, устраиваясь плечами между моих бёдер, обхватывая их ладонями. Секунду он просто смотрел – дыхание жаром скользило по моей влажной коже – а потом провёл языком по самому центру.

Мы застонали одновременно.

– Чёрт, – пробормотал он, зажмурившись, будто в изнеможении. И тут же набросился – горячо, жадно, как голодающий.

Я вцепилась в его голову и дёрнулась навстречу, застонав. Когда он втянул мой клитор, крик вышел таким громким, что магическая завеса на двери дрогнула.

Глаза Каллена распахнулись; между поцелуями мелькнула самодовольная усмешка.

– Вот так, – пророкотал он, и вибрация разошлась по самой нежной коже. – Дай мне это слышать. Я хочу знать – до звука – что я делаю с тобой.

Какой у него грязный рот. Не верится, что именно это скрывалось под его ледяной сдержанностью. Я тонула в ярости чувства, теряла контроль над телом и голосом – царапала его волосы и терлась о его лицо.

– Пожалуйста, – лепетала в беспамятстве. – Ещё, прошу…

Он дал больше – губы и язык работали неумолимо, с методичной страстью. Он следил за мной, пока ел меня, и я видела, как он запоминает каждую реакцию: стоило какому-то движению языка вытянуть из меня стон или дёрганье – он тут же повторял его сильнее. Давление подступило к грани, к самой кромке «слишком», и толкало меня к вершине быстрее всего, что со мной случалось. Дрожь прокатилась по коже; внизу живота свилась тугая пружина. Слишком, слишком – ноги попытались сомкнуться, но его плечи держали их широко раздвинутыми. Он отпустил бёдра, одной ладонью прижал мой живот, другой заскользил к входу и ввёл палец.

– Каллен, боги…

К первому присоединился второй. Давление, растяжение – восхитительно. На кончиках пальцев заплясала алая магия, ступни заскользили по полу, бедра заплясали. Он зарычал – низко, голодно – и когда снова втянул мой клитор, всё сорвалось. Волны жара накрыли, и я крикнула, когда тело сжалось пульсирующими толчками. Живот свёлся, я согнулась, вцепившись в его волосы, как в единственную привязь к земле. По краям зрения вспыхнули звёзды, и я рухнула в блаженство такой силы, что стало почти страшно.

Он не остановился, и каждый взмах его языка сопровождался коротким, срывающимся стоном.

– Мне никогда не хватит, – донеслось до меня сквозь пелену наслаждения. – Никогда.