Текст книги "Принцесса крови (ЛП)"

Автор книги: Сара Хоули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

Я скривилась:

– Шантаж Каллена, да.

Он пожал плечами:

– Эффективно. – Он не выглядел виноватым, и, по правде, мне это нравилось больше, чем если бы он притворялся.

– Тогда я не понимала, что именно рассказываю Каллену, – призналась я. – Я вообще не знала, что такое Эльсмира. Просто пыталась сделать так, чтобы он от меня отстал.

Уна прикрыла улыбку ладонью:

– Тебе стоит ему это сказать.

– Уверена, он уже знает. – Я проводила взглядом Рианнон и Лару: те у чайного столика начали разговор с полной леди Пустоты. – Друстан и Гвенейра приглашены?

– Да, – подтвердил Гектор. – Но, возможно, в их приглашениях была небольшая ошибка со временем начала.

Я прикусила щёку изнутри: Гектор начал свою политику заранее.

– Друстану это не понравится.

– Друстан не диктует ни мой график, ни круг общения. Кстати, – он потянулся к свёртку, спрятанному в поясе-сумке, – у меня кое-что для тебя.

Я взяла его, рассматривая чёрную восковую печать:

– Ещё один «пункт программы»? – Как и Друстан, он присылал мне уже несколько – каракули обещаний обо всём на свете: от охраны границ до более крепкой системы судов; и сегодня я получила письма от обоих.

– Детали того, как я вижу отношения с Эльсмирой после войны. Мы были в изоляции так долго, что едва понимаем, что творится в большом мире. Перед возвращением к видимости нам нужен сильный союзник.

Я и сама не имела ни малейшего понятия, что делается в «большом мире». В школе почти ничему не учили – кроме истории Энтерры да чуть-чуть о соседях. И это только человеческий мир; о фейрийской политике я не знала ничего. Я сунула свиток в карман юбки:

– Прочту.

– Как тебе остальные, что я присылал? – спросил он, внимательно за мной наблюдая.

Я помедлила:

– Звучат… прилично.

– «Прилично», – эхом повторил он, и привычная складка меж бровей стала глубже.

– Даже хорошо. – Как и Друстан, Гектор говорил не только о торговле и войне – он обещал перемены в практике подменышей и защиту слуг и людей. Удивительно много пунктов у них совпадало – при том, как они друг друга ненавидят.

– Но? – поддел он.

По коже пробежали нервные мурашки:

– Но я тебя не знаю. И… – Я запнулась.

Гектор ждал.

Каллен наверняка уже поговорил с ним. Как лучше это поднять?

– Я слышала слух, – выбрала я формулировку.

Лицо Гектора резанула жестокая тень; он отвернулся:

– Мне уже сказали.

Я сглотнула, тревога усилилась:

– Каллен говорит, что это не правда. – И я верила его слову больше, чем большинству, но…

– «Но?» – спокойно подсказал Гектор, будто прочёл мои мысли.

Я глубоко вдохнула, расправила плечи:

– Мне нужно услышать, что случилось, от тебя.

Друстан был расплывчат насчёт деталей, но Мистей полон тварей – я дорисовала пробелы сама. Ему нравятся те, кто слабее… и беззащитнее.

В Мистее грань между вымыслом и правдой размыта, но есть принципы, по которым я не согнусь. Если Гектор – хищник, как намекал Друстан, – если он хотя бы рядом с этим, – королём я выберу Друстана. А если Каллен солгал ради Гектора, прикрыл преступление, о котором знал, – с ним тоже покончено.

Тишина стала тяжёлой. Уна смотрела на Гектора – но выражения её я не разобрала.

– Ты просишь меня вырезать себе сердце, – тихо и свирепо сказал Гектор. Развернулся и ушёл.

Уна проводила брата взглядом, меж бровей залегла складка; потом резко перевела глаза на меня. Вид у неё был недружелюбный.

– Сядь со мной, Принцесса Кенна.

Я кивнула, иглы тревоги шевельнулись под кожей, и последовала за ней к двум креслам в углу.

Она не тратила время на любезности:

– Ты многого от него хочешь.

– Он хочет быть королём. Меньшего я не попрошу.

Её пальцы постучали по коленям. Тёмно-карие глаза впились в меня так, будто она пыталась заглянуть под кожу. Та самая сдержанная ярость, что делала её свирепым соперником на испытаниях, никуда не делась, и мне стоило усилий не ёрзать под этим взглядом.

– Каллен считает, что он должен тебе всё рассказать. Я была ошарашена, когда он это предложил.

– Почему?

– Потому что Пустота – дом тайн. – Пауза. – Он высокого о тебе мнения. Это… необычно.

– Каллен? – Слишком уж меня порадовала эта мысль, хотя я не понимала, чем заслужила. – Где он сегодня?

– Шпионит на музыкальном вечере, который устраивает Ровена. – Она перетянула через плечо свою гладкую чёрную косу, играя кончиком. – Что ты думаешь о Каллене?

Я понятия не имела, с чего начать.

– Я уважаю его, – сказала я, надеясь, что она не увидит, как меня смущает сама линия вопросов. – Он был…

Кем он был? Поначалу – пугающим. Контролирующим, жестоким, временами жестокосердным. Но эти слои постепенно сходили, и передо мной вставал человек, которого я не умела объяснить.

Уна всё ещё ждала ответа, и я нащупала слова, которыми можно очертить края того, что тянется, между нами, с Калленом:

– Он честен со мной, когда не обязан. Он убивал, чтобы защитить меня. И… и я бы убила ради него тоже.

Как иначе рассказать обо всём? Об этой неловкой одержимости, что тянет меня к нему; о том, как он держит меня за руку так бережно – и при этом обещает разнести моих врагов в клочья… И ещё – о его печали, что тоже манит меня. В его глазах живёт одиночество, знакомое мне, хотя, подозреваю, его – куда глубже моего.

Так что да: я бы убила ради Каллена. Даже если пока его не понимаю. Даже если порой пугаюсь того, что это будет значить, когда пойму.

Уна чуть склонила голову:

– Ты его боишься?

– Нет. – Внутренне, правда, я признала: это не совсем так. Во мне жила тревога из-за него, но не та, о которой спрашивала Уна. Её интересовало моё отношение к печально известной Мести Короля – и этого чудовища я больше не боялась.

Когда это случилось? Когда мы танцевали, может быть. Или ещё раньше. Это было плавное соскальзывание в иной взгляд на него.

– Пожалуй, поэтому, – задумчиво сказала Уна.

– Поэтому – что?

– Расскажи, что ты хочешь сделать с Домом Крови, – переменила она тему.

– Я…

– Ваше кредо. Как вы собираетесь двигаться дальше.

Уна испытывала меня – это было очевидно. Она оберегала Гектора и тайны Пустоты и пыталась понять, достойна ли я их.

Было бы умнее солгать? Уклониться? Возможно. Но, похоже, Каллен любит мою прямоту – может, Уне она тоже придётся по вкусу.

– Дом Крови будет убежищем, – сказала я. – Местом, где выжившие сами устанавливают правила, и то, откуда мы пришли, значения не имеет.

– Тебя не волнует сохранение магии? Выведение силы, как делают остальные дома?

Мой смех прозвучал дико:

– Магия Крови есть только у меня. Что мне, наполнить дом своими детьми? – Этой роли я была не уверена и до Мистея, и, хотя могла представить ребёнка в туманном будущем, я не могла представить его здесь и сейчас – и уж тем более не собиралась становиться племенной маткой ради сохранения нового дара.

Фейри мыслят отрезками в века. Теоретически я могла бы родить несколько детей от другого Благородного фейри – и без Осрика, ссылающего их как подменышей, они выросли бы в моём доме, потом нашли бы пары и завели своих детей. С веками число фейри с долей силы Крови росло бы.

Я могла родить и больше, теперь, когда я не человек, – эта мысль ударила неприятным холодком. У фейри рождения реже, чем у людей, но, если захотеть и прожить достаточно, можно обзавестись десятками детей. Сотнями. Армией, целиком вышедшей из моей плоти.

От одной идеи мутило. Уж точно не это имели в виду Осколки, когда велели мне восстановить равновесие? Если да – их ждёт разочарование.

Я покачала головой:

– Нет смысла пытаться быть как остальные. Значит, мы станем другими. Лучше.

Все это время Уну читать было трудно – в её резких вопросах и безупречной сдержанности звучало эхо Каллена. Но тут, к моему удивлению, она улыбнулась.

– Кажется, я поняла. – Перекинула косу за спину и поднялась, гладя ладонями чёрную юбку. – Приятного вечера, Принцесса Кенна.

Я ещё несколько минут посидела молча, следя за движениями фейри в толпе. Фейри Пустоты говорили с фейри Земли, Уна шептала что-то на ухо Ларе, Гектор уводил Рианнон в свободный угол. Праздник никогда не бывает просто праздником – как танец никогда не бывает просто танцем.

Краем глаза я уловила вспышку золота. Обернулась, решив, что это наконец явился Друстан в сиянии наряда, – но проём был пуст. То лишь свечи отразились в обрамлённом зеркале, удвоив зал. Дважды больше интриг – и станет ещё больше, как только он войдёт.

Я потерла виски: вдруг навалилась усталость. Будь здесь Каллен – мы бы затаились в углу и спорили о философии. Но его не было – да и принцессе это не к лицу. Принцесса должна налаживать связи.

Но как же я устала.

В зеркале я увидела Лару – всплеск красного в сумрачной комнате. Она поймала мой взгляд в отражении и поманила. Я вздохнула и поднялась.

Принцессам нельзя уставать. И интриги Мистея не останавливаются ни перед кем.

Глава 23

По ночам коридоры Дома Крови становились задумчивыми и тоскливыми.

Это был один из тех туманных часов перед рассветом, когда время тянется неестественно долго. На сегодняшнем занятии Каллен загнал меня до изнеможения, гоняя оборонительные удары, пока у меня не дрожали руки и ноги, но сон после так и не пришёл. Я бродила по пустому нижнему этажу; у бедра мягко шуршала о юбку кожаная сумка. В ней – свитки от Гектора и Друстана; уж если я не сплю, стоит потратить это время с толком.

В Доме Земли в этот час нашлись бы ещё фейри – кое-кто из Благородных вставал в сумерках и спал на рассвете, – но большинство моих домочадцев жили по распорядку слуг. С ними я, скорее всего, и проснусь рано, несмотря на бессонную ночь. Так бывало и прежде, когда я служила у Лары: засиживаешься на её вечеринке, а утром – на ноги из-за дел. Я слишком привыкла жить на обрезках сна.

Впрочем, у бодрствования была одна польза. Последние ночи я прислушивалась к кошмарам Ани и с облегчением замечала, что их, кажется, стало меньше. Она всё ещё выглядела выжатой и всё ещё избегала меня, но Триана присматривала за ней, и я старательно держалась в стороне.

Почти. По дороге я заглянула на кухню, отрезала ломоть чеддера, аккуратно нарезала его, накрыла полотном и уложила на серебряный поднос, потом завернула в ближайший кабинет и захватила книгу, которую заприметила днём. Небольшая иллюминированная рукопись с фейрийской поэзией, с крошечными затейливыми миниатюрами вокруг каждой буквы-заставки. Аня мечтала учиться разрисовывать рукописи – может, это напомнит ей о той надежде.

Я поднялась наверх, чтобы оставить поднос у её двери. Плед, который я оставила утром, всё ещё лежал там – рядом с мешочками трав для ванны, принесёнными прошлой ночью; они были брошены кое-как, будто она поглядела и оттолкнула. Сердце сжалось, когда я устроила рядом сыр и книгу. Если она не хочет ни говорить со мной, ни принимать дары – по крайней мере, она знает, что я о ней думаю.

Я спустилась. Кристаллы в потолке давали тускло-красное освещение везде, где я шла, и гасли за спиной. От этого яростные краски гобеленов казались ещё насыщеннее, а прожилки в мраморном полу, дневной порой – гранатовые, теперь чернели, как тушь.

Наконец я услышала жизнь – всплески и смех, тонкое перебирание лирных струн. Я пошла на звук и вышла в купальню, в которой ещё не успела толком побывать. Плитка скользила, из трёх горячих источников поднимался пар, утяжеляя воздух. Высеченные головы горгулий изрыгали воду в бассейны, а по дальней стене низвергался занавес крови и исчезал в скрытых каналах, что бежали по всему дому.

У одного бассейна на краю сидел сатир из Дома Иллюзий и перебирал лиру для нимфы Света, что, визжа и смеясь, плескалась то в воде, то из воды – сияние её едва прикрытого тела превращало капли в алмазы. У следующего бассейна трое людей грели ноги. Первая – наша новая старшая служанка Надин. Шательен на поясе дриады сверкал во влажном воздухе, а из-под юбки, задранной до колен, на её золотистой коже шли завитки коричневой коры.

Я с удивлением узнала рядом Мод – на ней был мешковатый ночной холщовый халат, словно её выманили из постели на полуночное замачивание. Рядом – её друг Бруно, с узнаваемой белой бородой и блестящей лысиной. Они разговаривали летящими вспышками пальцев, пока Надин с улыбкой следила за ними и иногда смеялась шуткам Бруно. Как и многие слуги, дриада выучила человеческий язык жестов, чтобы работать с людьми.

Моя тоска немного схлынула. Все пятеро были из разных миров – и вот они, вместе, просто наслаждаются обществом друг друга. Даже Мод оттаяла, с каждым днём отдыхая и чувствуя себя в безопасности всё свободнее. Видеть её с Низшими – лишнее подтверждение того, что я поняла о ней в самый первый день: как бы она ни насторожилась, шанс незнакомцу она всё равно даст.

Нимфа заметила меня и пискнула, едва не плюхнувшись в воду. Сатир бросил лиру, чтобы её подхватить, а трое людей разом вскочили на ноги. Мод только вскинула брови и осталась парить ноги; Бруно было попытался подняться, но поморщился и отмахал жестом:

– Чёртовы колени.

– Принцесса Кенна, – сказала Надин, низко присев. – Чем можем служить?

Я вскинула ладони, расстроенная, что разрушила момент:

– Просто проходила. Не обращайте на меня внимания.

– Вам ведь что-то нужно, – сказала Надин.

Я натянуто улыбнулась:

– Нет, спасибо. Пожалуйста, продолжайте. Я лишь иду в библиотеку.

Я повернулась и ушла, пока она не задала тот вопрос, что вертелся у неё на губах. Нужен ли вам напиток в библиотеке? Устраивает ли подбор книг? Принести ли ещё что-нибудь?

В груди разлилась глухая боль. Я больше не из прислуги. Я не могу плюхнуться рядом, опустить в воду уставшие ноги и посплетничать о Благородных.

Библиотека была уютной: полки занимали каждый дюйм стен, в середине – зона для чтения. Я опустилась на полосатый красно-серый диван, вынула из сумки два свитка, сломала оранжевую печать первого письма и принялась читать.

Я просила Друстана и Гектора конкретики: что они намерены делать с людьми, живущими в Мистее, и как собираются взаимодействовать с деревнями вроде Тамблдауна теперь, когда границы открыты. У обоих – хорошие положения, что меня порадовало. Больше не будет принудительного служения и увечий, а людям, уже оказавшимся в Мистее, дадут возможность вернуться домой – с золотом. Оба предлагали помощь с эвакуацией – если сделать её быстро. Каждого фейри придётся задействовать, когда начнётся бой.

Люди могли бы уйти из Мистея хоть завтра – сопровождение уже устроено. Я гадала, решит ли Мод всё-таки уехать. А Триана – или её доброта и вечная готовность помогать удержат её здесь, пока другим нужно убежище. В Мистее оставались и такие, кто не перешёл в Дом Крови, люди, которые никогда не поверят фейри – даже если фейри предлагает побег.

Гектор и Друстан предвидели и это: оба предложили платить тем, кто останется. Друстан считал, что каждый дом должен взять часть людей – дать кров и жалованье; Гектор – что их надо селить отдельно и платить из казны.

Я провела пальцами по косым строчкам почерка Гектора и по элегантным завиткам Друстана, разрываясь между двумя взглядами. Гектор давал им долю независимости, и мне было страшно за любого человека, которого бы отдали под Свет или Иллюзии. Но Друстан настаивал: каждый дом обязан участвовать в исправлении нанесённого ущерба. Пока кто-то наблюдает за их благополучием, – писал он, – ответственность – лучший путь вперёд.

В конце концов я решила: разумнее путь Гектора. Даже при проверках людей нельзя доверять фейри – они слишком жестоки и лживы. Если такой, как Торин, получит власть над людьми… Лучше не думать.

Во второй половине писем оба переходили к внешним связям. Гектор был готов восстановить контакт с деревнями за Болотом сразу после будущей гражданской войны; Друстан осторожничал: говорил, что узоры насилия слишком глубоко вросли в мышление фейри, и нам нужно время, чтобы это переломить, прежде чем рисковать новыми жизнями. В этом я соглашалась с Друстаном.

Меня накрыла досада. Ответ на вопрос, кого выбрать королём, яснее не становился – так было и во всех прочих пунктах, что я читала до этого. Я швырнула бумагу и вдавила костяшки ладоней в песок усталых глаз.

– Я к этому не готова, – прошептала.

Кайдо ласково сжался вокруг моего предплечья. Скукотища.

– «Скукотища»? – устало рассмеялась я, опуская руки. – Полагаю, тебе нравятся занятия повеселее, чем чтение.

Лучшие истории читаются в россыпях внутренностей.

Я поморщилась:

– Я предпочла бы не потрошить союзников. – Вздохнула и откинула голову на спинку дивана. – Почему я не могу просто выбрать?

Потому что, если я выберу неверно – погибнут люди. Наши армии будут драться иначе – в зависимости от вождя. Наш союз может расколоться.

Тебе тяжело в этой роли. Голос в голове изменился – дальний, ровный – и я вздрогнула. Осколок Крови обычно бесил молчанием: иногда отвечал на вопросы, но в остальном будто охотно предоставлял мне спотыкаться самой.

Я не пыталась с ним говорить – и напоминание о том, насколько он силён, встревожило. Это – щепа бога. Даже эхом чего-то большего он способен заглянуть в мою голову и вытянуть мысли.

А вот теперь тебе интересно, как у меня дела на этой должности? – отозвалась я мысленно, ощутив укол обиды.

Мне всегда интересно.

Но сейчас ты готов вмешаться.

Я не вмешиваюсь в дела фейри.

Я снова провела ладонями по лицу, натянула кожу под глазами вниз:

Не понимаю. Ты вмешивался на испытаниях.

Там было иначе.

Конечно. В Мистее у всего – условие и исключение.

Ты сосуд для части силы богини, – сказал Осколок, видимо решив умиротворить моё раздражение. – Я помог даровать её тебе и могу научить малым вещам – как пользоваться. Но всё должно быть совершено твоей волей.

Иногда я чувствовала себя стоящей на краю огромного озера знаний и истории, и всё, что я знала о мире, – лишь рябь от единственного пальца ноги, опущенного в воду. Осколок, дерево, дом, теперь и я – все мы осколки чего-то столь необъятного, что у меня не хватало воображения. Как звали богиню? – спросила я.

Таким вещам не дают имён – по крайней мере, не в том смысле, в каком понимаешь их ты.

Голова начинала раскалываться, тошная мутность от недосыпа ползла от затылка к глазам. Почему ты говоришь со мной?

Ты разрываешься, – сказал Осколок. – Я хочу знать, почему. Хочу понять, как ты понимаешь свою правду.

Какова была моя правда? Я уставилась на книжные полки, пытаясь подобрать слова к этому гложущему, поселившемуся в животе беспокойству. Теперь у меня есть вся эта сила, – сказала я Осколку, – но я всё равно просто… я. Я не стала от этого мудрее, не стала лучшим политиком – ничем. Я не знаю, как восстановить равновесие. Ты создал меня, а потом… – мысль оборвалась: я не была уверена, стоит ли договаривать.

Осколок ждал. Я ощущала его внимание мягкой пульсацией в лбу, будто маленькое существо дышит – вдох, выдох.

Я вздохнула и опустила плечи. Ты вернул меня из мёртвых – и просто… оставил. Словно тебе всё равно, провалюсь я или нет.

Ты боишься, – прошелестел Осколок.

Осколок всегда поощрял меня к честности. Или, по крайней мере, Кровавое Дерево – но они были одной сущностью, как отдельные грибницы, тянущиеся от материнского мицелия. Вероятно, безымянная богиня любила правду – и потому один и тот же вопрос задавался мне снова и снова в разных обёртках: Жалеешь ли ты?

Что такое страх, как не сожаление о том, чего ещё не случилось? Признание сорвалось само: Что, если я не смогу сделать Мистей лучше? Что, если из-за меня погибнет больше людей? Что, если я недостаточно фейри для этой роли?

Ты хочешь быть больше похожей на фейри?

Нет, – отозвалась я мгновенно.

Хотя я им завидовала. Они шли по миру так, словно он у них в долгу. Мне хотелось такой уверенности. Хотелось уверенности, и силы, и мести врагам – не только Имоджен, Торину или Ровене, но и всем фейри, кто лучше бы смотрелся под несколькими лопатами земли. Всем, кого я уже ненавидела, и тем, кого ещё научусь ненавидеть.

Имоджен сказала: фейри любят развлечения, но смерть – не меньше.

Наверное, я и правда хочу быть на них похожа, – призналась я.

Любопытно, – сказал Осколок.

Давление в голове исчезло. Я осталась одна в пустой комнате – не ближе к ответам, чем прежде.

***

Люди заполнили внутренний холл Дома Крови. На них были крепкие ботинки и дорожные плащи, у каждого – кожаная сумка с золотом из моих кладовых. Фонтан журчал посреди них, и, хотя обычно они обходили бы этот алый бассейн стороной, сейчас атмосфера была такой лихорадочно-весёлой, что на разбрызганную кровь никто и внимания не обращал.

Веко тянуло вниз, голова была ватной – удалось урвать всего пару часов сна, – но противиться этому подъёму было невозможно. Вот-вот должны были явиться солдаты Огня и Пустоты – сопроводить людей через Болото к новой жизни, и одна мысль о бегстве пьянила.

Ко мне подошла Триана. В отличие от остальных, на ней было красное домашнее платье и шлёпанцы – потому что сегодня она не уезжала. Она хотела остаться ещё на неделю – как раз после середины месяца, – чтобы убедить как можно больше людей поверить обещаниям Дома Крови. Друстан сказал, что готов устроить второе сопровождение – но это будет последнее до конца войны.

– Ещё кто-нибудь идёт? – спросила я Триану.

Она покачала головой:

– Тринадцать всё ещё не уверены. Боятся, что провожатые их казнят.

Я не знала, как дать им доказательство, что исход будет хорошим. Письмо от кого-то, кто благополучно обосновался? Но если и этого мало, и они захотят остаться – Дом Крови останется для них домом.

– Мод? – спросила я.

Триана сморщила нос:

– Обоими ногами упирается – остаётся со мной.

Нет ничего удивительного. Я глубоко вдохнула и задала вопрос, которого боялась больше всего:

– А Аня?

– Не открыла дверь. Думаю, она ещё спит.

Стыдно признавать, но я ощутила облегчение. Она не ответила и на мой стук – значит, вот-вот упустит возможность уйти. Хотеть, чтобы она осталась, – эгоистично, и всё же я поспешила наверх, чтобы разбудить её и спросить, чего она хочет сама.

Сыр и книга исчезли где-то ранним утром. Я постучала в дверь Ани – тишина. Повернула ручку и заглянула внутрь. В комнате было темно, пахло прокисшим вином и немытой кожей. Одеяла свалены к изножью, но самой Ани в них не было – она спала за столом, уткнувшись лбом в раскрытую книгу.

Я шагнула – и под сапогом что-то хрустнуло. Осколки винного бокала.

Грудь стянул знакомый до боли страх.

– Аня? – позвала я тихо.

Её дёрнуло – и тут же затрясло. Рот раскрылся в беззвучном крике.

– Аня, – повторила я громче.

Она рывком села, хрипло вдохнула – стул едва не опрокинулся. Я кинулась его придержать, но Аня глухо рыкнула, отскочила и рухнула на пол.

Ужаснувшись, что напугала её, я присела на корточки, подняв пустые ладони:

– Это я. Это Кенна.

Её лицо было мокрым. Она яростно замотала головой:

– Я не сплю. Я не сплю.

– Ты проснулась, – мягко сказала я. – Только что.

Слёзы полились сильнее:

– Как мне понять?

Я не могла вообразить, как это – не знать разницы между сном и явью. Но её шесть месяцев пытали иллюзиями. Как убедить её, что она в безопасности?

– Помнишь, когда нам было по тринадцать? – спросила я. – Мы нашли ежевику в лесу к югу от деревни.

Она всхлипнула, вытерла нос тыльной стороной ладони. Глаза всё ещё лились, но она слушала.

– Ты уже была достаточно высокая, чтобы дотянуться до верхних кистей, если вставала на носочки, – продолжила я. – А я злилась, что почти не расту. Откатила брёвнышко и залезла на него – и тут же шлёпнулась прямо в колючки. Руки все изодрала, а ты, вытащив меня, едва не свалилась от смеха.

Забавно, какие воспоминания делаются дорогими со временем. Тогда, в тринадцать, валиться в ежевику было позорно; я рыдала и кричала на Аню, прежде чем мы помирились. А теперь я думала о тёплом солнце, о соке на подбородке – и о подруге, которая умеет смеяться надо мной и при этом бережно промывать царапины.

– Ты так и не доросла, – прошептала Аня.

Я тихо хмыкнула – больше выдох, чем звук, – потому что в этих словах эхом проклюнулась знакомая мне Аня:

– Не доросла, – подтвердила я. – Ты не спишь, Аня.

Она поднялась; я – следом.

– Надо было вовсе не спать, – сказала она, упираясь ладонью в стол.

– Что ты имеешь в виду?

Она покачала головой. Кожа под глазами посинела от усталости, её шатало. Когда она провела рукой по лбу, пальцы дрожали. Казалось, она вот-вот рухнет.

В таком состоянии ей нельзя через Болото. Снова – стыдное облегчение: я не готова её отпускать. Через неделю будет ещё один вывоз – мы успеем всё обсудить, решить, что лучше: остаться под моей защитой в Мистее или попробовать собрать осколки прежней жизни в Тамблдауне.

– Почему бы тебе не лечь? – предложила я. – Я пришлю тёплого молока.

Она обхватила себя за плечи:

– Не надо.

По дому прошла рябь магии и отозвалась в моей голове – будто муха задела край липкой паутины, а я, паук, почувствовала вибрацию. Прибыли солдаты Пустоты и Огня – вести людей к свободе.

Дай ей пространство, напомнила я себе.

– Хорошо, – сказала я, отступая. – Но ты можешь позвать за чем угодно. Пожалуйста, отдохни, Аня.

Она не ответила.

Глава 24

Имоджен устроила серебряный бал у Дома Иллюзий – в честь десятого дня Аккорда.

Коридоры здесь были светлее: дрожали от свечей и тянулись вдоль молочно-белого мрамора с пыльно-зелёными и розовыми прожилками. Пол – наоборот: чередование розовых и зелёных квадратов, прорезанных золотыми нитями. Иллюзии больше всех домов чтут красоту, и здесь искусства было больше, чем где бы то ни было в Мистее: гобелены, картины, драпировки, вазы, ломящиеся от цветов, и ниши, полные статуй. На консольных столах полыхали канделябры, ещё свечи парили под потолком. Между восковыми огнями сновали пикси, посыпая нас душистым золотым порошком, пока мы, как в процессии, стекались к бальному залу. От обилия декора должно бы рябить в глазах, но вместо этого всё срасталось в безупречную гармонию, ведя взгляд от одной красоты к другой.

– Ты тут бывала? – спросила я Лару.

– Пару раз, – ответила она, трепеща алым веером, – но при Осрике Иллюзии устраивали меньше приёмов, чем прочие дома. Обычно король назначает нового принца или принцессу, чтобы вести дом, но он никому не доверил занять своё прежнее место.

Параноик – даже по отношению к своим.

– Он жил здесь?

Она покачала головой:

– За тронным залом – королевское крыло. Пользовались им не все правители в истории фейри, но большинство – да.

К нам подошла Гвенейра:

– Значит, ты и правда читаешь мои книги по истории.

Щёки Лары и без того были розовые под румянами, но, клянусь, алели ещё сильнее:

– Лишь стараюсь возместить годы, когда бегала от наставников. Ты сегодня чудо как хороша, Гвенейра.

На Гвенейре было не обычное для неё трико с туникой, а парадное платье – ледяно-белое, сиявшее в свечах. На короткие каштановые волосы водрузилась стеклянная корона.

– Не столь хороша, как ты, – сказала она Ларе. – Барды придумают десятки поэтических титулов, рассказывая потомкам о нашей эпохе. – Она быстро улыбнулась мне: – И тебе, разумеется, Принцесса Кенна.

– Лесть можно не расточать, – сухо отозвалась я. Отрицать было невозможно: Лара затмевала многих фейри в этом коридоре. Глянцевитые чёрные волосы, заколотые рубиновыми гребнями; пышные формы, подчеркнутые алым декольтированным платьем – на неё оборачивались почти все.

На мне – гранитно-бордовое платье в полюбившемся мне крое: рукава сходили на кистях острыми «клювами», а ровный вырез благоразумно не пытался делать вид, будто у меня есть чем похвастаться. Главная драматургия – в спине: глубокий ниспадающий хомут обнажал позвоночник до самой талии. С поднятыми волосами все видели Кайдо – змея, обвившего мою шею; серебряный хвост змейки струился по обнажённой спине. Я чувствовала себя, как никогда, прекрасной.

Лара и Гвенейра разговаривали, а я слушала вполуха, высматривая знакомые лица. По мере того, как нас вталкивало в узкое горлышко входа в зал, я снова пожалела, что ниже среднестатистического фейри. Осколки подарили мне вечную жизнь; неужели нельзя было заодно и пару лишних дюймов роста?

Давка разрядилась, как только мы вошли, и я подавила вздох от красоты. Тысячи свечей плавали над головами, их тёплый свет вытягивал золотые струны из паркета. Обычно стены Мистея – камень, но здесь их укрывала деревянная обшивка, расписанная сценами воздушной охоты. Оркестр играл на галерее, укрытой радужным щитом.

Фейри уже кружились сложными фигурами, другие сплетничали и прогуливались у краёв. Целая стена – шведские столы, ломящиеся от яств; напротив – глубокие мягкие кресла для тех, кто устанет танцевать. Воздух пах сиренью.

Имоджен восседала на стеклянном троне; по бокам – Торин и Ровена, за ними – стража с оружием. Ни одно событие теперь не обходилось без охраны, несмотря на цепи на наших ладонях. Она отпивала из кубка и с очевидной гордостью обозревала зал. Настроение – как всегда на её праздниках – было разудалое; стоило взглянуть на хохочущую пару, едва не вылетевшую с паркетa, чтобы понять: многие уже основательно накачались.

До конца Аккорда – двадцать дней. Мы пьём и танцуем, пока катимся к гибели.

– Тебе стоит улыбнуться, – сказала Лара, легко коснувшись меня веером. – Ты хмурая.

Я вытянула улыбку:

– Так лучше?

Она прищурилась:

– Не особенно.

Гвенейра протянула Ларе руку:

– Леди Лара, окажете честь первого танца?

Лара присела:

– С удовольствием. – Она вложила ладонь в ладонь Гвенейры – и они уплыли на паркет.

Лара будет танцевать всю ночь. Потеря дара сделала её изгнанницей в глазах части фейри, но сочетание красоты и дурной славы, новизны ситуации и поддержка Принцессы Крови и таких фейри, как Гвенейра, удерживали её на гребне популярности.

Я заметила Друстана у стола с угощениями – на нём был абрикосовый бархат с золотым кантом. Я обещала, что наше прошлое не станет помехой делу, – и нехотя направилась к нему.

– Ты должен мне ещё акты политики, – сказала я, наливая в хрустальный кубок пунш из общей чаши. Его уже хлебали многие, значит, отравы там, скорее всего, нет.

Он воззрился на меня с лукавой насмешкой:

– Привет, Принцесса Кенна. Как твои дела этим вечером?

– Мы обязаны обмениваться пустыми любезностями каждый раз? – повернулась я к нему. – Мы видимся достаточно часто.

– Правда? – Он вскинул брови. – Уже не так часто, как прежде.

– Я вижу тебя на всех праздниках Имоджен, – отрезала я, не реагируя на подтекст.

– Значит, не так часто, как мне хотелось бы. – Его взгляд потяжелел, он едва коснулся языком нижней губы.

Я свела брови:

– Не играй в соблазнителя.

– Это публичное событие, – продолжал он тлеть. – Приходится играть.

Раздражало, как хорошо он выглядит. Сколько часов он выучивал это выражение у зеркала? Специально ли вытянул одну прядь из гладкого хвоста?

– И с какой стати? – спросила я.