Текст книги "Принцесса крови (ЛП)"

Автор книги: Сара Хоули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

– Верно. Но я не уверен, что Друстан заслужил это знать. – Челюсть у него напряглась. – Или, вернее, не уверен, что выдержу отдать ему это.

Я всмотрелась в Гектора – по-настоящему. В привычную усмешку, в глаза, полные тьмы, в беспокойство, гоняющее его по комнате, словно он видел прутья клетки и до крови рвался наружу… Передо мной был не просто заносчивый, вспыльчивый Принц Пустоты. Передо мной стоял фейри, которому выпали немыслимые муки, и он никогда уже не выберется из той боли, что вбил в него собственный отец.

Отец, которого вспороли в постели. Ходила ещё одна молва – что это сделал сам Гектор. Теперь я знала: она правдива.

– Потому ты и убил Дрикса, – прошептала я. – Не только чтобы взять власть.

– Да, – сказал он с откровенным, недобрым удовольствием, и губы его выгнулись в горькой улыбке. – Но не сразу. Он этого ждал бы. А нам с Калленом надо было провернуть кое-какие дела. Так что я дал ему поверить, что раздавлен у него под сапогом.

Я представила Каллена и Гектора – как обычно, бок о бок, головы склонены, шёпот в углу зала, – и как они спокойно обсуждают отцеубийство.

– Не знаю, хватило бы у меня сил ждать, – призналась я. – Не понимаю, как ты смог притворяться.

– Это в основном Каллен, – отрезал он. – Я был готов проломить ему череп в ту же ночь, но Каллен любит долгие партии. – Он пристально глянул на меня. – Потому я и доверяю тебе это, понимаешь? Не лишь затем, чтобы ты лучше обо мне подумала.

– Потому что так сказал Каллен?

Гектор кивнул:

– Он видит в тебе то, что видит редко. И за всё, что он сделал для меня – для нас – я его слово уважаю.

Это было восхитительно – и страшно – много доверия. Здесь по-прежнему жили дети, учившиеся прятать и оттачивать дар, и пока законы Мистея не изменятся, у них не будет иного убежища.

У меня же пересохло во рту. Было одно место, куда они могли бы пойти. Мой дом, где им обрадуются так же, как и всем другим изгнанникам. Я могла бы сделать принятие подменышей условием для вступления в Дом Крови. А потом, когда война будет выиграна, – заставить остальной Мистей последовать этому примеру.

Но сперва нужна опора, нужна власть – и всё равно Гектор привёл меня сюда. В самый центр тайны Дома Пустоты.

Я не была уверена, стоит ли задавать следующий вопрос.

– А… твоя дочь?

К моему удивлению, Гектор улыбнулся.

– Я подождал три месяца, прежде чем убить отца. За это время Каллен пустил слух: будто Дрикс обрюхатил какую-то мелкую домовую леди, и скоро родится новый наследник. Дрикс то пил, то бесился – кому придёт в голову просить подробностей? Мы даже «роды» отпраздновали – без моего батюшки, само собой. – Улыбка стала шире. – В ту ночь я выпустил ему кишки, а потом задушил. Душил долго, очень долго, уверяю. А когда всё было кончено, Каллен подставил того самого слугу, что предал Элуну, а я объявил, что в память об отце выращу его «дочь» вместо него самого.

Мне понадобилась секунда, чтобы догнать смысл. Я резко повернулась к Уне.

Она тоже улыбнулась – хоть глаза у неё всё ещё были красные.

– Это я, – сказала она.

Дочь Гектора, а не сестра. Красавица, как зимняя ночь; унаследовала магию Пустоты и смогла сойти за Благородную. И прошла испытания, получив бессмертие и весь размах силы.

– Теперь ты знаешь, – сказала Уна. – Кто я и кто Гектор.

– И что мы собираемся делать дальше, – добавил он, не отводя взгляда. – Я не остановлюсь, пока нам не позволят любить тех, кого мы выбираем. Пока этот мир не станет безопасным для всех – не только для таких, как Уна, кому повезло скрыть свою истинную природу. – Губы у него дёрнулись. – Я не стану притворяться, что я благороден или особенно добродетелен. Не стану обещать, что все мои указы тебе понравятся – или что все они окажутся умны. Но клянусь тебе, Кенна: я в этом ради правильных причин. Остальное решим.

И глядя на него, на Уну, на место, которое он с Калленом создали для самых уязвимых… я поверила.

Глава 29

После разговора с Гектором мне до отчаяния хотелось увидеться с Калленом. Я послала записку: вместо спарринга – шпионить вместе. Он ответил, что слышал слух: по ночам в гроте для государственных обедов идут работы, и ему нужно понять, что замышляет Имоджен.

Я надеялась поговорить о подменышах, но стоило нам спуститься в катакомбы, как он сразу ушёл в военные темы: как Огнь и Пустота тренируются вместе, какие молодые фейри подают наибольшие надежды – Эдрик, говорят, впечатлил всех настолько, что получил командование эскадроном, – и кто из моих новеньких в Доме Крови способен встать в строй нашей объединённой армии. Он редко был столь разговорчив, и я подумала, не нервничает ли он из-за беседы, которой нам неизбежно предстоит.

– Иллюзии тоже тренируют войска, – сказал Каллен, пока мы шли рядом. – Имоджен велела Ульрику подтянуть их до стандарта. Слышал, он привлёк Торина консультантом.

Я поморщилась:

– Ничего хорошего. Разве он не курирует Солнечных Солдат?

– Да, но за месяц не перекроешь столетия благодушного запущения. К тому же Торин специалист по тому, в чём сильны Солнечные Солдаты: засады и точечные удары. Он сделает войска Иллюзий крепче и дисциплинированнее, но в строевом сражении он не мастер.

Коридор сузился, пол пошёл буграми. Я упёрлась ладонью во влажную стену, ступая осторожно.

– Свет тоже начал тренировки? – спросила я.

Он глянул на меня с иронией:

– Они их и не прекращали.

– Я боюсь, что Гвенейра теряет позиции в Доме Света, – призналась я. – Лара говорит, они чуть не отравили её во второй раз. Мы выяснили: яд парализует сердце и лёгкие. Действует медленно, но как только начинаются первые симптомы – редкий пульс, затруднённое дыхание – через полчаса наступает смерть.

Плечо Каллена задело моё – проход так сузился, что нас буквально прижало друг к другу.

– Она не победит, – произнёс он без обиняков. – Мысль была хорошая, но ей верна лишь треть дома, а Аккорд кончается чуть больше, чем через две недели. Это вопрос времени, когда очередная попытка удастся.

Я успела привязаться к Гвенейре. А ещё важнее – Лара её любила, несмотря на поддержку Друстана. Я редко видела Лару такой живой, как когда она пересказывала книги Гвенейры, её находки или их разговоры на приёмах.

Я нахмурилась – закралось подозрение. Лара слишком часто говорила о Гвенейре.

Носок моего сапога зацепился за кривую плиту. Я клюнула вперёд – и в ту же секунду рука Каллена обвила мою талию, рывком притянув к его груди. Потребовалось несколько мгновений, чтобы снова встать крепко.

– В порядке? – шепнул он.

Я была прижата к нему так близко, что чувствовала, как поднимается и опадает его грудь. Я сжала пальцами предплечье, запиравшее меня в стальном кольце, затем кивнула:

– Да. Спасибо.

Отпускать его руку не хотелось. Он тоже не двигался.

Секунды тянулись, и молчание тяжело налегло на нас. Я слишком остро чувствовала плоть под пальцами – и тонкий, дурманящий запах, прилипший к нему.

С ним было слишком хорошо.

Он резко отпустил меня:

– Смотри под ноги. Впереди тоже неровно.

А ведь он видит в темноте. Мой мир ограничивался мутным кругом света от ключа, а он мог смотреть прямо в кромешную черноту катакомб.

Я воспользовалась коварным полом как предлогом уткнуться взглядом вниз – вдруг щёки вспыхнули.

– Насчёт грота, – выговорила я, меняя тему с изяществом моего шага. – Думаешь, Имоджен затеяла что-то мерзкое? Может, просто украшает под свой вкус.

Каллен не выглядел смущённым из-за только что случившейся сцены – впрочем, его вообще редко что смущало.

– Я как раз и боюсь её «вкуса», – сказал он, легко подстраиваясь под мой шаг, будто ничего и не было.

– Она любит розовое.

– Лишь бы к нему не прилагалось кипящее масло.

Я вскинула взгляд. Свет ключа заскользил по его лицу, высветил скулу и острый излом челюсти. Не поймёшь, шутит ли – с Калленом это всегда сложно.

– Кипящее масло? – уточнила я.

– Старый приём обороны. Фронтальный штурм срывается, когда сверху начинает изливаться такое. – Он чуть повернул ко мне голову, и свет поймал остальное – и меня опять пронзила мысль, какой же он красив. Чертёж лица строг и почти суров, а глаза… в них можно утонуть.

Хватит, одёрнула я себя. Перестань так думать.

– Люди так не делают? – спросил он.

– Что именно? – я потеряла нить.

– Масло. Слышал, в осаждённых замках так и поступали.

Он говорил об убийствах, а я разглядывала, как сияют у него глаза. Прекрасно, Кенна.

– Я жила не в замке, – заставила я себя сосредоточиться. – В хибаре с одной комнатой. Торговала торфяными брикетами и болотным хламом.

Как ни горьки слова, тоска по тому месту всё равно кольнула. Я видела его ясно: связки трав под балками, иссечённый стол, солнечный зайчик в кривом стекле.

– Расскажешь мне? – тихо спросил он. – Откуда ты. По чему тоскуешь.

Вопрос был печальный, и я удивилась смене настроения – вдруг то был мост к разговору, который мы оба понимали: нечто за уязвимость, нечто за тайну.

– В моей деревне меня не любили, – сказала я. – Место нередко было злое. Люди узкие – девчонка в штанах им была поперёк горла; благочестивые – больше любили далёких фейри, чем соседей. Жили мы от трапезы до трапезы, и одной дурной жатвы или одной лихорадки хватало, чтобы нас добить.

Я начала не с того конца. Он спросил, по чему я скучаю, а я перечисляла, что не люблю. Но ведь можно ненавидеть и любить одно и то же место. Наверное, это и требуется от земли, на которой мы выросли. Нужно уметь показать на карту и сказать: «Вот где я была», – чтобы объяснить самой себе, почему место, где я сейчас, – лучше.

– Но там было красиво, по-своему, грубовато, – продолжила я. – Всё чуть кривое: дома, прилавки на рынке, трубы. Будто великан поднял город и слишком резко шлёпнул обратно. – Я улыбнулась, вспомнив ряды накренившихся труб, выпускавших дым в рассветное небо. – А вокруг – красота. К востоку вересковые пустоши, к югу – лес, на западе горы чертят горизонт. А на севере – Болото. – Ком подкатил к горлу. – Я обожала это проклятое Болото. Воняло местами, опасное, и одна из худших ночей в моей жизни случилась именно там, но там было столько чудес. Мы жили на окраине, и на рассвете я ходила туда рыбачить – вытаскивала со дна безделицы, обронённые давным-давно.

– «Мы», – негромко повторил он, не отводя взгляда. – Ты сказала: «мы жили на окраине».

Мы уже сбавили шаг, и он не торопил, да и мне больше не хотелось спешить. Меня уносило в память: летнее солнце на лице и ледяной зимний ливень, шлепающий по плитам; запах торфяного дыма; розово-золотой клин рассвета на горизонте. Тёплые мозолистые ладони, сжимающие мои, и синие глаза, улыбающиеся сверху.

– Мы с мамой, – голос сел. – Она была травницей, пальцы у неё всегда были окрашены в жёлто-зелёный. У неё был самый красивый смех, но она всегда прикрывала рот ладонью, будто ей неловко. И она так отчаянно боролась. – За нас, за своё здоровье, за мечты, которые сгорели, едва успев родиться.

Тропа впереди расходилась. Направо – к Дому Земли, налево – в сторону грота.

– Налево, – сказала я, благодарная за паузу, чтобы собраться.

Я перебирала слова – что ещё ему сказать, – когда заговорил Каллен:

– Мне нравится слушать про твоё прошлое.

– Правда?

– Приятно представить мир твоими глазами.

– Не понимаю почему.

– Возможно. – Он выглядел печальным. – Что случилось с твоей матерью?

Воздух стал острым в грудной клетке.

– Умерла. Заболела, и это длилось долго. – Не было смысла говорить остальное, но я всё равно призналась: – В последние минуты она молила фейри о милосердии.

Каллен промолчал.

– Мне жаль, Кенна.

Эти простые слова легли куда-то глубоко и тихо. Он не предлагал философии, утешений и остроумия. Ему было жаль, что она умерла, жаль – как, и жаль, что фейри не помогли.

– Спасибо, – выдохнула я, глотая слёзы. – Давненько мне этого не говорили.

***

Смотровые щели, из которых открывался вид на грот, были узкими трещинами в породе – разве что стрела пролезет. Я щурилась вниз, на хлопочущих Низших из Иллюзий и Света. Одни ставили по обе стороны помоста решётки, увитые розовыми и жёлтыми цветами, другие длинными шестами подвешивали к крюкам баннеры. На сиреневой ткани был герб, мне не знакомый, но смысл угадывался: серебряная корона над вставшим на дыбы единорогом, по кругу – цветы. Кайма – цвета пунцовой розы.

– Розовое, – прошептала я Каллену, отступая, чтобы он тоже посмотрел. – Не кипящее масло.

Он чуть согнулся, заглядывая в щель:

– Пока нет.

Я могла перейти к другой трещине, но не хотела отходить. В Каллене всегда было это странное притяжение – я чувствовала его даже тогда, когда не должна была, даже когда ненавидела его. А теперь, зная его секрет, это стало куда сильнее.

Он был злодеем Мистея, но я знала: он и герой.

Не смотри, что делают люди, когда на них глядят, говорила мне мать. Замечай, что происходит в остальное время.

Больше двухсот лет. Сорок шесть спасённых жизней – девяносто две, если считать и людей, которым не пришлось умирать. Ни славы, ни благодарностей.

И наверняка он оборвал куда больше, чем девяносто две жизни. Невозможно оторвать Каллена-спасителя от Каллена-шантажиста и Каллена-убийцы: он – всё это сразу. Были убийства, которым нет оправдания, дурные и эгоистичные поступки, преступления, которые я бы осудила как человек и, возможно, осуждаю сейчас. Но то, что отзывалось во мне на самой глубокой частоте, – он ничего не пытался приукрасить.

Когда снова настала моя очередь, я увидела, как вносят лестницы – натягивать шёлковые ленты между сталактитами. На столы ставили вазы, набитые перьями, Низшие таскали из служебных проходов ящики со стеклом и бочки с вином.

– Гвенейра говорит, через несколько дней здесь будет маскарад Имоджен, – сказала я. – Видимо, прошлому балу ей не хватило острых ощущений. – Об этом я узнала от Лары, которая узнала от Гвенейры на танцах, и теперь, когда подозрение оформилось, не верилось, что я раньше не замечала, что между ними происходит.

Каллен недовольно хмыкнул:

– Гвенейра знает слишком многое.

Я отвела взгляд от щели и с усмешкой посмотрела на него:

– Неприятно, что ты не единственный лазутчик?

– Да, – буркнул он, и мне пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы не рассмеяться. – Понятно, что у Друстана должен быть свой шпион. Я просто не понимаю, как она добывает сведения. Ни разу не слышал, чтобы она кого-то шантажировала.

– Есть методы и кроме угроз и шантажа.

Он поморщился:

– Возможно.

– Мог бы попробовать дружить, – сказала я полушутя. – Очаровывать – и тебе бы всё рассказывали.

Он болезненно передёрнул плечом:

– Нет. Не мог.

Я тут же пожалела о колкости и, не найдя слов, снова уткнулась в грот.

Через полчаса самым «зловещим» оказалось то, как один фейри слишком усердно натирал канделябры. Я зевнула так широко, что хрустнула челюсть.

– Похоже, Имоджен действительно всего лишь украшает зал к маскараду, – выговорила я.

Каллен мельком улыбнулся, глядя на меня:

– Ты валишься с ног.

– Объявим это пустым следом? – Веки тяжелели, в голове поднималась ташнотная ватность недосыпа. – Или постоим ещё?

– Хватит.

– Надо было тренироваться.

– Это тоже часть ремесла шпиона, – покачал он головой. – Смотришь и слушаешь всё – иногда это важно, иногда нет. Только когда сведёшь достаточно крупинок, проявляются узоры.

– И какие узоры ты видишь? – спросила я, отходя вместе с ним от грота.

– Заметила перья на столах?

– Да. Блестящие, алые, с золотой окаёмкой – ни у одной птицы таких не видела.

– Перья феникса. Настолько дорогие, что ты не поверишь. И она платит выше рынка, потому что ввозит их из Эльсмира. Брайар достаточно хитра, чтобы не упустить случай.

Я знала о фениксах лишь по сказкам, но мне снилось, как однажды я увижу, как птица горит, падая с неба, и восстаёт из пепла.

– Опять безумные траты, – сказала я.

Он кивнул:

– Долго так не протянет, и я слышал, советники уже уговаривают её умерить аппетиты. Рискует перекинуть репутацию с «весёлой» в «расточительную». К тому же есть те – особенно в Доме Земли, – кого беспокоит, как эти перья порой добывают: не все готовы ждать линьки. Даже если конкретно эти получены честно, расчёт просчитан: пойдут слухи, что она купила их у браконьеров.

Я с трудом верила, что фейри способны так высоко ценить чью-то жизнь, но птиц в Доме Земли и правда любили. Возможно, им куда легче заботиться о тех, к кому не нужно испытывать сочувствие.

– Ты сам пустишь такие слухи? – спросила я.

Его улыбка вспыхнула быстро и лисье:

– Уже пустил.

Мы дошли до развилки, ведущей к Дому Земли. Каллен резко вытянул руку поперёк моего пути и встал, уставившись в почерневший коридор.

– Что там? – спросила я, и в животе похолодело.

– Ежевичные плети. Их раньше не было.

– Что? – Я пригнулась под его рукой и поспешила вперёд. Свет ключа лег на плотную стену колючих плетей в конце хода, как раз перед крутым поворотом. От пола до потолка – сплошной частокол. – Ориана перегородила проход, – выдохнула я.

Каллен подошёл ближе.

– Эта дорога ведёт к Дому Земли?

– В конце концов, да. Логично, что она отсечёт дом, зная, что я всё ещё хожу катакомбами, но это… чересчур. – Неужели она почуяла нас и решила передать «привет»? Я метнула магию вдаль, пытаясь уловить её присутствие, – пусто.

Стебли были толстые, усыпанные игольчатыми шипами. Ветви облепили стены и потолок, как волосы утопленницы, стянувшие всё в один ком. На моих глазах плети шевельнулись, вытягивая кончики ещё на несколько дюймов.

– Они растут, – сказала я, и страх подкатил к горлу.

Ориана ставила этот заслон не сегодня. Она разъедала туннели понемногу, дюйм за дюймом, чтобы я лишилась инструмента Дома Земли в войне, в которой она отказывалась участвовать.

Если войдёшь в катакомбы ещё раз – тебе там не понравится.

Я отмахнулась от угрозы как от пустой: нейтралитет Орианы не позволил бы ей пытаться меня убить. Но пустой она не была.

– Я не могу это потерять, – сказала я Каллену, и дыхание участилось.

Он выдернул клинок и прищурился, изучая заросли:

– Вряд ли получится. – Мощный удар – и раздался звук, будто металл ударил по камню. Он поморщился: клинок встал колом.

Зелёная плеть взметнулась, обвилась вокруг рукояти и рывком вырвала меч из его руки. Оружие утонуло в колючей стене.

Я прижала ладони к губам:

– Твой меч!

Он нахмурился, встряхивая кисть:

– У меня есть другие. Проверить стоило. – И, поморщившись, потёр место у основания шеи. – Сильно ударило.

Я шагнула ближе:

– Ты в порядке?

– Переживу. – Его пальцы впились сильнее.

Каллен всегда считал, что его боли не место в разговоре. Я секунду боролась с собой – и сдалась порыву:

– Повернись.

В его взгляде мелькнул вопрос – что я задумала? – но он медленно развернулся.

Я глубоко вдохнула и положила ладони ему на плечи. Он дёрнулся. Не возразил – и я мягко принялась разминать тугие тяжи мышц.

Каллен простонал – низко, хрипло, и по моей коже побежали мурашки:

– Так хорошо…

Я пустила магию тонкой плёнкой под кожу, нащупала боль вдоль всей руки – от сбитых узлов до самых пальцев. Ладонь после удара местами онемела и покалывала, возвращая чувствительность. Я «подсказала» онемению отступить – и ощутила, как дискомфорт сходит на нет.

Каллен выдохнул:

– Спасибо.

– Пожалуйста, – прошептала я.

Я могла бы распутать все узлы одной только магией. Но не стала.

Мы молчали: он – с опущенной головой, я – с пальцами, скользящими по мышцам; растения – с их неумолимым ползучим шорохом. Точно так же подбирался ко мне страх будущего. Что я буду делать без своего главного преимущества?

– Найдёшь другие оружия, – сказал Каллен наконец, угадав ход моих мыслей. – Пользуйся этим, пока можешь, но, когда Ориана отрежет его, помни: путь найдётся всегда. Ничто не предопределено.

В Мистее всё казалось предопределённым – иерархии, хроники, роли, которые нам выписали. Порой я чувствовала себя зрителем, случайно вышедшим на сцену и на миг сбившим сюжет. А фейри играли свой цикл раз за разом: жажда власти, её обретение, её потеря. Спектакль новый – реплики старые.

Только я ведь не одна ломала этот цикл, правда? Каллен – тоже.

Я весь вечер хотела об этом с ним поговорить. Интимность момента развязала язык:

– Я встречалась с Гектором. Но ты и так знал.

Каллен помедлил:

– Да.

Я провела большим пальцем по стороне его шеи:

– С чего всё началось?

– С детьми?

– Да. – Я повела ладонями ниже, вдавливая пальцы в тугие валики вдоль позвоночника.

Каллен напрягся – и, выдохнув, расслабился:

– С того, что я был молод и опасно безрассуден.

– А теперь себя безрассудным не считаешь?

Он коротко хохотнул:

– Теперь я стар и чуть менее безрассуден. – Покрутил головой и уронил её обратно. – Я служил Осрику тридцать лет, когда всё началось. И это было… невыносимо.

Его магия растеклась, перемешалась с окружающими тенями. Тьма сгустилась, словно готовясь проглотить свет ключа. Тяжесть прошлого давила, как сама эта чернота – как колючие заросли, тянущиеся в глубь.

– Он разглядел во мне не только убийцу, но и шпиона, – продолжил Каллен, – и требовал постоянного потока сведений. Кто о нём говорит, кто проявляет недостаточно почтения, кто нарушает его законы. Я шёл по лезвию, как мог, но… жертвы были неизбежны.

Я не прекращала выминать каменные узлы, постепенно усиливая нажим и подмешивая тончайшую щепоть магии.

– Что значит «жертвы»?

Долго казалось, что он промолчит.

– Если я приносил мало, он меня пытал.

– Каллен! – вырвалось у меня.

– Это не важно. Эта часть, по крайней мере. Я уже умел это выдерживать.

Он говорил об этом буднично. «Пытал». И не раз – «уже умел выдерживать». Ничуть не «не важно».

– Его злило, что он больше не добивается желаемых реакций, – сказал Каллен. – Тогда он понял: лучшее средство – пытать других у меня на глазах.

Я провела ладонями от его плеч по бицепсам:

– Мне жаль, – прошептала.

– Как есть. – Мышцы дрогнули, будто он хотел вырваться. – Я стал играть как стратег. Выбирал целей среди жестоких или тех, кто встанет поперёк дороги. Подставлял даже ближайших его советников. Чем сильнее он оказывался изолирован, тем легче – так я думал – будет его убить. – Он качнул головой. – Вышло наоборот: стал лишь непредсказуемей.

Страх лишиться катакомб отступал. Что это, в сравнении с тем, что заплатил Каллен – и всё ещё платит? Я скользнула пальцами к его предплечьям и вжала большие пальцы в глубину – ткань не скрыла тугой, живой силуэты силы. Он снова тихо выдохнул.

– Были и невиновные, – добавил он. – Чтобы ты не строила иллюзий. Фейри, которых я предал, потому что паниковал и должен был что-то принести. Или – потому что подозревал: кто-то ещё знает то же самое, и мне нужно опередить, чтобы удержать доверие Осрика. – Пауза. – Порой я ошибался. И их убивали ни за что.

Невозможно было вообразить. Сначала – заложник в обмен на безопасность дома. Потом – пытки ради послушания. И знание, что при любом выборе кто-то будет страдать.

– И были тёмные периоды, когда всё казалось ледяным, и ничего не имело смысла. Я повиновался потому, что иное казалось бессмысленным. Я представлял огромные весы между нами и говорил себе: пока однажды они не перевесятся в мою сторону, допустимо всё.

Я застыла, перестала разминать его – просто держала за предплечья, и хватка становилась чересчур крепкой.

– Ты всё равно был жертвой.

– Это меня не оправдывает. – Он глянул на меня через плечо, в глазах стояли тени прошлого. – В словах Друстана обо мне есть правда, Кенна. Я всегда был чудовищем – и не всегда против воли.

– Ты больше, чем это.

– Да? – Он качнул головой и снова отвернулся. – К чему я веду: долгие десятилетия я убеждал себя, что больше не имею сердца. Я… – Он осёкся, кашлянул. – Я уже убил его. Или пытался. А потом однажды король велел мне пойти в Дом Земли и доставить ему беременную фейри.

Я провела большими пальцами по его запястьям. Не знала, почему всё ещё держу его так. Почти объятие – мои руки охватывают его, грудь почти прижата к его спине.

Ему и правда легче было говорить, не глядя на меня: слова покатились сами.

– Я привёл её Осрику, а потом узнал: отец ребёнка – из Дома Иллюзий, и именно он рассказал королю о беременности в обмен на более мягкое наказание. И тут я понял – сердце во мне всё-таки не умерло.

– Ты спас её? – спросила я, и собственное сердце сжалось.

Он покачал головой.

– Но после этого ты начал искать беременных фейри сам. Предлагал им помощь.

– В обмен на сведения, – горько отозвался он. – И эти мотивы чистыми не назовёшь. Мне нужно было знать, что творится за чужими стенами. И поверь: из-за тех сделок в земле лежит немало тел.

Он так старательно клеймил себя.

– Но ты всё равно рисковал многим, спасая их. Узнай король…

– Потому это и было безрассудством. – Его спина расправилась на вдохе, выдох он выпустил тонкой струёй. – Гектор сперва возражал, но скоро стал ратовать за это ещё горячее меня. В те годы, когда я чувствовал себя слишком сломленным, чтобы продолжать хоть что-то, он убеждал меня не бросать. Даже если это никогда не перевесит зло, которое я натворил.

Он чуть откинулся назад, и наши тела прижались. Я застыла, вцепившись в его предплечья. По Каллену пробежали мелкие дрожи – и вошли в меня.

Мы балансировали на краю. Каждый раз, когда прикасались, испытывали, что окажется тем движением, которое столкнёт нас вниз. Я закрыла глаза, вдыхая уже знакомый запах – холодные полуночи, редкие пряности, ещё более редкие цветы.

– Ты слишком суров к себе, – прошептала я.

Он вырвался так резко, что у меня сорвался вскрик. Развернулся, схватил меня за плечи, держал на расстоянии вытянутых рук. Кожа у него стала ледяной – будто меня схватил высеченный изо льда.

– Нет, Кенна, – прошипел он. Ноздри раздулись, губа скривилась в гримасе презрения. – Не делай из меня трагического, непонятого героя. Я не могу быть достаточно суров к себе.

Грудь моя ходила часто. То презрение было обращено не на меня – внутрь. Каллен ненавидел себя.

– Ты совершал ужасные поступки, – сказала я, голос дрожал. – Но совершал и хорошие. Разве они не имеют веса?

На его лице была такая жуткая боль. По шее и рукам спутывались тени, а радужки закручивались в чистую черноту.

Я раньше думала, что его глаза – как провалы в бездну, где поодаль рыщут неслыханные преступления, а всякая добрая мысль кована в кандалы. Но в нём было большее, и чем дальше я продиралась за маску, тем сильнее хотелось увидеть всё до конца.

– Для меня они имеют, – сказала я, когда он промолчал. Я подняла руки и обхватила его холодные скулы; вдоль запястий закрутились ледяные жилки магии. – Ты меня не убедишь осудить тебя, Каллен. Разве что собираешься судить меня за то, что сделала я?

– Что ты… – Он оборвал себя, пальцы вжались в мои плечи – как будто отчаянно не подпускал ближе. – Каковы твои грехи, Кенна? Ты раздаёшь себя без остатка, невзирая на опасность. Ты освободила нас, тогда как я только множил века страданий. И ты заставляешь меня… – С его губ сорвался сдавленный стон. – Это убивает меня. Всё, что ты есть. Я не вынесу.

Я часто-часто заморгала.

– Ты… ты что сейчас сказал?

Сердце билось так яростно, что темнело в глазах. Я подалась вперёд, упираясь в его удерживающие руки, – хотела понять, почему он смотрит на меня так, словно это мука, от которой он не в силах отказаться.

Он резко отпустил и отступил. Я качнулась, он рванулся, будто чтоб поддержать, – выругался и отдёрнул ладонь.

Мы уставились друг на друга, тяжело дыша.

– Мне нужно уйти, – сказал он.

– Каллен…

Он покачал головой:

– Не сегодня, Кенна. Пожалуйста… не сегодня.

От боли в его голосе сердце сжалось. Хотелось заставить его остаться, вытащить остаток признаний – и про прошлое, и про то, чего он «не выдержит». Но это было бы нечестно. Он – человек закрытый; ради меня он распахнул раны настежь, и теперь хотел уйти, чтобы зализать их в тишине.

– Хорошо, – прошептала я.

Я повела его обратно, прочь от колючих зарослей, к ближайшей тайной двери. Приложила глаз к смотровому отверстию, на всякий случай протянула магию – убедилась, что рядом никого. Открыла – пустой коридор.

Каллен замер, всё ещё глядя на меня тем измученным взглядом. Медленно поднял руку, большим пальцем провёл по моей скуле.

Потом пальцы соскользнули, дверь закрылась за ним, и я осталась одна во тьме.

Глава 30

Я сидела на кровати по-турецки, среди разложенных свитков. По моей просьбе Друстан и Гектор прислали свои соображения о том, как распорядиться землями на поверхности теперь, когда чары Осрика спали, и, пользуясь редкой передышкой, я сводила их предложения в одно полотно.

Покой – понятие относительное. Утром приоритетом было знакомство с новыми членами дома и проговаривание правил жизни сообщества, но ничего снаружи не торопило, так что приглашения на мелкие мероприятия я отклонила. Завтришний день обещал быть шумным – вечер в одной из библиотек, а затем маскарадный бал.

Бал придётся на тринадцатую ночь Аккорда, и я была полна решимости назвать короля к концу недели. Моё метание неприлично затянулось. Я перечитывала письма снова и снова, чувствуя, как тяжелеет груз ответственности.

Друстан предлагал разделить поверхность на равные сегменты между домами, оставив коридоры свободного прохода. Гектор стоял за то, чтобы оставить всю поверхность вне принадлежности. Нам не нужно кромсать весь мир на куски, – вывел он своим размашистым почерком, и к этому я склонялась. Но и у Друстана был резон: заданные рамки и ожидания облегчат традиционалистам-фейри прохождение через смену режима.

Так было по каждому пункту. Оба говорили умно. Оба говорили почти правильно. Если они искренни, королями они вышли бы достойными. И вот главный вопрос: сдержат ли обещания? Если попытаются – кто продавит перемены сквозь сопротивление? Порой верно – значит непопулярно, и из них двоих я знала, кому больше по вкусу популярность.

Ещё – кто станет убедительнее в роли лица, собирающего поддержку? Тут, почти наверняка, Друстан: Гектор мало бывал при дворе и слыл непредсказуемым, замкнутым, временами – жестоким. Хотя в Мистее жестокая слава не так уж и мешает, да и у Друстана стали сдавать позиции: новенькие из моего дома шептали, что он взбесил половину Дома Земли – выманивал их поддержку, а затем предал Селвина.

Оба хотели прекратить варварскую практику подменышей, но Гектор делал это уже много лет на деле – и это сильно тянуло чашу весов. Но на кону – тысячи жизней: поверит ли ему большинство, особенно если до них дошёл слух, будто он хищник?

И были вопросы личные, что зудели не хуже. Если я выберу Гектора – не закончится ли расцветающий роман Лары с Гвенейрой? Если выберу Друстана – захочет ли Каллен и дальше тренировать меня?

Я зажмурилась, чертыхаясь на себя: дело было не только в тренировках – и мне это прекрасно было известно.

В дверь настойчиво застучали.