Текст книги "Запретное притяжение Альфы (СИ)"

Автор книги: Сандра Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Глава 23

Мишель

Пальцы судорожно впились в старое, потрескавшееся дерево забора. Шершавая поверхность обдирала кожу, но эта резкая боль была единственным, что удерживало меня в сознании, не давая провалиться в марево, застилавшее глаза. Мир вокруг качался. Каждый вдох давался с таким трудом.

«Еще немного, только до двери…» – эта мысль пульсировала в висках в такт бешеному ритму сердца.

Я чувствовала, как жизнь буквально вытекает из меня. Внутри росла пугающая, ледяная пустота. С каждым шагом страх, который я так старательно заталкивала в самый дальний угол души, поднимался выше, сдавливая горло колючими пальцами.

А что, если я не успею?

Резкое, надрывное карканье Квирла разрезало тишину, заставив меня вздрогнуть. Я с трудом вскинула голову. Он спутник кружил в небе надо мной. В его крике слышалось не просто беспокойство – там был чистый, первобытный ужас.

– Мишель– донесся до меня его голос, тихий шелест в моей голове, полный отчаяния.

Я попыталась улыбнуться, но губы лишь болезненно дернулись.

Калитка поддалась с жалобным стоном. Ноги превратились в вату, они больше не принадлежали мне. Я не шла – я волокла свое тело, заставляя мышцы подчиняться последним каплям воли.

Дверь дома казалась недосягаемой вершиной.

«Когда я лягу, всё пройдет. Боль утихнет, мир перестанет вращаться,и со мной все будет хорошо », – шептала я себе, хотя глубоко внутри знала, что это ложь.

Переступив порог, я окунулась в тепло дома. Эдгар и Делия замерли, их лица застыли в немом изумлении, которое мгновенно сменилось тревогой.

Я привалилась к косяку, чувствуя, как холодное дерево поддерживает мою спину. Голова тяжело опустилась на плечо. В глазах поплыли темные пятна. Сил не осталось даже на то, чтобы вдохнуть. Делия вскочила, как её лицо исказилось от осознания.

– Что с тобой?! – её голос донесся глухой и далекий.

Я хотела ответить, хотела сказать, что всё в порядке, но язык не слушался. Я лишь смотрела, как она подходит ближе, как её взгляд опускается на мой плащ.

Я видела, как расширяются её зрачки, когда она замечает бурые пятна на ткани и то, как неестественно я держусь за стену.

Моё молчание было громче любого крика.

– Все хорошо– этот шепот был последней ложью, на которую хватило остатков моей воли.

Я попыталась сделать шаг, но ноги внезапно качнулись. Колени подогнулись, и я рухнула. Удар о твердые доски отозвался в теле болью. Силы не просто ушли – они испарились, оставив после себя лишь звенящую пустоту и липкий холод.

– Эдгар, у нее рана! Крик Делии прозвучал где-то над самой головой, резкий и болезненный.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли багровые круги. Каждое слово, каждый звук отдавался в ране пульсирующим пламенем.

Сознание, то вспыхивало, возвращая меня в реальность, то почти гасло, погружая в милосердное забытье.

Топот ног, сбивчивое дыхание, испуганные возгласы – всё это смешалось в нестройный гул. Я почувствовала, как сильные, дрожащие руки подхватили меня, приподнимая над полом. Когда спина коснулась мягкой постели, я на мгновение ощутила облегчение, но оно тут же сменилось новой вспышкой агонии.

Я распахнула глаза, когда пальцы Делии начали судорожно расстегивать пуговицы и снимать пропитанную кровью одежду. Воздух коснулся обнаженной кожи, и я вскрикнула – беззвучно, одними губами.

Делия отшатнулась, прижав ладонь к губам, её глаза расширились от ужаса. Я знала, что она видит. Там, на моем животе была рана.

– Эдгар, я сама! Иди за Карен, срочно! голос Делии сорвался на хрип.

Прежде чем дедушка успел шагнуть к двери, я, собрав последние крохи сознания, вцепилась в его руку. Мои пальцы были холодными, как лед, но хватка – отчаянной.

– Пожалуйста дедушка – мой голос был едва различим в тишине комнаты.

– Никто, не должен знать. Особенно Вальтер. Поклянись.

В глазах Эдгара я увидела целую бурю: страх за меня, непонимание, жгучую боль. Но, глядя на моё искаженное мукой лицо, он медленно, тяжело кивнул. Этот кивок был для меня важнее любого лекарства. Он ушел, и тяжелый стук его сапог затих в коридоре.

Осталась только Делия. Она металась по комнате, её движения были резкими, рваными от паники.

Плащ и платье полетели на пол бесформенной грудой. Я осталась в одной тонкой ночной рубашке, которая мгновенно начала липнуть к телу. Слышала, как плеснула вода в тазу, как заскрипели половицы.

Холодная, влажная ткань коснулась моего лица, и я невольно скривилась.

– У тебя жар, Мишель, её голос дрожал так сильно, что казалось, она вот-вот разрыдается.

Я чувствовала, как этот жар поднимается из самой глубины раны, растекается по венам, превращая кровь в кипящее масло.

Каждое прикосновение Делии ощущалось как ожог. Внутри меня всё кричало, но я лишь плотнее сжимала зубы, вглядываясь в потолок, который медленно начинал кружиться в безумном танце.

– Сейчас, деточка, сейчас, милая, голос Делии доносился до меня сквозь пелену боли.

Она продолжала обтирать моё лицо, и каждое прикосновение влажной ткани казалось коротким благословением. Прохлада на мгновение притупляла огненную пульсацию в висках, но стоило тряпице оторваться от кожи, как жар возвращался с новой силой.

– Как же тебя угораздило-то, как же так, причитала она, и в этих словах было столько неприкрытого горя, что я заставила себя открыть глаза.

Ее руки – они дрожали так сильно, что вода из таза расплескивалась на покрывало. Её глаза были полны взволнованного ужаса.

Я хотела дотянуться до неё, сжать её ладонь, сказать, что я справлюсь, но новый приступ боли настиг меня, заставив выгнуться на постели.

В животе словно провернули раскаленный клинок. Я с силой зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не закричать.

– Все пройдет, не волнуйтесь только, выдавила я, борясь с тошнотой.

Сама себе я не верила. Мой голос звучал чужо и слабо. Я чувствовала, как Делия начала гладить меня по волосам – нежно, едва касаясь. Она что-то шептала, какие-то молитвы или старые заговоры, но смысл слов ускользал от меня, растворяясь в нарастающем шуме в ушах.

Внезапный звук из коридора уверенный, тяжелый шаг – заставил меня вздрогнуть.

– Так, что тут у нас? Голос Карен разрезал тишину комнаты. В отличие от Делии, она звучала пугающе буднично.

– Угораздило же тебя, Мишель.

Её голос стал отдаляться. Я чувствовала, как страх подступает к самому горлу, буквально сжимая его железными пальцами.

Темнота начала стремительно разрастаться, поглощая и лицо Делии, и строгую фигуру Карен, и тусклый свет свечи. Последнее, что я ощутила – это резкий запах трав и спирта, прежде чем окончательно провалиться в бездну.

Я очнулась от ощущения, что моё тело ноет. Глаза слипались, ресницы казались склеенными, и потребовалось невероятное усилие, чтобы просто приоткрыть веки. Комната была погружена в темноту. Лишь свеча была единственным освещением.

Как только сознание вернулось, вернулась и она – тупая, тягучая боль в области живота. Она больше не полыхала пожаром, но ныла так, будто внутри оставили тяжелый камень.

Мои руки сами, повинуясь инстинкту, потянулись к источнику боли. Пальцы наткнулись на плотные, тугие слои ткани. Бинты. Повязки.

Я сглотнула, чувствуя в горле привкус меди и горечи. Грудь медленно поднялась в глубоком вдохе, который впервые за долгое время не отозвался резкой судорогой.

«Жива, я жива», – эта мысль пронеслась в голове, принося с собой слабую, дрожащую искру надежды. Но вместе с облегчением пришло и понимание: самое сложное – скрыть это от Вальтера – еще впереди.

Я не вынесу его торжествующего взгляда. Этого холодного, колючего «я же говорил», которое наверняка застынет в его глазах, когда он увидит меня такой – беспомощной, прикованной к постели собственной глупостью. Ведь он предупреждал. Он почти гнал меня прочь, заставлял уйти, спасаться.

Но я, ведомая каким-то безумным, ослепляющим упрямством, осталась. Я не могла поступить иначе. Каждая клетка моего тела кричала, что я должна стоять рядом, что я обязана сражаться наравне с ним, а не прятаться за его спиной. И вот цена моего равенства – пропитанные кровью бинты и слабость, от которой хочется выть.

Я сглотнула, и это простое движение отозвалось острой болью в пересохшем горле.

Прикрыв глаза, я задышала часто и мелко, пытаясь унять дрожь, но темнота под веками тут же предательски заполнилась образами.

В голове, сменяя друг друга, вспыхивали рваные картинки боя. Но не враги, не сталь и не крики были центром этих воспоминаний.

Я видела его. Видела, как он, забыв о собственной безопасности, разворачивался ко мне, прижимая к своей груди. Я до сих пор, кажется, чувствовала кожей жесткую ткань его рубахи и жар его тела. Он намеренно закрывал собой все бреши, принимал на себя удары, которые предназначались мне.

«Зачем я думаю об этом? – я до боли зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение.

– Это просто благодарность. Обычный долг за то, что я спасла его жизнь. Ничего больше».

Но ложь горчила на губах. Я не могла отделаться от этого пугающего, сосущего чувства под ложечкой.

Вальтер, этот мужчины странным, почти мистическим образом захватил всё пространство в моих мыслях. Он заполнил собой каждый уголок моего сознания, и это пугало меня гораздо сильнее, чем ранение или смерть.

Я должна держаться от него подальше. Пока он здесь, пока он дышит тем же воздухом – я в опасности.

Не той опасности, что несет меч, а другой, гораздо более разрушительной. Ведь стоит мне только вспомнить его голос или тяжелый взгляд, как в груди, прямо над раной, начинает будоражить и гореть так неистово, словно там развели костер, который невозможно потушить.

Глава 24

Вальтер

Майк мерил комнату неровными, тяжелыми шагами. Туда и обратно. Скрип половиц под его сапогами ввинчивался мне в мозг, превращаясь в монотонную пытку.

Я сидел за столом, вцепившись взглядом в пожелтевшую карту, и мои пальцы сами собой выбивали по дубовой столешнице ломаный, неритмичный марш. Стук-стук. Стук.

Прошло три дня. Трое суток тишины, которая давила на плечи.

После того нападения ведьм, мы выжали из пленника всё, что могли, но его слова были лишь крохами намеки.

Мы удвоили патрули, но внутри меня все равно зудело чувство,которое не проходило.

– Думаешь, эта ведьма вновь взялась за старое? Майк остановился и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, в нем читалась та же усталость и скрытая тревога, что грызла и меня.

Я невольно скривился, чувствуя, как желчь подступает к горлу. Одной мысли об этом было достаточно, чтобы по телу пробежал неприятный холод.

Если она вернулась, если эта тварь снова вышла на тропу войны, то наши земли превратятся в пепелище раньше, чем мы успеем обнажить мечи.

Она может быть везде. Любой клочок моей земли, каждая деревня– всё под прицелом её безумия. И я не имел права забывать о Верховной.

– Я не думаю, Майк. Я чувствую, мой голос прозвучал глухо, почти хрипло. Я поднял глаза, и в них отразилось всё то бессилие, что я пытался скрыть.

– Она не из тех, кто умеет затаиться. Её сила. Она уничтожает всё, к чему прикасается.

Я встал, чувствуя, как внутри закипает ярость, которую больше не получалось сдерживать.

– Разве ты не видишь, что происходит? Моя земля, она не просыхает. Эти тучи, этот вечный морок, этот запах влаги в воздухе.

Я с силой обрушил кулаки на стол. Удар вышел таким мощным, что чернильница подпрыгнула, а по комнате разнесся гулкий, сухой треск. Стол сотрясся, и вместе с ним дрогнули мои руки.

– Я не позволю ей забрать то, что принадлежит мне.

– Отправь письма через мою сову Логану и Хьюго, мой голос прозвучал резко, ломая тишину кабинета.

– Пусть вывернут всё наизнанку, но начнут поиски. Мне нужны факты, а не догадки. И еще передай, чтобы усилили дозоры на границах. Сверх меры.

Я замолчал на секунду, чувствуя, как внутри ворочается глухое беспокойство.

– Пусть доложат обстановку в Верстрофе. Я должен быть уверен, что мой клан под надежной защитой, пока я торчу здесь. Свой клан я не подставлю под удар из-за этих ведьм.

Майк лишь коротко кивнул. Его губы были плотно сжаты – он понимал, что сейчас не время для лишних слов.

Когда за ним закрылась тяжелая дубовая дверь, тишина в комнате стала почти осязаемой. Я снова склонился над картой, и кончики моих пальцев впились в пергамент.

Где она может быть? В какой глубокой норе затаилась эта ведьма? Неужели за столько лет никто не смог учуять ее след?

Почему она сбежала? Я горько усмехнулся, глядя на рваные контуры лесов и гор.

Власть. Это единственное, что могло толкнуть ее на такой риск. Наверняка Верховная была для нее костью в горле, преградой на пути к безграничному господству.

Жажда силы выжигает в таких, как она, всё человеческое, оставляя лишь ненасытную пустоту.

Я отошел к окну, и тяжелые рамы жалобно скрипнули под моим напором. Холодный воздух ударил в лицо, но он не мог остудить тот жар, что полыхал в груди.

В мыслях, против моей воли, возник образ Мишель. Я сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Мои кулаки сжались сами собой, до белых костяшек.

Ледышка. Гордая, упрямая девчонка. Она не показывалась мне все эти три дня. Исчезла. Неужели бегает от меня? Неужели ее холодная броня наконец дала трещину, и она поняла, какую глупость совершила, ослушавшись? Страх или стыд? Что именно заставляет ее прятать глаза?

В груди всё это время странно тянуло. Тупая, ноющая боль, которую я не мог объяснить. Мой зверь внутри вел себя не так, как обычно. Волк не просто злился – он метался, скреб когтями изнутри, тоскливо подвывая где-то на задворках сознания.

Будто он чувствовал угрозу, которую я еще не осознал.

Я нахмурился, и из горла вырвался невольный, утробный рык. Оскалившись своему отражению в стекле.

Мысли о ней стали моей персональной пыткой. За эти три дня Мишель не просто исчезла из виду – она поселилась в моей голове.

Я злился. Ярость клокотала в горле, горькая и густая. Но пугало другое: сквозь эту ярость пробивалось странное, почти болезненное желание снова столкнуться с ней взглядом.

Увидеть этот холодный вызов в ее глазах. Это было противоестественно. Я никогда, ни на секунду не позволял себе думать о ком-то другом. Мое сердце было заперто на замок, ключ от которого канул в вечность.

Я подошел к тяжелому резному шкафу. Мои пальцы, обычно уверенные и твердые, слегка дрогнули, когда я потянул за ручку.

В самой глубине, в потайном ящике, лежал он. Тонкий шелковый платок – единственное, что у меня осталось от моей истинной. Вещь, ставшая моим проклятием.

Я сжал ткань в кулаке, чувствуя ее почти невесомую нежность. Закрыл глаза и прижал платок к лицу, жадно, до боли вдыхая запах.

Этот аромат должен был быть для меня самым желанным, единственным воздухом, которым я дышу. Но я никогда его не услышу в живую, не увижу ее.

Внезапно перед глазами вспыхнуло лицо Мишель. Ее плотно сжатые губы, ее гордый разворот плеч, ее ледяное безразличие.

Я оскалился, и из груди вырвался хриплый, надрывный звук, похожий на стон раненого зверя.

Моя истинная, ее запах ускользал, становился призрачным, почти неразличимым.

Мишель. Она врывалась в мои мысли без стука, бесцеремонно вытесняя тени прошлого.

Зубы скрипнули так, что боль отозвалась в висках. Это просто злость. Ничего больше. Обычное раздражение вожака, чья власть была поставлена под сомнение какой-то девчонкой.

Она перечит мне, она смеет избегать меня, она ломает мой порядок – вот и всё. Я должен подавить этот бунт, вырвать это неповиновение с корнем.

Раз она не хочет прийти сама, раз она трусливо прячется за закрытыми дверями, значит, я сам приду к ней. Я заставлю ее смотреть мне в глаза, пока она не осознает тяжесть своей вины. Я выжгу это упрямство своим присутствием.

Рывком я схватил кафтан, набросил его на плечи, едва не выдрав пуговицы. Каждое мое движение было пропитано темной, тяжелой решимостью.

Я не шел – я чеканил шаг, и звук моих сапог по коридорам дома казался ударами молота.

Пусть она агрится, пусть ненавидит, пусть захлебывается своей злостью – мне плевать. Она обязана выслушать меня. Она обязана подчиниться.

Я дошел до ее дома, едва сдерживая рык, рвущийся из самой груди. Гнев вел меня вперед.

Я не стучал – я просто рванул на себя дверь, и она с грохотом ударилась о стену, возвещая о моем приходе.

Я ожидал увидеть ее гордой, колючей, готовой к новой схватке, но встретила меня гнетущая, ватная тишина. В гостиной не было ни души.

Я уже нахмурился, чувствуя, как внутри закипает досада, и хотел было развернуться, чтобы уйти, решив, что ее нет. Но тут до моего слуха донесся звук, который заставил меня прирасти к месту.

– Бабушка это ты? – голос Мишель был едва узнаваем. Тихий, сиплый, лишенный всякой силы.

Мое сердце на мгновение пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдавая тяжелым гулом в ушах.

Я сглотнул, чувствуя, как во рту становится горько. Сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, я двинулся на звук. Мои шаги, тяжелые и решительные, теперь казались мне самому слишком громкими в этой болезненной тишине.

Я толкнул дверь в ее спальню. Осторожно, почти неслышно, и замер на пороге, пораженный увиденным.

Мишель лежала на кровати, и в этот миг она казалась совсем маленькой и беззащитной.

Ее кожа стала пугающе бледной, а вокруг глаз залегли глубокие тени. Темные волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь разметались по подушке спутанным шелком. Ладони ее бессильно покоились на животе, судорожно сжимая край одеяла.

Воздух в комнате был пропитан тяжелым, густым запахом сушеных трав – полыни, зверобоя.

На тумбочке у кровати громоздились склянки, мази и ковш с водой, а рядом лежали окровавленные бинты. Этот вид крови – ее крови – ударил по моим чувствам сильнее, чем любой клинок.

– Бабушка поможешь перевязать? – она не открывала глаз, ее ресницы мелко дрожали.

– Рана вновь кровит. Карен говорила, что так и будет,надо больше времени, чтобы прошло.

Ее слова эхом отозвались в моей голове. Брови взметнулись вверх, а внутри всё похолодело.

Ярость, которая гнала меня сюда, испарилась в одно мгновение, оставив после себя лишь выжженную пустоту. Значит, вот почему ее не было. Пока я бесился, сгорая от собственной гордыни и злости, она медленно угасала здесь, борясь с раной, которую получила во время боя. Вот почему она не выходила на улицу.

Мой внутренний зверь, еще мгновение назад готовый рвать и метать, жалобно скулил, поджимая хвост. Глядя на ее вздрагивающие губы, я почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

Сжал кулаки, зажмурившись. Странное чувство, такое странное чувство внутри.

– Значит, вот почему у тебя было такое состояние – слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их взвесить.

Из самой глубины груди вырвался низкий, утробный рык. Я не хотел рычать на неё, но зверь внутри меня бесновался, не в силах вынести собственной слепоты.

Мишель вздрогнула всем телом. Её глаза – огромные, полные лихорадочного блеска – резко распахнулись. В них отразился первобытный страх, смешанный с чистейшим изумлением. Она замерла, боясь даже вздохнуть, и я видел, как мелко дрожат её бледные губы, как зрачки хаотично бегают по моему лицу, пытаясь разгадать мои намерения.

Она сделала слабую попытку приподняться, опираясь на локти, но я видел, каких усилий ей это стоит. Каждый сантиметр её движения отдавался во мне глухой болью. Я не дал ей шанса скрыться или отвернуться.

Память услужливым вихрем пронесла перед глазами сцены недавней битвы. Я ведь видел! Видел, что она ведет себя странно. Заметил, как она тяжело переставляла ноги, как предательски дрожали её пальцы, сжимая оружие, как она шаталась.

Но я решил, что это просто страх. Я презирал её за эту мнимую трусость, считал слабой девчонкой, которая не вынесла запаха крови.

А она истекала этой самой кровью, но продолжала идти. Она не сдалась, не упала, не попросила о помощи. Она несла свою боль в одиночку, пока я поливал её презрением.

Мишель с трудом сглотнула, её рука дрогнула, когда она попыталась убрать прилипшую к влажному лбу прядь волос за ухо. Я стоял и смотрел на неё – такую растерянную, такую пугающе хрупкую. Её крошечные кулачки впились в одеяло, она натянула его выше, почти до самого подбородка, словно эта тонкая ткань могла защитить её от моего взора, от того, что я увижу.

Не спрашивая разрешения, я прошел вглубь комнаты. Каждый мой шаг заставлял половицы скрипеть. Я осматривался, и моё сердце сжималось от странного чувства, похожего на нежность, которую я так долго гнал от себя.

Маленькая, уютная спальня. На стенах висели картины – наброски, полные жизни и какой-то тихой грусти. На столе в вазе стояли цветы, их головки уже начали склоняться к столу. И книги, их было так много. Стопки на полу, на полках, на столе.

Я подошел к её столу, осторожно коснувшись пальцами корешка одной из книг.

Мне вдруг отчаянно, до боли в висках, захотелось узнать, о чем она думает, когда остается одна. Чем живет эта «ледяная» особа, когда снимает свою маску безразличия?