Текст книги "Надежный человек"

Автор книги: Самсон Шляху

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

VIII

Несмотря на все настояния Тудораке, Волох категорически отказался надеть поварской колпак. Хобоцелу лишь бы пошутить, устроить очередной розыгрыш… Любую, самую драматическую ситуацию парень готов слегка приправлять соусом… юмора, и ничего тут, наверно, не поделаешь. Такова натура человека: подурачиться, разыграть веселую сценку, подшутить над кем угодно, и в первую очередь над самим собой.

Кроме колпака, он хотел вооружить Волоха еще и половником – какой повар обходится без него? Но что он будет размешивать этим половником? Не имеет значения. Кельнер Тудораке Хобоцел решил устроить спектакль, развеселить почтенную публику.

 – Будет хорошо, вот увидишь, – пытался он уговорить Волоха, настойчиво вручая ему половник. – Сгодится на любой случай, одна железная ручка чего стоит!

Явится какой непрошеный гость, а ты – во всеоружии!

Следует сказать, что он еще сдерживал себя – как-никак разговаривал с ответственным, – и все ж не мог уйти от соблазна побалагурить. Все равно Волоху предназначена роль наблюдателя, так пусть же оценит со стороны его стиль в работе, убедится наконец, что человеку вроде него можно доверить и более серьезное дело… Волох должен был стоять за окошком, из которого передавались блюда, и держать под наблюдением малый зал. В случае какой‑либо заминки нужно было мгновенно броситься к человеку в ливрее, стоящему у входа, – не то лакею, не то швейцару… На этот раз, правда, он занял место не у парадной двери – ее крепко–накрепко заперли, – а у задней, через которую доставляли продукты и выносили отбросы.

«Швейцар» усядется в темном уголке и, едва кто‑либо появится на пороге, встанет перед вошедшим: «Вы хотели что‑то сказать?» Выслушав соответствующий ответ, он должен снова отойти на свое место, надеясь в душе, что появится кто‑либо, не знающий пароля, и тем самым внесет хоть какое‑то оживление в его скучные, однообразные занятия. Тогда и он сможет показать себя… Сумеет найти причину, как задержать незваного, чтоб не помешать… этим «гулякам», собравшимся в малом зале, благополучно выбраться на улицу через парадную дверь, пока что плотно, наглухо закрытую, как будто за ней расположено не шикарное заведение, а темница.

 – Красиво состряпано, Тудораке, ничего не скажешь… Посмотрим, как пойдет дальше, – проговорил Волох, выслушав зачинщика всех этих мер предосторожности. – Самое главное, что не выпустил из виду возможность полицейского налета… Между прочим, как поживает твой хороший знакомый из их числа? Про которого, помнишь, рассказывал и пекарне? Эксперт–криминалист, что ли? Он еще жив?

 – Только вчера вечером сидел за своим столиком! ответил Хобоцел. – Напьется и давай вести разговоры, за цуйкой даже родную мать готов втоптать в грязь.

 – Выудить сведения посерьезнее – это было быше плохо. Если, конечно, соизволит выложить.

 – Не думаю, чтоб он так уж много знал. Этот тип – его зовут Кыржэ Михэеш – и сам, как черт ладана, бо ится немцев.

 – Это не сразу узнаешь… Если подвернется случай, возьми в оборот, ладно? Пощупай, чем дышит. Вдруг пригодится…

 – С ним даже разговаривать противно. – Тудораке пренебрежительно махнул рукой. – Не успеет выпить кружку вина, и пошел трепаться. Вчера, например, на весь зал рассказывал о какой‑то банде коммунистов во главе с неким Тома Улму. С таким связываться – только себе же вредить… Но знаешь, что самое интересное: пока не выпьет, из него слова никакими клещами не вырвешь… И еще… Попробуй заставить расплатиться.

 – Но ты, кажется, уже пытался подобрать к нему ключи? Хоть таким образом пусть возместит убытки… – шутливо проговорил Волох. – Никогда нельзя знать, что на душе у человека. Значит, Кыржэ Михэеш… Запомним. – Он снова насмешливо скривился. – Только смотри, чтоб не переплатил… чтобы с лихвой не возместил убытки! Одним словом, как бы не переборщить…

У двери показалась какая‑то тень:

 – Вы хотели что‑то сказать?

«Швейцар» – весь ожидание. Даже в полумраке коридора видно, какой это рослый, огромный человек. Попробуй сдвинь такого с места. Его направил Илие. «Ударит – не промахнется», – кратко отрекомендовал парня некарь.

 – Вы хотели что‑то сказать? – невозмутимо повторил «швейцар».

Вокруг ресторана прохаживались «влюбленные парочки», набранные на вечер среди учеников лицея, в котором училась Лилиана. В их задачу входило незаметна подводить нужных людей к черному ходу.

Постепенно столики стали заполняться, и несколько кельнеров, на которых мог положиться Тудораке, неуклонно соблюдая правила изысканного обслуживания гостей, стали сервировать ужин: пустой, без сахара, чай и тоненькие ломтики хлеба…

Появился и сам Тудораке, облаченный в безукоризненный черный костюм с бабочкой на белой, тонкого полотна рубахе. Он ходил от столика к столику, следя за тем, достойно ли обслуживают гостей, и веско, внушительно отдавал распоряжения подчиненным. На самом же деле просто отмечал про себя явившихся, чтобы потом доложить Волоху.

 – Только не набрасывайтесь на эту царскую закуску, – предупреждающе шептали кельнеры. – Потерпите до его прихода.

 – А кто должен прийти? Почему опаздывает?

 – Мало ли что могло случиться…

 – Дождемся Лилианы, она все объяснит.

Однако Лилианы до сих пор не было, «посетители» же глаз не могли оторвать от ломтиков хлеба. А тут еще эти указания Тудораке, которые и у самого пресыщенного завсегдатая могли вызвать непомерный аппетит. В конце концов «ужин» вскоре был уничтожен, и кельнерам пришлось вновь сервировать столы.

Волох не отрывал глаз от часов. По–видимому, что‑то случилось. Либо с немцем, либо с Лилианой;.. Только б не очередная выходка! Или что‑нибудь похуже… Он пытался не заходить в мыслях слишком далеко. И все же: зачем было полагаться на сумасбродную девчонку, которую совсем не знаешь? Илона велела прежде всего разобраться в истории с «добровольцем», а он?.. Установил, какие красивые у нее глаза – – миндалевидные, синие, распахнутые, какие стройные ноги, и. только…

 – Вы ответите наконец? – грозно рявкнул «швейцар». – Долго ждать не буду: одним разом свалю с катушек!

Наконец‑то последовал требуемый ответ. Тихим, невнятным шепотом.

Но это не был немец. Вошел один из лицеистов. Делая таинственные знаки кельнеру, он повел его за собой.

Илие многозначительно кашлянул. В зале воцарилась напряженная тишина. О чем шепчется лицеист с кельнером? Почему вслед за ними потянулись к парадной двери и все другие официанты? Ведь она наглухо закрыта…

В конце концов, в любую минуту можно ожидать налета полиции.

«А эта поварская братия в самом деле надежный народ, – подумал Волох. – Подобрались один к одному. Если потребуется, если не будет другого выхода из положения, без страха схватятся за свои ножи и половники. Если не возьмут на вооружение кастрюли с кипятком… Лучше бы, конечно, ничего этого не потребовалось… Хотя оцепить здание не составляет никакого труда. Не притушить ли на всякий случаи свет?»

 – Что вы хотели сказать? – раздался глухой бас «швейцара» у двери.

Прозвучал требуемый ответ. Его проговорила Лилиана. Волох сразу узнал голос девушки.

С нею был стройный, худощавый мужчина, – переступив порог, они сразу же остановились, пораженные встречей: все, кто был в зале, внезапно поднялись на ноги.

Спутник Лилианы сделал несколько шагов и приветствовал людей, подняв над головой сжатый кулак:

 – Рот фронт, геноссен!

В ответ раздались нестройные, приглушенные голоса.

Немец стал здороваться со всеми за руку – когда легонько кланяясь, когда пристукивая каблуками. Ему было лет двадцать пять – двадцать восемь, хотя могло быть и меньше, поскольку и в лице его, и в походке все еще сохранялся отпечаток юности, возможно, впрочем, оборвавшейся раньше времени.

У него были потухшие, усталые глаза, тело же, напротив, казалось легким и порывистым. Худощавый, тонкий, с неправильными чертами лица и звонким, по–юношески задорным голосом, он в самом деле казался очень молодым человеком. Как ни странно, молодила его даже ранняя седина, тронувшая кое–где коротко остриженные волосы.

 – Лили!

Слегка прихрамывая на одну ногу – до сих пор никто этого не замечал, – он прошел ближе к центру зала. Девушка тотчас оказалась рядом с ним, и немец, еще раз поклонившись, стал говорить очень тихим, сдержанным голосом, делая паузы не только между фразами, но и между отдельными словами.

 – Наверно, мне нужно было бы представиться, – начала переводить Лилиана. Ее речь была мягкой, плавной, его же звучала отрывисто, слегка крикливо. – Каково мое имя? Зовите просто Гансом! Ганс или Фриц – кому не известно, что вы называете оккупантов фрицами? Отказаться от, одной с ними национальности я не могу, поскольку родился на свет немцем. Зато от их преступлений… Я чувствую на себе ваши взгляды, и, какими бы приветливыми. они ни были, в них все равно сквозит недоверие. – Зчзучала приглушенная, отрывистая речь, повторенная мягким голосом, скрадывающим горечь слов немца. – На самом же деле меня зовут Карл… Вместе со своими товарищами я рисковал и рискую жизнью… И теперь больше говорю от имени погибших… Гитлер и на нас, немецких коммунистов, наложил тавро проклятия. Чтоб и мы несли ответственность за позорные дела фашизма… Но не думайте, что знаком свастики отмечены только нацистские знамена… Смотрите!

Он быстро снял куртку, повесив ее на спинку ближайшего стула, одним рывком стянул с себя рубаху и обнажил грудь, на которой темнела зловещая, с загнутыми, как щупальца паука, краями свастика. Услышав взволнованный шумок, стал одеваться на глазах у всех, только слегка отвернулся от Лилианы. Потом снова выпрямился п на минуту застыл.

К нему подошел кельнер, предлагая сесть к столику, но он легонько взял его за плечо:

 – Данке шён!

Торопливо пошел вдоль столиков, пожимая каждому руку, затем резким, напряженным шагом направился к выходу. На пороге остановился, вновь повернулся лицом к залу и, подняв над головой сжатый кулак, проговорил:

 – Рот фронт!

Снова все поднялись на ноги, растревоженные и этим приветствием, и тем, что увидели у него на грудь, и тем, как твердо, с достоинством он держался.

 – Рот фронт! Рот фронт! – прозвучал дружный, на едином дыхании ответ.

Густая тьма окутала улицы и дома. По–видимому, уже было далеко за полночь.

 – Ты заслуживаешь похвал, Тудораке, от всей группы, – проговорил наконец Волох. – Теперь можно полностью оценить твои способности. И, самое главное, рассчитывать на них в дальнейшем. Похоже, мы узнали сегодня не одного коммуниста – ты и Дилиана тоже очень хорошо проявили себя… Такие встречи вызывают жгучую ненависть к фашистам.

Волох замолчал, но Тудораке показалось, что ответственный не высказался до конца.

 – Кстати о твоем эксперте. Ни в коем случае не отдаляйся от него, поддерживай отношения. – Теперь слова Волоха звучали, как всегда, предупреждающе. – Напомни, пожалуйста, как его зовут? Кыржэ? А по имени?

 – Михэеш, – ответил Тудораке.

 – Не сторонись его – может пригодиться. Зато с другими обрывай контакты. Отныне твоей «зоной» будет клиентура ресторана. Договорились? Подумай, как необходимы нам любые сведения, даже слухи, которые исходят из лагеря врагов.

 – Хорошо, и все же…

 – Ничего не поделаешь! Надышишься смраду – выходи на чистый воздух, тошнота пройдет. Откуда ж еще добывать сведения, как не из этой помойки? Считай мою просьбу партийным поручением. Есть возражения?

 – Только одно: чтобы в какой‑то день вы не спутали меня с агентом…состоящим на службе у гестапо.

 – Лишь бы сам не оступился… А теперь слушай внимательно и запоминай – никаких записей. Ни сейчас, ни в любое другое время. Нас интересует банкет, который состоится вскоре и на котором должно быть все высшее офицерство, даже митрополит. Твой эксперт что‑либо знает о нем? Кроме того, нужно найти основательные подступы к заключенным, узнать, кому поручено вести их дела. И, конечно, все, что может идти от сигуранцы. Это – в первую очередь… Что представляет из себя твои эксперт?

 – Бывает, что и в пьяном виде молчит как могила, даже рта не открывает, – стал припоминать кельнер. – Но каким образом можно узнать что‑либо о сигуранце?

 – Не будем загадывать вперед: это – трудное дело… Найди верного помощника из своих ребят. Подсказывай, учи. Значит, договорились? Михэеш пускай молчит, а ты все равно наводи его на разговоры, – добавил Волох после короткой паузы. – Если видишь, что вино не действует, – налей коньяку. Подливай, пока не начнет лаять… Поскорее бы узнать списки арестованных. – Он помолчал, легонько сжал локоть Тудораке. – Как видишь, мы разворачиваемся, начинаем действовать. Итак, на первое время займись этим Михэешем Кыржэ, попробуй вытянуть, что можно… Разузнай, где Тома Улму – на свободе или арестован? Если вообще жив… Не напали ли на его след? Может, держат в гестапо или в тюрьме, но до поры до времени не сообщают… В таком случае, кто ведет допросы, сколько их? Учти, Тудораке: малейшая подробность может оказаться полезной. Ну, хорошо, на этом расстанемся. Следующую встречу я назначу сам… Надеюсь, запомнил все, повторять не нужно? Вот и отлично. – И все никак не мог распрощаться. – Только будь начеку, Тудораке. Помни, как мало среди нас опытных людей: ты, я… еще несколько. Горстка, да и те ходят под дулами винтовок. Из этой охоты трудно выйти живым, скорее всего – пуля в лоб… Москва пока что, сам знаешь, по другую сторону. И мы тут у нее одни.

Волох решительно шагнул в темноту. Сколько в конце концов можно сказать за одну короткую встречу!

Встречи, встречи…

Они бывают деловыми, дружескими, чаще всего – любовными свиданиями. У людей, работающих в подполье, встречи различаются только по одному признаку – рядовая, обычная или же контрольная. Й в том и в другом случае они назначаются на ранний, предрассветный час либо на полночь, когда сыщики только ложатся или еще не успели подняться с постели. Как правило, место выбирается такое, где полицейские показываются не часто: глухие закоулки, безлюдные улочки и переулки обычно не берутся на заметку ищейками. Подходят и отдаленные окраины, и загородные места, чтоб легче было издали заметить и нужного человека, и подозрительного. В этом случае еще не потерян шанс уйти от преследователя. В центре города, где шумит толпа, удобно спрятаться за спинами прохожих, в крайнем же случае, если попался в руки врагу, позвать на помощь и превратить арест в антигитлеровскую демонстрацию.

Встречи под открытым небом всегда более опасны, зато не впутываешь в дело хозяев подпольной квартиры, да и сам не ставишь себя в зависимость от них. На улице можно даже отпираться от человека, с которым назначил встречу. Ты видишь его в первый раз, понятия не имеешь, что за тип, слыхом не слыхал ни его имени, ни… чего–чего? Пароль? Какой еще пароль? Тайное задание? Не знаю и знать не хочу. Все правильно: спросил, который час. Да, да. Потом дал прикурить, что ж тут такого, если у человека нет спичек? Пожалуйста, докажите обратное… Он идет своей дорогой, я – своей… Так случается, если встреча назначена с мужчиной. С девушкой еще проще: захотел подцепить, понравилась, вот и подмигнул.

Встречи подпольщиков тянутся недолго. Решения принимаются сразу: да или нет. Скупой отчет о проведенной операции, уточнение будущей; как дела па фронте, что нового в мире. Даже самые сложные планы и те следует излагать в виде кратких распоряжений: сделай то‑то и то‑то! Передай кому следует! Выполнить и доложить! Здесь же, на улице. На ходу.

О глухие улочки, людные перекрестки, заброшенные пустыри, шумные площади, и ты, поляна, затоптанная ногами мальчишек, гонявших мяч, и вы, подворотни, сквозные проходы, парадные с двумя выходами! В особенности вы, низкие, расшатанные тыны! И вы также, гордые, высокие заборы с двумя–тремя досками, незаметными постороннему взгляду, которые означают не что иное, как тайный проход… Вас никогда не вспомнят в своих трудах историки, не перенесут в торжественные залы музеев, даже не поставят мемориальной таблички… Вы никому не ведомы сейчас, никого не заинтересуете и после Победы. Праздничные шествия и парады будут проходить на широких бульварах, вы же останетесь известны только почтальонам, шоферам такси, может быть извозчикам, просто потому, что знать каждый уголок города входит в их обязанности… Но вас будем помнить – мы. Правда, не все – те, кто останется в живых.

Мы не станем прославлять вас в пышных речах, нет, если и будем вспоминать прошлое, то только тихим, приглушенным голосом – все равно сразу же поймем друг друга… Оставайтесь такими, какими служили нам, погруженные в тишину, незаметные, хранящие стук наших шагов, произнесенный шепотом пароль, наше взволнованное, затаенное дыхание…

IX

Встречи с немцем еще продолжались какое‑то время. Проходили они стремительно, молниеносно – как‑никак человек убежал из фашистского концлагеря…

Сегодня Волох следил за ним издалека, с дальнего края железнодорожной платформы, закрытой для движения красным светом семафора.

Он сразу узнал Карла по тому, как он припадал на одну ногу. Затем расслышал и голос. Паровоз тяжело пыхтел, маневрируя, то приближаясь к вагонам (их было два), то снова удаляясь: ему не давали отправления немецкие часовые, расставленные вдоль товарных платформ.

 – Зольдат! Зольдат! – услышал он негромкий голос Карла, говорившего, по–видимому, на диалекте, не то прусском, не то баварском. Карл просил солдат помочь ему пересечь путаницу путей: как бы не угодить с больной ногой под колеса паровоза. Голос Карла казался совсем слабым, в особенности в гуле станции.

«Как трудно было, – пронеслось в голове у Волоха, – договориться с машинистом паровоза, со стрелочником.

Успех операции казался крайне сомнительным, если и вообще она не была обречена на провал. Достаточно выпасть одному зубцу, и выйдет из строя вся система передач.

 – Зольдат! Зольдат! – еще раз отважился окликнуть часовых Каря.

Те стали недоуменно оглядываться – откуда мог взяться человек, говорящий по–немецки? И этого мгновения оказалось достаточным, чтобы стрелочник успел перевести стрелку. Вагон с ботинками на левую ногу медленно поплыл вдоль платформы, чтобы уже никогда не встретиться с другим, груженным правыми.

«Мда. Пожалуй, риск был слишком велик», – пришел к заключению ответственный.

Подвергался опасности Карл, он сам, ученик из депо, не говоря уже о машинисте и стрелочнике. Конечно, этого требовало дело, и все же… Он мог бы сюда не приходить – одна ко надо же было когда‑то принять боевое крещение, пройти первый экзамен!

Волох задумался. Конечно, он понимал: пустить пол откос воинский эшелон, да еще груженный снарядами, – вот это было бы настоящее дело…

Но где там! Маленький полустанок, мимо которого поезда проносятся, не сбавляя скорости, особенно теперь, когда у фашистов земля горит под ногами… Как бы оживился захолустный городок, как бы воспрянул, если бы пустили на воздух хоть один–единственный состав! Ну а пока пусть хоть этот вагон с непарной обувью окажется где‑нибудь в тупике. Пусть побегают фашисты в одних правых ботинках, пусть набивают мозоли на пятках и, вообще, утратят немного спеси и гонора на порабощенной ими земле…

Конечно, непарная обувь – невеликий подвиг, «легкая промышленность», как сказала бы Илона. Но никуда не денешься – Бессарабия не Белоруссия и не Брянщина со своими лесами. Особенно местечковая периферия. Да и рабочего класса тут с гулькин нос. И промышленность – несколько маслобоек, известковых печей, дубилен, кирпичный заводик… А люди – если поискать хорошенечко днем с огнем, откопаешь тень прошлого, древнего, дремучего ростовщика или помещика, вставшего из нафталина. Да еще стариков и калек, потому что другие мобилизованы, эвакуированы, кто на фронте, кто в строительных отрядах, на копке траншей, если может орудовать ломом, лопатой, киркой…

 – Эх, пустить бы воинский состав под откос, – без конца повторял Сыргие Волох, как одержимый, до боли сжимал челюсти… – Бронепоезд, платформы с пулеметами, орудиями, танками. Взрыв, который озарил бы всю округу, как солнечный луч среди ночи…

Дошли слухи, что проверить его, Волоха, поручил Илоне сам Тома Улму… Только как можно проверить, правда это или пустой звон?

Тома Улму…

Чего только о нем не говорят! Будто арестовывали бесчисленное количество раз, но он все равно вырывался на свободу; даже из страшного подвала сигуранцы и то сумел…

Волох не знал, насколько правдивы эти слухи. Хорошо бы разузнать у Илоны! Наверное, там, за линией фронта, откуда она прибыла, все должно быть известно…

Сегодня снова нечетное число. И он, как всегда, выйдет на встречу. Хотя, наверное, не следовало бы показываться так часто на той глухой улочке. В конце концов могут заметить… Вообще нужно поменьше ходить по городу, а он уже с утра бегает с места на место… Предстоит еще одно дело: нужно повидаться с Лилианой, расспросить, как прошли последние встречи молодежи с Карлом. Вполне может быть, что именно из‑за этой лицеистки не приходит на встречи Илона… За последние дни он успел убедиться, что она не такая уж взбалмошная девчонка; поручения, какие ей доверялись, выполняет четко и быстро, только б были по вкусу. Безгранично предана делу… И все ж, если не лежит душа к чему‑то, не нравится задание, будет капризничать, тянуть…

Короче говоря, с нею следует держаться построже, решил наконец он.

Встретиться договорились в вестибюле больницы, однако Волох пришел на четверть часа раньше и, утомившись за день, присел на стул в дальнем углу больничного парка. Отсюда ему был виден весь парк, хотя сам он был спрятан от любопытных глаз ветками деревьев, вот-вот готовых распуститься… От любопытных глаз? Кто его знает… Через главную дверь здания, видневшегося за сплетением веток, изредка входили и выходили больные в полосатых халатах. Мелькали санитары, еще какие‑то люди, вероятно, посетители.

Свежий воздух, стул с удобной спинкой, частые бессонные ночи… Он начал незаметно дремать. Однако каждый раз приходил в себя – вздрагивал и медленно открывал глаза. Затем все начиналось сначала. «Подумать только, – с удивлением проговорил он про себя, – уже пришла весна. Давно прилетели грачи, вот–вот распустятся почки». Да, пришла весна. Однако он чувствовал себя сейчас точно больной в первые дни выздоровления.

Он не успел даже закончить первый курс института, не успел толком стать на ноги после нескольких лет революционного подполья, когда даже разговаривать приходилось только шепотом. На улицах нужно было вечно оглядываться по сторонам – нет ли слежки… По правде говоря, он и сам не слишком торопил события – хотелось войти в новое не спеша, естественно, смакуя, как говорится, из ложечки, капля за каплей.

Он собирался стать инженером.

Теперь уже кончал бы третий, нет, четвертый курс. В королевской Румынии с грехом пополам, голодный и голый–босый, сумел одолеть технический лицей. Потом поступил в бухарестский политехникум. Чтоб заработать на пропитание, пришлось давать частные уроки. Целый день – институт, по вечерам – ученики. Как же подпольная работа?

 – …Ничего, – говорил связной. – Специалисты в свое время нам понадобятся. Обязательно. Но как быть сейчас, сегодня? Тюрьмы забиты товарищами, зато Железная гвардия марширует на парадах. Безработица, осадное положение, кровавый террор… Фашисты засели в государственном аппарате, изо всех сил стараются вовлечь страну в войну против Советского Союза… И чго же мы? Чем заняты, товарищ студент?

 – Либо учеба, либо подполье, – возразил Волох. – Иначе не получится.

 – Возможно, ты и прав, – посочувствовал связной. – Но ждать осталось недолго… Кажется, на временную работу удастся устроить.

Связной откинул со лба прядь волос, пряча их под поля шляпы и выставляя напоказ бог весть в каких схватках расплющенный нос – такие часто бывают у боксеров. Все его лицо окаймляла бородка, хотя напоминала она скорее выросшую за несколько дней щетину… Он менял внешность от одной встречи к другой – все для того же: лишь бы не попасть в поле зрения агентов сигуранцы. Хотя в любом случае его должен был выдавать рост. «Что поделаешь, – нередко сетовал он. – Вырос как будто для королевской гвардии – метр восемьдесят».

Короче говоря, от Волоха требовалось сделать окончательный выбор. И он сделал. И никогда не пожалеет об этом. Несколько лет борьбы не прошли бесследно. «Поденщиком!» – сказал тогда Зигу. И выполнил свое обещание.

Потом наступило воссоединение Бессарабии!

Он стал студентом в столице Советской Молдавии.

Получал стипендию – ему вполне ее хватало. Никаких привилегий для себя он не искал – ни моральных, ни материальных. Даже никогда не говорил о том, что был подпольщиком. Хотелось раствориться в студенческой гуще, жить одной жизнью со всеми.

Ему нравилась будущая профессия. Мечталось работать где‑нибудь на большой стройке, возводить невиданные сооружения.

Не оставляло ощущение, будто он родился заново. Воспоминания о прежней борьбе накладывались на но вые впечатления.

Однако жизнь шла так стремительно, что только успевай осмысливать каждый прожитый день.

И все же звонок на очередную лекцию, запись в конспекте, заметка в стенгазету по какому‑то закону контраста порой наводили на мысль о том, что совсем еще недавно приходилось писать и распространять прокламации.

Однажды ему встретился прежний связной. Он все так же был чем‑то озабочен, куда‑то торопился. Настоящее его имя было Зигу, хотя многие считали это слово прозвищем, от немецкого «Зиг» – «Победа». Это был порывистый, вечно занятый человек – точно горящий на ветру факел. Его любимой песней была песня о красном знамени, которую он, правда, скорее декламировал, чем пел:

 
Вперед, народ, шагай вперед
Под красным знаменем победным!
 

Зигу и сейчас приветствовал его давними, «из подполья», словами: «Рот фронт!» Он был в шляпе, белой рубахе с галстуком. Бородку давным–давно сбрил. Под мышкой – пузатая сумка, из которой выглядывал край синей спецовки.

 – Зуграв! – крикнул он, прыгая на ходу в трамвай и показывая на сумку, если, впрочем, не на спецовку. «Зуграв» – по–молдавски «маляр», но тот не понял, фамилию назвал бывший связной или сообщил, чем занимается. В любом случае видно было, что дел у него по горло.

Волох снимал комнату в домике на нижней окраине Кишинева. Вставать приходилось чуть свет – не хотелось опаздывать на занятия. Он никогда не ездил на трамвае, шел до института пешком и все равно приходил одним из первых.

Он пережил в тот год не только юность, но, наверное, и детство…

Жил аскетом, не позволяя себе никаких излишеств. Не для того посвятил лучшие годы борьбе, чтоб теперь заботиться о житейских благах.

Возобновились связи с семьей – старухой матерью, двумя сестрами и младшим братом. До того времени он вечно скитался по самым разным местам, боясь слежки или ареста, зная, что власти разыскивают его, несколько лет не переступал порог родного дома. И в конце концов словно отрезал себя от него…

Хотелось пригласить мать в город, но что она подумает, увидев эту лачугу, эту узенькую, жесткую кровать? Чего доброго, станет журить: дескать, стоило ли ради такой жизни бороться, голодать, пропадать в румынских тюрьмах? В то время как другие, и раньше умудрявшиеся кататься как сыр в масле, теперь точно так же поплевывают в потолок. «Вот возьми пример хотя бы с того или с этого», – скажет она. Сама мать всю жизнь проработала у хозяев…

Старушка приехала к сыну, надев самое лучшее – и чистое, что только у нее было, даже привезла ему гостинец. Они отправились прогуляться в центр города, постояли у здания института. В кинотеатре показывали «Депутат Балтики»… И погода была прекрасная, и столько людей высыпало на улицы, словно все заранее было подготовлено к приезду матери.

Шло лето сорокового года, года нашего Освобождения.

Потом он еще раз увидел ее, в июне сорок первого. На другой окраине города, где она попала под жестокую бомбежку фашистских стервятников.

Бедная старушка отмерила пешком сорок километров, едва пронеслась весть о войне.

Он проводил ее до Днестра, помог переправиться на тот берег, сам же, несмотря на то что шли они всю ночь, сразу повернул обратно.

Он вернулся в Кишинев и, проходя по улицам, над которыми стоял вой сирен, свист бомб, грохот рушившихся зданий, услышал, что его окликают по имени. Кричали откуда‑то сверху, с охваченной пламенем крыши дома. Среди людей, гасивших пожар, вызванный фашистской бомбежкой, он увидел Зигу.

 – Эй, студент, выше голову! Чего понурился? Разочарован, что в Германии никак не вспыхнет революция? Она наступит, только немного позже! – кричал во весь голос Зигу. Иначе его не было бы слышно из‑за воя и свиста бомб.

Потом он спустился с крыши.

 – История человечества, друже, не что иное, как история борьбы классов. Так учит старик Маркс, – с воодушевлением проговорил он, не обращая внимания на то, что по его лицу, смешиваясь с пеплом и сажей, бегут струйки пота. – Что собираешься делать дальше? Ожидаешь повестки?

 – Мы с институтом эвакуируемся. Куда‑то на Урал…

 – Ну что ж, если велят эвакуироваться, езжай. – Он снял с руки красную повязку, стал стряхивать с нее сажу. – В институте ты проучился всего один год, зато в другом… – и указал большим пальцем через плечо, – в другом, подпольном, прошел полный курс обучения… Разве только диплома не получил. Не хватило времени? Это точно.

 – Не понимаю.

 – Зато теперь получим, не сомневайся… Инженерный тоже никуда не уйдет. Два месяца, а потом…Все еще не ясно? На Урале тебя может заменить любая девчонка, а вот здесь… Оставайся, как и был, студентом, потом посмотрим… – Он не договорил, оборвал фразу на полуслове, что, кстати, случалось с ним крайне редко. – Почему молчишь? Удивляешься: что вдруг Зуграву из маляра стал… пожарником? Выше голову, «Вперед, народ! Шагай вперед!»

 – «Под красным знаменем победным», – поддержал Волох.

 – Видишь, как обернулись дела, – теперь он заговорил серьезным, даже чуть горьким тоном. – Наши ребята, все до одного, бросились в военкоматы проситься на фронт. Каждый хочет схватиться с врагом, сшибить эту проклятую свастику с их касок… Что же касается нас с тобой, – договорил Зигу, он же Зуграву, – то нам придется остаться.

 – Только двоим? – Волох слегка опешил.

 – Припомним прежние времена, – продолжал тот. – Подполье – это борьба оружием слова, в свое время, кажется, мы неплохо им владели… Почему ж только вдвоем? Организуем группу из местных жителей. Ты всегда жил скромно, незаметно, в глаза не бросался… Если ж будет нужно, направим в другое место… – Он назвал одну из крупных железнодорожных станций. – Ну, что скажешь? Укрепимся и начнем действовать на всю Молдавию… где один, где другой… Избегать открытой борьбы, но давать о себе знать…