Текст книги "Надежный человек"

Автор книги: Самсон Шляху

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Он внезапно остановился посреди коридора.

 – Все еще не ухватил сути? – Кыржэ словно бы пытался скрыть какой‑то недостаток, давший знать о себе самым неожиданным образом. – Ну ладно: моя главная добыча, вернее, не моя – наша… – уклончиво процедил он. – Одним словом, операция, занявшая так много времени и ставшая известной высшим инстанциям, оказалась… Чего мы в конце концов добились? Даже в меня, допрашивающего, арестованному удалось вселить сомнения.

 – Вы в самом деле арестовали Тому Улму? – вздрогнул Дан. – В самом деле? Но как это вышло? – Спрашивал, он в то же время более всего боялся услышать ответ на свой вопрос.

 – Наверно, слишком внимательно слушал военную сводку, оттого и стал таким забывчивым! – Кыржэ испытующе посмотрел на парня, затем отвел глаза. – Сколько б я ни смотрел ему в глаза – все время кажется, будто лечу в пропасть. В них как будто нечистый вселился… будь он проклят, этот Кудрявый! Нет, нет! – Он энергично взмахнул рукой, не давая перебить себя. – Я не собираюсь удирать. Пусть уж об этом мечтает Косой.

Дан вздрогнул, машинально приостановился. Однако тут же испугался, что отстанет от Кыржэ.

 – У него и в самом деле вьющиеся волосы? – спросил он, как будто не разобрав последних слов эксперта. – Значит, тут не только одно воображение. Ну и как, что‑нибудь получается?

 – Посмотри ему в глаза, попытайся разобрать, что в них скрыто! – сказал Кыржэ, продолжая шагать по коридору своей странной походкой. – Если представится возможность, поставлю у двери, посмотри, что за глаза у этого Томы. Пригодится, даже для «Полиции нравов». И не только Кудрявого стоит посмотреть. Уже доставлена и Елена Болдуре – молчит, будто глухая стена. Что ее ожидает? Проклятье! От них сейчас целиком зависит и моя судьба. У тебя, стажер–соблазнитель, какие‑то надежды еще остаются. Быть может, разжалобишь, вызовешь сочувствие. Имеешь к этому склонности. Что ж касается меня… – Он застыл, точно его одолело внезапно тяжелое предчувствие. – Если не удастся выполнить приказ шефов – крышка. – И снова оцепенел, как будто перед глазами замелькали видения одно страшнее другого. – Забудь о ней! Да, да, забудь… Скажи лучше, не напал ли на след немца, убежавшего из лагеря? Где, наконец, листовки, которые собирались печатать? Что с шапирографом?

Он громко окликнул надзирателя.

 – Запирай, я ухожу! Проведи к выходу господина Фурникэ. – И договорил, переступая порог камеры: – Только смотри, не вздумай исчезнуть. Будь здесь, если вызовем, иначе…

Кранц сидел в углу на своем складном стуле, прямой как жердь, и следил глазами за арестованным, который ходил по камере, заложив руки за спину. Арестованный был в бумажном костюме, надетом прямо на голое тело.

 – Сколько можно молчать, играть в простака, господин Тома? – принялся разглагольствовать Кыржэ. – Было бы куда лучше, если б вы родились на свет глухонемым… По крайней мере, никто б не мог упрекнуть…

 – Моя фамилия Маламуд, – сказал арестованный, не переставая мерить шагами камеру. – Я говорю это бесчисленное количество раз.

 – Извините, но поверить вам не могу. Кому может прийти такое в голову? – посетовал эксперт. – К тому же, если вы считаете меня подручным, в услужении… – он сдержанно кивнул в сторону немца. – Будто я всего лишь фикция – ни на что не влияю, ничего не решаю…

 – И влияете, и решаете, – печально улыбнулся тот.

 – Просто…каждого из нас ждет один конец.

 – Кого послать на расстрел – это зависит от вас, – продолжал арестованный все с той же наивной и немного смешной уверенностью.

 – Но если так, тогда в моих силах и миловать!

 – Что же касается подручного, кто у кого в услужении, боюсь, что это… он, – арестованный указал на Кранца. – Так мне почему‑то кажется… Или же я ошибаюсь?

 – Можно понять любой трюк, но только не Маламуд, нет! – Кыржэ уселся на скамье, по–мальчишески поджав под сиденье ноги. – Если арестованный всего лишь простой еврей, то его можно в любую минуту расстрелять, неужели не понимаете? Без всякого следствия и допросов… Если б вы были им на самом деле, да к тому же не скрывали этого – все было бы слишком просто… Смерть такого человека ни к чему не приведет, ничего не дает… То, что вы себе вбили в голову, – пустые выдумки, они вам не подходят. Тома Улму – внушительная личность, не какой‑нибудь маклер или продавец пуговиц…

 – Упаси бог. Всегда был и останусь закройщиком, – возразил арестованный.

 – Оставьте! Вы – руководитель подпольного центра, на счету которого акты саботажа – крушение поездов, поджоги, выведенные из строя линии телекоммуникаций… У подполья прямой контакт с русской армией. Более того – ваши эмиссары попытались проникнуть в ряды венгерских партизан… Поступили точные сведения и о том, что подпольные группы сотрудничают с немецкими коммунистами… В румынских частях появляются листовки, вложенные в пачки табака и сигарет. Вагоны с непарной солдатской обувью… Тома Улму – вы должны это понять – в любое время можно обменять на пленного генерала или другое высокое должностное лицо. В то время как за никому не известного Маламуда – сами понимаете… Напрасно же вы скрываете свое истинное имя, ставшее в какой‑то мере символом… Только излишне усложняете дело.

Арестованный остановился, посмотрел на Кыржэ, в который раз обратив внимание на глубоко засунутую в карман правую руку. С губ его не сходила легкая, грустная улыбка.

 – Мне кажется, вы сами заслуживаете жалости. Эта рука… Она отрезана, да? Вместо руки – протез?

Эксперт в свою очередь также посмотрел на руки арестованного – они были скручены за спиной и скованы наручниками.

 – Как бы вы отнеслись к тому, если б я попробовал немного облегчить вам режим? – спросил он, с опаской поглядывая в сторону Кранца. – Мне трудно допрашивать человека, даже если он самый опасный преступник, когда тот не может свободно передвигаться, жестикулировать…

 – Да, да, жалость, – продолжал арестованный. – Наверно, много зла сделали этой рукой, если теперь приходится прятать ее от людских глаз? – спросил он словно бы из простого любопытства.

 – Послушайте: оставьте болтовню, перестаньте рядиться под еврея, – пытаясь сдержать ярость, ответил Кыржэ. – Один раз вам удалось остричь волосы, хотя ни к чему это не привело… Во второй рае не удастся.

 – У нас только раввины не стригутся и не бреются… Я же простой грешный человек…

 – Наверно, я прикажу остричь вам и ресницы – слишком уж они прячут ваши глаза! Садитесь вот тут, на скамье! – строго проговорил Кыржэ, указывая место арестованному. – И не шевелитесь, застыньте!

Эксперт–криминалист нагнулся – поближе рассмотреть лицо арестованного. Он стал внимательно изучать его, но, как и предполагал, – все еще не справившись с яростью – ничего особенного не обнаружил.

 – Да что такое, они у вас не вылезли, случайно?

 – До сих пор не замечалось. Может быть, сейчас… кто его знает, – слабо усмехнулся тот.

 – Издеваетесь? Шутите? Но не надо мной – над своей собственной жизнью, уверяю вас. В конце концов, неважно, к каким еще уловкам вы решитесь прибегнуть…

Именно это и соответствует облику Томы Улму: бесстрашие, присутствие духа. – Он ухватил руками подбородок арестованного и стал мять, изо всех сил тереть его пальцами.

 – Все в порядке! – Голос эксперта теперь звучал победоносными нотами. – Показываются, растут! Потерпите немного, какую‑то малость. Потом уже ничего не поможет – ни железная выдержка, ни вера в коммунистические идеалы. Как только начнут завиваться в колечки, все будет кончено. Одной завитушки и той хватит… Посмотрите мне в глаза!

В это время со своего складного стула поднялся Кранц – похоже, немец собирался подойти к эксперту.

 – Будьте добры, поднимите лицо! – снова проговорил Кыржэ. – Сколько бы раз я ни смотрел в ваши глаза, никак не могу избавиться от ощущения, будто вижу их впервые. Потому что… Ну вот, пожалуйста, опять прячутся! Вы открыто издеваетесь надо мной! Перестаньте. У меня начинает сверлить в голове… Герр Крани! Герр Кранц! – приняв смиренную позу, позвал он. – Я, кажется, переборщил, превысил свои полномочия, не так ли? В таком случае – берите его! Передаю в ваши руки – можете исправлять ошибку Кранц открыл наконец рот:

 – Зибен ур! – Он достал из кармана часы, поднес их к лицу Кыржэ. Затем шепнул на ухо, косясь в сторону арестованного: – Семь часов… Елена Болдуре!

Кыржэ также посмотрел на часы и, не проронив ни слова, вышел.

В коридоре он наткнулся на надзирателя, стоявшего по стойке «смирно» и всем своим видом показывавшего, что намерен – если будет позволено – доложить о чем‑то.

 – Чего нужно? – приподнял руку Кыржэ.

 – Пришла госпожа Дангэт–Ковальская. Прикажете провести в камеру?

 – Можешь, – разрешил тот. – Только попроси немного подождать. Впрочем… Где она, в контрольной будке?

 – Надзиратель! – снова начала звать Лилиана, с огорчением думая, что голос ее звучит слишком слабо и потому, наверно, не слышен в коридоре.

И все же в какую‑то минуту дверь отворилась – надзиратель заглянул в камеру.

 – Моя мать, госпожа Дангэт–Ковальская, должна сегодня получить свидание. Эксперт–криминалист сказал, что вы можете найти его в камере… – Но не договорила, не смогла назвать имени…

 – Если понадобится – найду, – закрывая дверь, пообещал тюремщик.

«Найду, найду», – все еще звучало в ушах. А его уже… и® если это ложь? Не более как провокация? Никто на свете не может схватить такого человека! Никто! Неужели все‑таки схватили? Неправда! Или хотя бы напали на след?

«Мама, мамочка! Они узнали, что у него вьющиеся волосы. Только мне на целом свете было это известно. И… еще одному. Он слышал от меня… Если ты мне мать и если я тебе дочь, тогда найди, мамочка, подвал на Вокзальной улице… По левой стороне… Военная пекарня… Несколько ступенек вниз, спроси Илие Кику, бригадира… Ты запомнишь: Илие Кику? Скажи ему – только с глазу на глаз, чтоб не услышала ни одна живая душа… Скажи… Ты сразу узнаешь его, как только зайдешь в подвал… Вьющиеся волосы и тоненькие, колючие усы… Повторяй за мной, чтоб не перепутать… Раньше всего скажи, что я люблю его. Только его, одного его. Обязательно скажи, прямо так: люблю… люблю, как мужа…»

Внезапно она почувствовала, что сейчас расплачется – рыдания подступали откуда‑то из дальних глубин, однако сумела справиться с собой, сдержала слезы. Снова подошла к двери, прислушалась – не доносится ли шум из коридора. Потом вернулась к постели, легла. Как ни старалась сдержать стон, даже зажимала ладонью рот и укутывала голову одеялом, рыдания все равно подступали к горлу. Девушка поднялась, села на край койки.

«Мама, посиди рядом со мной, – стала шептать она. – Прижми меня к груди, укачай, как укачивала когда‑то маленькую… Помнишь то время? Вот так, мама, вот так… Скажи ему, что я прошу выполнить мою просьбу, – Лилиана как будто немного успокоилась, стала держаться ровнее, словно бы и в самом деле разговаривала с мужем, сдержанным, рассудительным, и такою же старалась быть и сама. – Пусть какими угодно путями передаст… Он знает кому… Чтоб немедленно пошел к парикмахеру, остриг волосы и сбрил бороду… Немедленно! Это очень важно, мама! Так и скажи: немедленно! Если ж ответит, что поздно, что теперь уже это не имеет больше смысла, тогда… Тогда скажи, что вина полностью лежит на мне. Что я отдала его в руки Кранца и Кыржэ… Так и скажи, мама, умоляю тебя! И понесу за это заслуженную кару. Но чтобы он, Илие, обязательно нашел Дана – как бы не остался ненаказанным этот предатель! Потому что он и есть предатель, каких не часто встретишь на свете. Не забудь же, мама, скажи: Дан – предатель! Да, да… Сделай это ради меня… Ничем другим я уже не смогу оправдать себя, мама, только этим… Помни же: Дан – предатель…»

 – Госпожа Дангэт-Ковальская! – послышался за полуоткрытой дверью голос надзирателя. – Вам разрешено десятиминутное свидание.

Раздались шаги, стук каблуков по цементу, пока еще отдаленный и равномерный. Дочь узнала походку матери, стук ее каблуков. Даже как будто услышала легкий шелест платья.

Она почувствовала внезапно жалость, даже презрение к себе: кому, как не жеманной лицеистке, к лицу все эти слезы и сетования? Проклятая слабость духа!

Поднявшись навстречу матери, Лилиана стала легонько массировать кожу на лице, в особенности под глазами, где были огромные черные круги. Хорошо бы еще и говорить ровным, спокойным голосом!

Легкий металлический звон – царапнуло о железо двери кольцо на руке матери: дзинь, дзинь!

В скважине повернули ключ. Лилиана обхватила голову руками и замерла.

XXVI

В подвале нельзя было продохнуть из‑за дыма. После того как из печи вынули сгоревший хлеб, кто‑то распахнул окошко, другой бросился к двери и слегка, чтоб не привлекать внимания прохожих, приоткрыл ее. Потери были значительными, покрыть их было не так уж легко. Тем более в военное время, и виновником был не кто иной, как сам бригадир.

Стоило бы попытаться утрясти дело с плутоньером, каким‑то образом загладить вину, но куда там – Илие находился в таком состоянии, в каком бригадира никогда еще не видели. К нему боялся подойти даже Василе Антонюк, которому было поручено стоять на страже и не подпускать к печи ни одного человека, пока он, Илие, разговаривал в кладовке с дамой под вуалью, неожиданно явившейся в пекарню. Впрочем, разговоривали они недолго. Чаем и свежеиспеченным хлебом Илке даму не угощал, не проводил до порога… Ему было безразлично даже то, что из печи валом валил дым.

Он неподвижно сидел в каморке, опустив голову на здоровенные кулаки.

 – Что будем говорить пентюху плутоньеру, когда проспится? – попытался – в который раз – вывести его из оцепенения Антонюк. – Цыган увидит, что сожгли столько хлеба, и, чтоб оправдаться самому, отдаст нас под трибунал. Мне же жить пока еще не надоело.

 – Ничего, тогда пошлем и его куда следует… Агаке здесь? – деревянным голосом спросил Кику чуть позже.

 – Здесь, но, может, мне стоило бы его заменить?

 – Пусть берет ведро с керосином… Он знает…

 – Вот как? – Антонюк насторожился. – И что надо будет с ним делать?

Но больше расспрашивать не стал. Кику рванулся сквозь густые клубы дыма, обволакивающие подвал, намереваясь прошмыгнуть в дверь.

Василе бросился за ним, накинул ему на плечи куртку.

 – Куда бежишь в такой поздний час? Как будем рассчитываться за целую печь сгоревшего хлеба?

 – Только одним: пусть сдыхает с голоду весь паршивый гарнизон! Пойдем к цистернам с горючим, пустим на воздух… Это во–первых.

 – Согласен целиком и полностью! – возбужденно взвился «доброволец», – ну, а во–вторых?

 – Справиться бы с этим… и на том спасибо скажешь, – поддел его Кику, – И вообще… если плачешься, говоришь – жить не надоело, можешь сматывать удочки.

 – Хотелось бы, чтоб вышло… чтобы все было…

 – О чем это ты? – посмотрел через плечо бригадир.

 – О том, что – «во–вторых». Знать бы заранее, – ответил тот, – что тебе самому тоже жить не надоело. Что не бросишься в пасть печи.

 – А если даже брошусь? – подхватил бригадир. – Будешь спасать? Ты, который… Ладно, давай дождемся Агаке – не то он не найдет нас в этой темени. Но скажи мне, почему это Дан Фурникэ посчитал тебя таким надежным, заслуживающим доверия человеком? Ты мог бы объяснить мне это?

 – Не Фурникэ, – уверенно ответил Антонюк. – Я связался с ним через Бабочку, только через нее.

 – И все же Фурникэ, никто другой, добился твоего освобождения.

 – Его просила Бабочка. Тогда она еще доверяла ему, ты и сам хорошо это знаешь.

 – Ну ладно… Значит, сгорел весь хлеб? – внезапно спросил бригадир.

 – Весь. Я стоял на страже, ты сам же велел. Кику слегка подтолкнул его в спину:

 – Браво, славный наш «доброволец»! По крайней мере, один день гарнизон со всеми офицерами и капралами просидит голодный. Хорошо, что ты не оказался подонком, – я все‑таки немного за тебя опасался.

 – Как это: подонком? – растерянно проговорил тот. – О чем ты говоришь?

 – На то было много шансов, можешь мне поверить. И вот смотри ж ты, не стал. Эй, Агаке, где ты там, давай быстрее! И не переживай, ради бога, из‑за этого хлеба насущного.

 – Как это можно – не переживать? Скольким бы пленным можно было передать, заключенным… – возразил Агаке. – Подожди еще, проснется плутоньер…

 – Перестань, Ион, не так уж долго осталось им голодать. Очень скоро… Как будто ни разу не слышал этого далекого грохота?

 – Нет. Откуда же слышать, если глухой на одно ухо… А ты сам слышал?

 – Ну а как же? С каких пор слышу! Ничего, не сегодня–завтра услышишь и ты.

 – Надеюсь, не забыл еще, какой поднял крик тогда, на инструктаже? И я уже готов был рыть тебе в погребе могилу?

 – Гы, может, и был готов, только я – нет, – сказал Антонюк, также немного язвительно. – Ничего я не помню, ясно?

 – Как хорошо, мужики, что мы с вами не какие‑то подонки, ей–богу! Хотя еше чуть–чуть, и можно было бы стать… Иха! – внезапно выдохнул Илие, словно собираясь пуститься в пляс. Потом достал из кармана коробку спичек, поднес ее к уху, точно камертон. – Ни один из вас даже понятия не имеет, что это за штука – честь! Даже ты, Агаке, клянусь! И знаете почему? Потому что не знаете, что такое подлость и с чем ее едят. Эх, мне бы еще капельку мозгов в голове!

 – Но на кого ты намекал, когда говорил о подонках? – напомнил Антонюк.

 – Не на тебя, нет, хотя этот твой шапирограф…

 – И твоя листовка, – процедил сквозь зубы Антонюк.

 – Не совсем моя – другого… подонка! Но немного и моя, – подтвердил бригадир.

 – И все же… на кого ты намекал?

 – Это как раз и будет тем, что намечалось «во–вторых».

 – Быть может, лучше переставить местами? – предложил Антонюк, быстро прикинув что‑то. – Поджигать в такое время склады с горючим – значит выкинуть тог фортель, от которого нас как раз предостерегал Волох.

 – Ну и иди к своему Волоху! – вспылил Кику. – Зачем держаться за меня?

 – Потому что… Волоха нет в городе. И никто не знает, где он. Да, да, – продолжал Василе. – Я все хорошо рассчитал. Что ни говори, а двадцать подожженных телеграфных столбов… Знаю, что говорю. Только на заре! Охранники видят, что уже почти светло, и успокаиваются.

 – Двадцать телеграфных столбов… Вот какой, значит, у тебя счет! – с горечью проговорил пекарь. – А что у меня на счету? Телеги булок и куличей – чтоб не подохли с голоду господа офицеры? И по чьему распоряжению, если не того самого Волоха? Бедного Сыргие, не знаю даже, жив ли еще, не пал ли от фашистской пули… – От волнения Кику даже закашлялся.

Агаке шел вслед за ними, стараясь не отстать ни на шаг.

 – Торопитесь, будто нечистый гонится по пятам, – сказал он, перекладывая с плеча на плечо груз.

 – Что ты тащишь, Ион? – спросил Кику. – Наверно, запаковал в мешок всю пекарню с потрохами?

 – Будто сам не знаешь, – как всегда спокойно ответил Агаке. – Пожарные принадлежности, помпу… только не ту, которой гасят, наоборот, для чертова дела… прости господи!

 – Давай сюда, я тоже немного понесу, – обрадовался пекарь. – Браво, Ион! Я всегда говорил… одной спичкой, но все же лучше вот так.

 – Ничего, дотащу и сам, ты знай свое дело… «Браво» нужно говорить Василе, это он собрал штучку по все правилам…

 – Браво, Василе, – рассеянно, без всякого энтузиазма проговорил пекарь. – До чего же я дошел, если с такой злостью вспомнил о Сыргие, даже вздумал жалеть… сомневаться, жив или уже на том свете, – со вздохом стал бормотать он.

Они безмолвно шли по ночным улицам, держась, как и прежде, в тени заборов и деревьев. Настороженно прислушивались, стараясь не пропустить подозрительного шороха, голоса или стука шагов… Миновали несколько глухих улиц.

 – Здесь остановимся, – сказал Илие. – Значит, Василе, предлагаешь сначала провести операцию номер два? А твое мнение, Агаке?

 – Полностью присоединяюсь. – Ион обрадовался возможности ненадолго снять с плеч груз.

 – Как ты думаешь, эту… штуку нельзя где‑нибудь спрятать? Тут же, поблизости? – спросил бригадир. – Она очень скоро понадобится.

 – Почему нельзя? – ответил Антонюк, взвалив на спину тяжелый мешок и пропадая во тьме вместе с Агаке, торопливо побежавшим за ним…

Вернулись они довольно скоро.

 – Все в порядке, – тяжело дыша, сказал Василе. – Можно идги дальше.

 – Надеюсь, ты знаешь, к кому идем? – спросил Илие.

 – Думаю, что знаю, – ответил Василе. – Дан Фурникэ? Если говоришь о нем, то могу провести более ближним путем.

 – Давай! – поддержал его Кику. – И вообще ты пойдешь вперед – разбудишь его. Было бы не очень приятно застать его в постели. Смотри только, чтоб не вздумал хитрить, не преподнес какой‑нибудь пилюли.

 – Пусть попробует! – проговорил, удаляясь, Василе.

 – Теперь пойдем и мы, Агаке. – Он словно бы предлагал товарищу не дорогу разделить с ним в ночной мгле, а… надежду.

Подыскивая слово похвалы, которого неизменно заслуживал Ион, Кику глянул на своего спутника и внезапно отчетливо понял: что бы ни сделал Агаке, он никогда не рассчитывает на благодарность или признательность.

Ночной воздух, казалось, вместо того чтоб становиться прохладнее, все более накалялся. Но если это только кажется – все из‑за того же, из‑за того, что рядом идет Агаке? Как бы там ни было, пекари хорошо знают, какою бывает ночная мгла, – работают по ночам.

 – Что ты молчишь, Ион?

 – Что тут скажешь…

Ион Агаке был потомственным пекарем, и пекарня заменяла ему дом – тут было все его хозяйство, добро-имущество: зимой ходил без тулупа, летом – без рубашки. В пекарне – тепло, всегда вдоволь хлеба. Чтоб убить время и хоть ненадолго выбросить из головы заботы, пекари частенько пропускали по стаканчику. Некоторые заводили любовниц, связывались с легкомысленными женщинами, даже с настоящими проститутками. Порой возникали скандалы и драки, после которых рабочих таскали по судам и полицейским участкам. Во все это неизменно вмешивали Агаке, он давал свидетельские показания, порой по самым пустяковым делам, какой-нибудь мелкой краже или неуплаченному счету в трактире….

Трактиры! Дома терпимости! Эти заведения заменяли пекарям дом, стол и постель и одновременно лишали их этого. Семья, крыша над головой не очень привлекали их, почти все они до старости оставались бездомными скитальцами. Конечно, этому более всего способствовали условия работы: печь не должна остывать, тесто – переливаться за край корыта. Не только во время войны, но и в мирные дни работа велась одной бригадой, а это значило: день и ночь, суббота и воскресенье – наравне с другими днями. Жара изнуряла, изматывала пекаря так, что он в конце концов превращался в высушенного сморчка. Жара выжимала из человека волю, вызывала неуверенность в завтрашнем дне. Если он лишится этого теплого, свежеиспеченного каравая, который давал ему и сытость, и тепло в стужу, значит, лишится всего в жизни… Чего стоит один только теплый угол на печи, когда за окном трещит мороз?

Илие Кику с самого начала понравился и всей бригаде, и плутоньеру – шефу военной пекарни. С шефом Илие вообще повезло: Цугуле раньше был офицером интендантской службы, однако за постоянное пьянство его понизили в чине и перевели на эту скромную должность. Конечно, пить плутоньер не бросил, и, выдвинув Илие в бригадиры, он, по сути, передоверил тому все дела в пекарне, оставаясь шефом только для видимости.

По совету Волоха бригадир с самого начала провел определенные «профилактические» меры с тем, чтоб заменить слишком ревностного служаку, непомерного болтуна или просто неисправимого «люмпена». На их места он поставил искусных пекарей, способных не только хорошо печь хлеб, но и заниматься некоторыми другими делами…

Многого сумел достичь Илие благодаря тому, что стал бригадиром. Единственным человеком, сумевшим противостоять «профилактическим» и прочим мерам Кику, оказался Ион Агаке. Возможно, более всего потому, что в глубине души он по–прежнему оставался крестьянином до мозга костей. Он был родом с юга Бессарабии – эти места часто страдали от засухи, и Агаке, как никто другой, знал цену куску хлеба. Хлеб был для него святыней. Он мог даже с пола поднять крошку и положить ее в рот… Мог до крови подраться с любым мастером, если тот позволял себе разлечься на досках, предназначенных для укладки хлебов. Стоило Иону заметить, что кто‑то подходит к корыту, не помыв рук, – такого никогда больше не подпускали к тесту, чтоб не поганил хлеба, «благословения господня».

Все это не ушло от внимания Кику, он приблизил к себе Иона и вскоре стал поручать самые опасные и ответственные задания, и, хотя ..тот исполнял обязанности пекаря, сторожа и кладовщика, справлялся и с подпольными поручениями, не требуя взамен даже слова благодарности.

 – Кажется, подходим к дому, – обратился к Агаке бригадир. – Старайся держаться поближе к двери, Ион. Следи за тем, что делается во дворе. Как бы не отмочил какой‑нибудь штучки…

Дан сидел на кровати, прибранной и застеленной. Он был в том же, что и всегда, костюме, скромном, но заботливо вычищенном и отглаженном, даже в галстуке. Ночных гостей парень встретил с явным беспокойством. Но и Кику, увидев его, стал чернее тучи, даже не поздоровался.

 – Не утруждай себя, – предупредил он намерение Дана подняться на ноги. Он проговорил эти слова таким тоном, что тот сразу же послушно опустился на место. – Слова «товарищ» ты от меня не дождешься, напротив, знай: мы пришли судить тебя за предательство. Предъявим счет за каждое слово… Что можешь сказать в оправдание? Учти: лишним временем не располагаем.

Антонюк, сидевший до этого на стуле у двери, теперь поднялся, в свою очередь переместился и Агаке, занявший место, которое до этого занимал Василе.

 – Признаешь, что ты сотрудничаешь с Кыржэ и сигуранцей? – коротко спросил пекарь.

 – Но ведь он – эксперт–криминалист, в то время как я – стажер в управ… в «Полиции нравов».

 – Я предупредил: у нас мало времени, – с презрением оборвал его Кику. – Выкладывай покороче, если можешь чем‑то оправдаться.

 – Господин Кыржэ относится к вам куда лучше, чем считают другие… Подумай сам…

 – У нас есть доказательства, что ты состоишь на службе у оккупантов.

 – Кыржэ не немец, сам их ненавидит. Но он – подчиненный, должен скрывать истинное свое лицо… – продолжал Дан. – Иначе зачем тогда было направлять движение, во главе которого стоишь ты? Вместе с тобой работает Антонюк, многие другие…

 – Оно направляется Кыржэ? – взволнованно проговорил Илие. – Ну да, выходит – так…

 – Я не мог говорить об этом, – оправдывался юрист, – из соображений конспирации. Но учти факты, вспомни о шапирографе, типографии…

Кику не слушал его, озабоченно ходил по комнате, пряча лицо от Антонюка и Агаке. Наконец он остановился, схватившись руками за голову.

 – Нам… наверно, пора сматываться, – негромко проговорил Антонюк. – Скоро начнет светать.

 – Ион, посмотри, пожалуйста, куда ведет эта дверь? – попросил Кику: он словно бы стал в чем‑то сомневаться и теперь ждал поддержки, которая перекрыла бы эти сомнения – прийти она могла только от Агаке. «Не пойдет ли на попятную… и Антонюк?»

Тишина.

 – Дверь ведет в комнату хозяйки, – покорно проговорил Фурникэ. – Сейчас никого нет дома.

 – Проверь, – сказал бригадир, не слушая юриста. Он и во второй раз обратился к Агаке все потому же – чтобы убедиться, что тот поддерживает его… Агаке неподвижно, с отсутствующим видом стоял у двери, и он решил, что тот может не выполнить приказа. Однако ему во что бы то ни стало нужна была поддержка Агаке. Терять Иона он не имеет права…

Агаке между тем молчал – ни солидарности, ни недовольства.

 – Ну ладно, мог ошибиться я, бродяга, простой, неграмотный человек. Но где был ты – образованный, юрист? Меня могли обвести вокруг пальца, но тебя… – обратился он к Дану. – Ты хорошо знал, кто такой Кыр–жэ! К тому ж и арест Лилианы… Он мог привести к тому, что шпики вырвут у нее какие‑то сведения! Но кто в самом деле вырвал их? Быть может, ты забыл об этом? Они ничего, ничего не смогли бы узнать, если б не ты.

Потом Кику умолк: стало противно вести и дальше этот пустой, недостойный разговор – в какой‑то степени он унижал его, означал не что иное, как намерение оправдаться перед предателем.

Агаке упорно молчал, однако Илие не знал, что причиной тому была икона, висевшая в углу комнаты, к тому же поблекшая, с полустершимися красками, что делало ее еще большей святыней в глазах крестьянина, каким оставался в своей сути Агаке. Правда, он никогда не молился и не ходил в церковь, однако сейчас, наблюдая за Даном, заметил, что тот бросает в сторону иконы молитвенные взоры, и это взволновало его.

Он осторожно стал приближаться к углу, где висела икона, и внезапно окаменел, увидев, что за нею спрятано.

 – Хорошо, но кто, если не Кыржэ, спас Лилиану от смерти? – снова оправдывался Дан. Он поднялся с кровати – удрученный, подавленный – и как‑то робко, неуверенно сделал шаг–другой по комнате. – Ее выдачи и сейчас требует гестапо.

Чувствуя на себе взгляды всех троих, он внезапно остановился – напрягшись, как перед броском, однако его бросок к иконе был остановлен стремительным рывком Агаке.

Теперь они стояли лицом к лицу. Агаке держал Дана за плечи, слегка приподняв, как будто проверяя вес тела, потом стал медленно разжимать пальцы правой руки.

 – Ты нечестный человек, – подталкивая его в спину, поближе к двери, сказал он. – С такими руками я бы к хлебу тебя не подпустил… Нет, нет!

И вновь наступила тишина, тягостная, напряженная. Затем поднялся со своего места Антонюк. Зайдя за спину Фурникэ, он сказал Кику:

 – Приказывай! По первому же знаку… все будет сделано.

 – Подожди. Вам с Агаке нужно уходить – дорога не близкая… Справлюсь и сам.

 – Нет! – решительно сказал Агаке. – Я останусь здесь.

Ладно, – согласился Василе, следя глазами за Даном, – тот лег на кровать, не заботясь о том, что мнется аккуратно постеленное покрывало. – Я пойду, если ж Агаке упрямится, то пускай… Завтра утром узнаешь, как прошло… Увидишь на небе красную полоску.

 – Хорошо! – Кику подтолкнул его в спину, чтоб не задерживался. – Я знаю, что должен делать… своими руками… потому что дал слово, – тихо добавил он, обращаясь к самому себе и словно бы избавляясь от какой‑то тяжести…

Подождав, пока уйдет Антонюк, он подошел к Фурникэ и, взяв его за грудь, попытался поднять с кровати. Однако тот не мог удержаться на ногах – едва приподнявшись, тут же повалился на постель.

 – Встань, падаль! И так падаль, добивать не нужно! – Он снова помог ему подняться. – Отвечай: что плохого сделал тебе Кудрявый, из‑за чего ты мог послать его на смерть? Ну?

 – Я думал: это просто выдумка… Мечта…

 – И решил убить мечту?

 – Не я, нет…

 – Ты решил иначе: симулировать любовь, чтоб выведать все про работу группы!

 – Неправда – я любил ее. Только она… Она любит вас. Каждого из группы!