Текст книги "Надежный человек"

Автор книги: Самсон Шляху

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

 – Ты и об этом знаешь! Но откуда? Хотя нет, все ясно, – задав вопрос, он сразу понял, что незачем ждать ответа. – Завтра вечером, устраивает? В конце рабочего дня. Если хочешь, назови место, куда за тобой зайти.

 – До меня дошли любопытные сведения насчет вашей сестры Параскивы. Не может ли она и меня взять на работу? – Затем задал еще один вопрос: – А у тебя есть специальность? Что‑то не могу вспомнить, чем занимался до войны?

 – Тянул кота за хвост, – улыбнулся Сыргие. – Один день – жестянщик, второй – маляр, обойщик.

 – Значит, универсал? Что подворачивалось, то и делал? Но без специальности, без знаний человеку трудно выпрямиться во весь рост.

 – Совершенно верно, – поспешно согласился Волох, чтоб Зигу не вспомнил невзначай свои же слова, сказанные тогда, во время пожара. – Значит, как насчет завтрашнего дня? Устраивает – после работы? – вернулся он к конкретным делам. – Получай наследство…

 – Наверно, тебе не стоит тратить время и заходить за мной – попробую явиться сам. Договорились? – Внезапно он поймал на себе испытующий взгляд Волоха. – Оставь, оставь, хоть ты не прощупывай меня. Или тебе показалось, будто уже встречал кого‑то с этим перебитым носом? Тот и есть настоящий Зуграву, этот же, что стоит перед тобой… Кстати, зовут меня сейчас… – Он перестал улыбаться. – Бородка тоже ничего не значит. Если намозолит глаза, в любую минуту можно сбрить. Куда труднее дождаться, пока отрастет. Если же вспомнить разговор о специальности… Я и не думал забывать его. Видишь ли… – Он дотронулся до плеча Волоха и проговорил на ухо: – «Марш, марш вперед, рабочий народ!» – Потом собрал в ладонь колечки бороды, но не для того, чтобы пригладить ее – напротив, еще сильнее спутал кудрявые завитушки. – Ничего не поделаешь, пришлось подключить к разговору песню. Потому что ты таким странным взглядом посмотрел на меня… Угадал, верно?

 – Да, угадал, – подтвердил Волох. – Тогда, если хочешь знать, было намного легче, чем сейчас. Кому хочется, чтоб его раздавили, как муху на стене? Хочется такой жизни, такой… Действовать, а не ждать, когда раздавят!

 – Ты везучий парень, да, да. Знаю, что говорю! Мне тоже когда‑то везло… Таким, как мы, не посылать на задания – идти самим… Когда‑то везло и мне, но теперь закрутилось по–другому…

XXIV

…Уже высыпали в небе первые звезды – предвестницы ночи. Он сидел на самой верхушке дерева, машинально сорвав и поднеся к губам хвойную ветку, вдохнул сладковатый аромат и внезапно почувствовал, что его словно бы отбрасывает в другой мир – мир детства, родительского дома.

В ушах снова раздалось невнятное, еле слышное жужжание песни:

 
Я в лачуге родился,
Соломою крытой,
Спальней липа была мне,
Люлькою – корыто.
 

Он закрыл глаза. На этот раз не потому, что снова начал поддаваться дремоте. Сонливость больше не мучила его…

Он должен выполнить задание, которое поставил перед группой Зуграву, и сообщить результаты на следующий день.

И вот он заходит, как наметил заранее, в пекарню к Илие Кику. Застает его склонившимся над большим корытом теста и, не слишком таясь перед другими рабочими, просит уделить несколько минут. Они оказываются в каморке, служившей бригадиру складом.

 – Я предупреждал, что когда‑нибудь загляну. Ну, рассказывай, как дела. Собственно, о том… – Он не совсем точно представлял, с чего начинать разговор.

 – Никаких дел у меня нет! – с досадой проговорил Кику. – Скрестил руки, как ангел небесный, и жду! Ты, кажется, этого и хотел?

Волох обвел глазами каморку: слишком уж ненадежны фанерные стены, разговор могут подслушать.

 – Туда не доносится? – спросил он погодя.

 – Если не будешь кричать во все горло, то ничего. Ну давай, давай, отчитывай…

 – Значит, стал вторым ангелом? Скрестил руки и ждешь?

 – Конечно, если ни черта не понимаю в светильниках, подсвечниках, свечах! – резко возразил пекарь. – В лампадах и в чем там еще… Одно только хочется спросить: где партия? Куда вы ее спрятали? Или же она вообще больше вам не нужна?

 – Послушай, Илие… – Волох вздрогнул, как будто пробудился ото сна. – Неужели ты совсем забыл това–рищей, с которыми мы вместе сидели когда‑то в тюрьме?

 – Многих из них – конечно. Но есть и такие, которых забыть нельзя.

 – А сейчас – никаких вестей оттуда?

 – Какие могут быть вести? – Пекарь притворился, будто не понял вопроса. – Как‑то выдалось несколько свободных часов, решил нанести кое–кому визит…

 – В самой тюрьме? Неужели может такое получиться? Ну, брат… Ты просто чудо на земле, вот кто!

 – Так уж и чудо! Сам же когда‑то просил, неужели забыл, дорогой товарищ? Только поэтому я и позволил себе… освежить каналы, по которым поступают туда хлеб и медикаменты. А также кое‑что другое… Туда не так уж трудно пробраться, если служишь в военной пекарне. Куда сложнее потом выбраться назад.

 – А сколько раз собирался бросить эту самую пекарню. Так что же там – живы хотя бы?

 – Пока еще живы, но ходят слухи, что должны расстрелять, – ответил Илие. – Только они в сто раз более живые, чем мы… Хотя и живем на свободе.

 – Видел кого‑нибудь в лицо? – перебил Волох, чтоб увести пекаря от пустого разговора.

 – Некоторых заковали в кандалы, – тот не ответил прямо на вопрос. – С другими ничего не вышло: товарищи забаррикадировались в камерах и ведут переговоры с тюремным начальством, требуют немедленного освобождения. Короче говоря: в открытую борются! А ты как думал? Не прячутся, вроде некоторых. Не увиливают. Все стражники и надзиратели дрожат от страха. Это я понимаю! И говорят друг другу «товарищ» – не «брат мой».

 – Отлично, Илие! Их бесстрашие должно и для нас служить примером. Но ведь они находятся под стражей, изолированы, заперты в камерах, под дулами винтовок и пулеметов. Поэтому нет другого выхода. Зато у нас он есть. И мы должны использовать любую возможность. Вот хотя бы это… Проверь сначала, заперта ли дверь. – Достав из кармана какую‑то бумажку, он сунул ее в лицо пекарю. – Скажи, дорогой товарищ, ты случайно не знаком с этим документом?

Кику взял в руки бумажку, повертел ее и тут же вернул Волоху.

 – Могу точно сказать. Знаком.

 – А если точнее?

 – Не будем забывать о конспирации, – наставительно проговорил Илие. – Сам же постоянно призываешь к бдительности.

 – В зависимости от того, где и с кем. Мне, во всяком случае, должен был сообщить. Неужели не понимаешь, что означает эта листовка? Пахнет обычной провокацией, парень!

 – Если не хочешь, чтоб нас услышали, говори сдержаннее, – напомнил пекарь. – Я несколько раз пытался увидеться с тобой, попросить совета. И что же ты?

 – Хотел! Это враги хотят… разобщить нас, натравить друг на друга, – продолжал Волох. – В частности, оторвать от верующих.

 – Я всегда считал вредным элементом всяких баптистов, адвентистов. Кажется, ты сам не раз так говорил?

 – Возможно. Но нужно учитывать время, обстоятельства. Гитлер всех притесняет, в том числе и религиозные секты.

 – Не надо было обрывать связи со мной. Теперь нашлись люди, сумевшие объединить…

 – О ком ты?

 – Мало ли о ком.

 – Значит, дело куда серьезнее, чем можно было ожидать? Не своим разумением дошел – кто‑то подсказал? – Сделав несколько шагов по каморке, Волох решительно остановился. – Показывай шапирограф! – жестко потребовал он, чем привел Кику в крайнее замешательство.

Неужели думаешь, побоюсь? – Он все еще пытался держаться уверенно. Однако послушно подошел к большому бочонку, стоявшему в углу, резко наклонил его и одним движением отставил от стены. – Смотри…

 – Откуда? Говори сейчас же: где взяли?

 – Кое‑кто раздобыл, – ответил Кику, на этот раз, правда, с некоторой опаской.

 – Но если этот «кое‑кто» подброшен оккупантами с провокаторскими целями?

 – Задушим собственными руками!

 – Чьими именно? – Резко вскочив на ноги, Волох повернулся к пекарю спиной. Потом снова опустился на табурет, наклонив голову и задумавшись. – Дай мне стакан чаю, – попросил он погодя, словно переждав, пока пройдет приступ боли.

Илие зажег примус, поставил чайник. Делал все это он словно из‑под палки, машинально… На столике, прислоненном к стене, появилась. буханка хлеба.

Сыргие, однако, ни к чему не притрагивался.

 – Собственными руками… – прошептал он словно бы про себя. – Один, несомненно, Антонюк… Второй? Гаврилэ – нет, не замешан, исключается. Тудораке Хобоцел тоже. Ни в коем случае, даю голову на отсечение. Значит, второй…

 – Один. из учеников, – пришел на помощь пекарь. – Распространять взяли еще двух парней…

 – Значит, школьники, – пробормотал Сыргие. – Основали типографию по всем правилам! Хоть газеты печатай.

 – Можно, в любую минуту. Все, что попросишь. Скажи только слово – и будет сделано, – начал оправдываться пекарь. – Главное, Сыргие: верь мне. Станок был рассыпан, набор – тоже… Доставали из‑под руин. Собрал «доброволец», он умелый парень…

 – Дан из «Полиции нравов» – вот кто вас надоумил! Он, никто другой.

 – Я так и знал, что ты взвалишь все на него, – возразил Илие. – И он знал. В первую же минуту предупредил, что не доверяешь ему, терпеть не можешь с того самого дня, как впервые увидел… И это правда, Сыргие, чего греха таить! Но ведь и я привел тебя к Лилиане без ее разрешения. Мне и самому… не хотелось этого. Но что тут можно поделать, если она любит его, а он ее.

 – Замолчи, ради бога! – остановил его Волох. – Не хватало только лезть еще и в это болото!

 – Тогда предъяви конкретные факты, которые говорили бы против него, – потребовал Кику. – Хотя бы самую малость… Я долго к нему присматривался. Конечно, не очень приятный тип, но иначе нельзя было бы поддерживать связь с Бабочкой, которая, будь по–твоему, тоже не должна ему верить. Но в том‑то и дело, что она верит… Даже рассказала про этого… Кудрявого! – последнее слово он прошептал на ухо Волоху. – Она, видишь ли, хорошо с ним знакома…

 – Кто это такой, Кудрявый? – с деланным недоумением спросил Волох.

 – Разве не знаешь? – Илие не повторил имени только потому, что ни за что не мог поверить, будто Волох не знает Томы Улму. – Ну ладно, Сыргие, пей чай. Закуси хоть куском хлеба. Пей, остынет. Что же касается Дата… то предъяви против него доказательства… Тогда вот этими руками…

 – Еще на инструктаже, до того как расходиться, Антонюк, если помнишь, стал говорить про Лилиану: дескать, рыжая, с голубыми глазами… Однако почему‑то не очень искал ее среди присутствующих, не хотел узнавать… Надеюсь, помнишь?

Пекарь как‑то неопределенно кивнул головой: не то да, не то…

 – Очень хорошо. Но как тогда объяснить… Вот, смотри, я только сейчас припомнил одну подробность – которую, кстати, не могу для себя уяснить даже сейчас, когда прошло столько времени: девушка вышла одновременно со мной, сразу после того, как исчезли Илона и тот товарищ, что появился на пороге… Я сам, своими глазами видел, что ты подал девушке знак – пускай идет вместе со мной… Быть может, меня подвело зрение?

 – Нет, ничуть, – ответил Илие. – Все было именно так.

 – Но зачем ты это сделал?

 – Не знаю. Знаю, только не скажу.

 – Если не хочешь – не надо, – неожиданно легко согласился Волох.

Он все еще стоял, не зная, на что решиться – говорить ли дальше или же сразу уходить. В руках у него по–прежнему была листовка. Еще раз пробежав глазами бумагу, Волох решительно разорвал ее пополам.

 – И с какой стати, хотелось бы знать, ты набросился… – Похоже, он задал этот вопрос только из простого любопытства. – «Смерть монахам!» Еще бог знает что. Неужели сейчас нет более грозных врагов, чем они?

 – Не понимаю! – возмутился Кику. – Кто же, по-твоему, смертельный враг трудовому народу, если не короли, принцы и императоры? Что тогда означают слова «монахи» и «монархия»? Сам же объяснял в тюрьме, вспомни!

Волох, тяжело вздохнув, сказал:

 – Значит, плохо объяснял, Илие, плохо! Ты в этом не виноват…. Ну ладно, клади шапирограф на место, думаю, еще пригодится. На днях, если даже не сегодня, пришлю кого‑нибудь из учеников, из тех, которых знаешь в лицо… Познакомь с Агаке.

 – Хорошо, сведу, не сомневайся. Послушай, Сыргие: тогда, на том подпольном инструктаже… Ладно, скажу правду. Если хочешь знать, то Бабочка сама попросила послать ее за тобой. Я и без того не знал, как с нею держаться, как наладить нормальные отношения… Ну, и если попросила – что ж, отказывать? Она так всегда: то один нравится, то другой. И даже сама не знает почему…

 – Оставим этот разговор, товарищ, оставим, – ответил Волох, смущаясь и от того, что услышал, и от того, что сам должен был сейчас сказать. – Ты все равно должен исчезнуть. Окончательно. Чтоб никто никогда не смог напасть на след. Так же следует поступить и Антонюку, и всем другим… которых ввели в заблуждение…

 – Подожди! – остановил его пекарь. – Или же Дан честный парень, такой же, как и мы с тобой, – Илие решил все‑таки высказаться до конца, – и тогда мы можем вместе вести борьбу дальше, или же… Если он – с двойным дном, то укажи хоть малейшее пятнышко, которое на нем лежит, и я… уничтожу его.

Сыргие теперь окончательно решил уходить.

 – Значит, ты так и не сказал, кто такой Кудрявый?

 – Знаешь лучше меня! Его все знают.

 – Да? Это что‑то новое. Тоже идет от Дана?

 – Если мы верим ему, то почему он не может свободно говорить с нами?

 – Хорошо, но если у того человека действительно кудрявые волосы?

 – Это в самом деле правда, так рассказывала Бабочка. Она много раз видела его в лицо, – теперь уже Илие говорил без всяких опасений.

 – Ага, действительно кудрявый? Так, так… Значит, кудрявый? Но тебе не кажется, что как раз эта примета может сослужить хорошую службу полиции? И с какой стати, скажи на милость, он говорил с тобой о том человеке?

 – С чего ты взял? Разве мало на свете мужчин с курчавыми волосами? – Он разве что не показал рукой на собственную шевелюру. – Если у него было на уме что‑то плохое, зачем вообще говорить? Молчал бы, и все.

 – А вот зачем: чтобы все это шло от тебя и от Бабочки – от людей, которые говорили с ним об этом кудрявом. И сам он, таким образом, останется в тени. Сможет и дальше продолжать свое грязное дело… Вот зачем!

 – Черт те что! Безумие… Подавай доказательства, черным по белому! – В голосе пекаря что‑то оборвалось. – Тогда все станет на место.

 – Ищи, если требуется! – Волох сурово покачал головой. – Мне же ясно и так. Пора уходить.

Он пошел к двери, даже не подав на прощание руки.

И вот уже все небо вызвездило. Стало почти светло. Теперь можно было ждать сигнала. Правда, бинокль и компас оставались внизу, под сосной. Слезть, чтобы потом снова взбираться – на это у него не хватало духа, да и сил тоже. Он тщетно всматривался вдаль – даль над лесом была и чиста и звездна. Кто знает, может быть, партизаны уже потеряли надежду и сигнала вообще не будет. Когда они должны развести костер на поляне? В нужный момент – так было сказано ему на инструктаже. Кто знает, может быть, этот момент уже позади? Да и бинокль остался внизу. Кто знает, заметит ли он дым и огонь костра невооруженным глазом? И не слишком ли далеко ушел в своем бегстве от партизанской поляны? И какой он, этот дым – тоненький столбик, уходящий в небо, или, наоборот, черный, густой, стелющийся по земле? Стелющийся по земле… И поэтому он, Волох, просто его не увидит.

Просто не увидит… Но в эту минуту Волох увидел. Блеснул огонек, как далекая спичка, и, мало–помалу разгораясь, запылал на ветру, посылая уже не сигнал, а надежду, нет, не надежду, уверенность в том, что на этот раз, после стольких разочарований и неудач, он наконец пришел к своему звездному часу.

Странное чувство овладело им. Еще не остыли горечь и боль, даже какое‑то чувство тяжкой вины перед Илоной (а как он мог поступить иначе и не бросить ее?), и в то же время в душе разрасталось ликующее сознание чего‑то значительного, большого, что наконец‑то ему удалось совершить.

Он сориентировался на глаз – воображаемая прямая, соединявшая точку, где он находился, с поляной, где сейчас уже ярко и широко полыхали языки огня, проходила через огромный куст папоротника шагах в тридцати от сосны. Он вздохнул и стал осторожно спускаться. На земле поднял бинокль и компас – пистолет и пакет он все‑таки сумел упрятать в карманы. Направление было на северо–северо–запад. Минут через двадцать он будет у цели… Наконец‑то…

Не спуская глаз со стрелки компаса, он взял курс на партизанскую поляну…

XXV

Лилиана дремала, стараясь поменьше думать о еде. Внезапно ей привиделось, будто она где‑то за городом, на зеленой поляне, – то ли на вершине холма, то ли в низине, с мягким, ласковым покровом молодой травы под ногами. Перед нею, как на ладони, лежала широкая равнина с крестьянскими домами у горизонта… Однако ее не видит и не должна видеть ни одна живая душа: Она пришла по вызову подпольщиков, коммунистов, как называли себя эти славные ребята… Уже несколько дней, как в Бессарабии установилась советская власть, но они все еще осмотрительно шепчутся, говоря о красном знамени, поднятом в ночном мраке над куполом церкви… Она хочет сказать, что все давно переменилось, что знамя свободно полощется… Однако молчит, потому что страшно рада – еще бы: ее позвали на сходку, хотя она и дочь состоятельных родителей… Правда, не побоявшаяся перед лицом всего класса повернуть лицом к стене портрет королевы Марии.

Потом она поняла, что секретная сходка – всего–навсего шутка, задуманная для того, чтобы наглядно показать советским товарищам, как они, лицеисты, боролись в подполье… не сидели сложа руки.

Лилиана лежала, раскинувшись на траве, был теплый июньский день, голова девушки покоилась на коленях Дана – он также оказался на этой странной сходке. Яркий солнечный свет слепил глаза, и Лилиана то и дело опускала ресницы.

Как взволнованно звучали голоса первых коммунистов, рассказывавших о страданиях, которые приходилось переносить ради народа! Особенно тяжело слушать о голодовках – они объявляли их в тюрьмах, в то время как ее какими только вкусными вещами не пичкали дома! К стыду своему, она заснула, слушая одного из подпольщиков – то как раз был Дан, – и сквозь сон ясно слышала удары молотка, почему‑то раздававшиеся вдалеке.

Когда она проснулась, выступления кончились, и ей показалось, что вот сейчас, во сне, невзначай свалившем ее на этой зеленой поляне, продуваемой легким, пахнущим едой ветерком, она тоже стала коммунисткой.

Еще ей показалось, что тогда же, со дня сходки, в воображении начала вырисовываться та фигура, тот образ, который она наградила столькими достоинствами и который давке в других обстоятельствах и в других местах все равно продолжал жить только в одном обличий – в обличи» Томы Улму.

Лилиана свернулась калачиком, прижав руки к груди, чтоб согреться, не растерять сладких, удивительных видений.

Дэнуц Фурникэ к тому времени был студентом. После того как закончилась сходка, он стал говорить о «свободной любви», о «теории стакана воды», ни о чем подобном она никогда в жизни не слыхала, и рассказы Дана ужасно ей понравились.

 – Но как нужно понимать «теорию стакана воды» – тут я что‑то не понимаю? – спросила она после того, как подпольщики разошлись и они остались вдвоем с Даном.

 – Очень просто, – ответил он. – Как если бы выпить стакан воды… Смотри!

И поцеловал ее в губы. Она встревожилась: то был ее первый поцелуй в жизни.

 – Любовь полностью должна быть освобождена от мелкобуржуазных предрассудков, – добавил он. – С нее нужно сорвать маску лицемерия.

«Как все это странно, господи!» – улыбнулась Лилиана, чувствуя, что словно бы околдована приподнятыми, страстными словами Дана. Разве что… Разве что показалось, будто эти красивые–красивые слова принадлежат кому‑то другому… Да, да, бог весть почему, но она перенесла их в другое время и не туда, не туда, где был студент… В пекарню к Илие Кику!

Она всегда видела в своих видениях – о чем бы они ни были – пекаря. Он неизменно появлялся в ее воображении и, оставаясь где‑то на втором плане, все равно давал о себе знать… Парень даже казался чуть ниже, чем был на самом деле, с тоненькой полоской жестких черных усов на верхней губе. Она все время смотрела на него сверху вниз. Потому что, как он ни старался казаться выше, даже приподнимался ради этого на цыпочки, и как она ни хотела быть хотя бы одного роста с ним, перед глазами у нее все равно стояла только егс макушка. Но это даже нравилось ей. Сколько раз онз прятала лицо в его кудрявой шевелюре! Он ужасно стеснялся, но и это страшно нравилось ей, просто трогало до слез. Хотелось, чтоб он был еще меньше, чтоб не красовался такими могучими, широкими плечами, чтоб ладони у него были не такими твердыми, увесистыми, будто вытесанными из камня… Тогда она взяла бы его на руклг и… укачивала бы, как ребенка, на груди.

Девушка вздрогнула, будто ее ударили: почувствовала на себе тяжелый, угрюмый взгляд Кыржэ. Однако тут же поняла, что он давно уже смотрит на нее.

 – Что вам нужно? – спросила она, опуская глаза.

Но он упорно глядел на нее – пронизывающим, злобным взглядом.

 – Грезила о чем‑то сказочном? – возбужденно спросил он. – Разве не видно, барышня? Так и хочется со всей откровенностью спросить: о ком из мужиков мечтаешь? Браво! Голубка заперта в клетке, но все равно бредит ими…

Отхлестать бы его по мерзкой, холуйской роже, к тому ж еще выставить за дверь! Но стоит ли придавать значение словам хама? Ей показалось, будто в камере находится и Кранц, однако она боялась поднять глаза и убедиться, что это так.

 – Во–первых, видишь перед глазами этого наивного, простоватого «добровольца», благодаря тебе попавшего в изрядную переделку… Тоже поддержка, называется… – Он наклонился, стараясь заглянуть девушке в глаза. – Не удивляйся, барышня, иначе я не был бы тем, кто есть! Да, ты загребла его, чтоб потом… Девушка из такой семьи… почему бы, в самом деле, не выбрать какого‑нибудь сапожника или пекаря?

 – Убирайся прочь, подлец! – крикнула Лилиана, выходя наконец из себя. Она не могла больше переносить его присутствия, этих масленых глаз, вкрадчивого голоса. – Как ты смеешь, низкий червяк, говорить мерзости в моем присутствии! Знай свое место, мужик! Пошел вон! – Она чувствовала, что в душе проснулось что‑то барское, от родителей, но уже не могла справиться с собой. – Хам и неуч! Как ты смеешь!

 – Прошу прощения, барышня, больше никогда не позволю себе недостойных речей… Просто не знал, что ты так целомудренна и скромна. Герр Кранц! Зи зинд… – он стал шептать что‑то немцу на ухо. – Ха–ха-ха!

 – Зо–о! – удовлетворенно пробормотал Кранц.

Значит, он был здесь! Со своим голосом, взглядом, проникающими в глубь души. Это привело Лилиану в Дрожь… Как хотелось, чтоб его здесь не было, чтоб не видел и не слышал ее, не задавал вопросов! Этот Кранц!.. Полная отрешенность от всего, безразличие даже в движениях. Чтоб избавиться от ненавистного видения, она стала думать о другом немце. «Рот фронт, Карл!» Но припомнить его мешала все та же фигура Кранца, неправдоподобно длинная и костлявая. Глубокие, кажущиеся пустыми глазницы, седые бакенбарды, такие лишние на лице… Она дрожала от страха, когда смотрела на него, но и когда его не было в камере, пугала мысль: где бродит в этот час сутулый палач, какие злодейства совершает?

 – Алзоо… – проскрипело что‑то внутри у Кранца: он подтверждал – да, да, до чего, в самом деле, скромная девушка. – Зо!.. Целомудренна!

«Господи, это привидение опять поднимается со своего стула!» – вздохнула Лилиана, услышав, как трещат в ногах немца суставы. Встает, идет сюда. Когда идет – суставы не хрустят, кажется, будто стоит на месте, до того неслышно ступает… Подходит или нет? До сих пор он только сидел на своем складном стуле… Голова немца четко вырисовывалась на фоне окошка и отбрасывала на стену длинную, колеблющуюся тень.

 – Зо–о? – все еще спрашивал он, как будто еще и еще раз хотел убедиться в справедливости слов Кыржэ. – Девственна?..

Лилиана закрыла глаза – чтоб не видеть его вблизи от себя, зажала ладонями уши – чтоб не слышать. Грудь ее внезапно сжало тисками, мучительное страдание заслонило свет дня.

 – Что с тобой, барышня? – Кыржэ увидел, что девушка потеряла сознание. Он побежал за водой, стал брызгать в лицо, пока она не открыла глаза. – Не бойся, чудища больше нет – ушел, – Эксперт снова принялся извиняться, с горечью каяться: – Он причинил тебе боль, я знаю. Но подумай, почему: никогда в жизни еще не был так взволнован… Знаешь, что он сказал про тебя: «Святая дева»! Да, барышня, это слова Кранца, Кранца… Я же всего–навсего простой мужик, годный на то, чтоб усмирять собак. Ты правильно сейчас сказала: червяк! Я в самом деле считал тебя испорченной, легкомысленной. Теперь вижу, что ошибся, и даже не прошу извинения. Все равно не простишь, да я и не заслуживаю. Такова моя профессия, – сухо договорил он, – потому и унизил, оскорбил тебя…

Лилиана не поднимала глаз, ничем не показывала, слушает ли его, нужны ли ей все эти извинения… Только искусанные до крови губы…

Кыржэ, не говоря ни слова, протянул ей стакан. Воды там было совсем мало – из него же он брызгал в лицо девушке, приводя ее в сознание… Она не взяла стакан. В груди была рана, но она боялась даже дотронуться до нее, чтобы хоть немного согреть: мешало присутствие этой скотины.

 – Прости также и за то, – снова заговорил он, – что предложил глоток воды. Я не имел на это права: ведь ты теперь не только голодаешь, но и отказываешься от воды. – Он пожал плечами.

На этот раз Лилиана отреагировала на его слова – метнула быстрый, нетерпеливый взгляд: уйдешь ты наконец, оставишь меня в покое?

 – Ни на чью снисходительность я не рассчитываю, не думай, – заверил он. И добавил: – Отлично знаю: дни мои сочтены. Русские стремительно приближаются, и ваши здесь, понимая это, постепенно переходят в наступление. Вчера во время торжественной службы в соборе взорвался один из светильников – погибло несколько офицеров. Надеюсь, это послужит тебе утешением после боли, причиненной Кранцем. Хотя он, собственно, поставлен тут не из‑за вас – чтоб контролировать мои поступки. Поэтому я и сам толком не знаю, от чьей руки погибну: вашей или его…

Лилиана внезапно словно бы поднялась на высокой-высокой волне, которая билась сейчас в каждой клеточке ее тела и вливала в него силы, уверенность в себе… Хотелось натянуть на голову одеяло, чтоб не показать ему переполнявшей душу радости.

 – Я ничего и не жду, никаких благоприятных обстоятельств, – по–прежнему доносились обрывки фраз. – И если бы по какой‑то мистике они создались, все равно бы отказался… К тебе скоро должна прийти мать – согласна повидаться с нею? Мне нужно знать, давать ли пропуск… Быть может, не хочется?

Девушка приподнялась, но тут же повалилась на койку. Снова натянула на голову одеяло, чтоб не растерять тепла, влившегося в душу, чтоб чувствовать его как можно дольше. «Взорвался светильник», «Русские стремительно наступают»… Не растерять.

 – Если ты все‑таки захочешь повидаться с госпожой львирой Дангэт–Ковальской… – раздавался где‑то далеко голос Кыржэ, – то крикни надзирателю, пусть позовет меня. Искать следует в камере Томы Улму.

«Что–о?»

Одеяло соскользнуло с койки, точно его унесло ветром. Иначе она бы задохнулась… Только бы не заметил волнения! Смотри – остановился, делает вид, будто вспомнил что‑то и теперь должен сообщить…

 – Видишь ли… – снова начал он разматывать очередной бесконечный клубок, – нам сообщили только прозвище: Кудрявый. Ну, и кое–какие подробности. Их вполне хватило, чтобы попал в силки. И, что бы ты думала, он сделал? Остригся! Сбрил бороду! Успели предупредить, это ясно. Теперь нужно «ждать, пока волосы отрастут, проверить, в самом ли деле вьются…

Эксперт вышел, погруженный в раздумья, похоже забыв о том, где находится и с кем разговаривает.

У Лилианы перехватило дыхание. Заметив на полочке стакан, забытый Кыржэ, она схватила его и одним глотком выпила оставшуюся там воду.

 – Пожалуйста, пусть мама придет на свидание! Пусть обязательно придет!

Но Кыржэ не слышал ее – тяжелая железная дверь уже захлопнулась за ним. Что можно было сделать? Только упросить маму… Другим путем передать что‑либо на волю невозможно.

Она поднялась с постели, прислонилась щекой к холодному железу двери. Крикнула:

 – Надзиратель! Надзиратель!

Но у нее задрожал голос, стали подкашиваться ноги. Повалившись на пол, она даже не смогла запахнуть халат.

Кудрявый… Только она так называла его… открыв тайну одному–единственному человеку. Человеку? Нужно поскорее подняться с пола.

Эксперт–криминалист проходит по длинному однообразному коридору, освещенному ломаными лучами солнца – кто знает, сколько препятствий пришлось им преодолеть, прежде чем заглянуть сюда… Он шел, отмечая глазами двери камер, наплывавших с каждым его шагом, скользя взглядом по замкам и глазкам на серой стальной обшивке дверей…

На пути ему повстречался Дан Фурникэ, удрученный, с низко опущенной головой. Его сопровождал надзиратель. Парень не заметил эксперта, и тот сам взял его за локоть. Они отошли в сторону.

 – Господин Кыржэ, умоляю вас…

 – Я догадываюсь, мой юный коллега, о чем ты хочешь просить меня, но не могу исполнить просьбу. На этот раз – не могу. С минуты на минуту должна прийти ее мать, поэтому не будем сейчас беспокоить… Пусть дождется свидания.

 – Хотя, бы на минуту. Только взглянуть… Дело носит такой характер… в общем, не могу даже объяснить...

 – Это не в твоих интересах. По правде говоря, и не в моих. Сейчас она доведена до такого состояния! Ты же, сознательно или бессознательно, можешь спутать карты – у девушки очень хрупкая, доверчивая натура. Кроме того, за каждым нашим шагом следит этот старый волк Кранц. Ты сам знаешь, что ему не так уж много нужно, в особенности когда речь идет о тебе. Прекрасно понимает, что ты не слишком надежен, не очень устойчив. Давно подозревает, что вся эта история с Томой Улму – не более как фарс, фикция. Поскольку ты – единственный источник, из которого поступили сведения о Кудрявом… Неужели не догадываешься? Иными словами: ты подсунул нам другого человека, с целью скрыть следы истинного Томы Улму. Дошло до того, что дело Лилианы, которую он объявил «святой девой», тоже может обернуться против тебя. Поэтому советую остерегаться, не попадаться ему на глаза.

 – Хотя бы на минуту, господин Кыржэ, только посмотреть, – снова стал просить Дан. Он по–прежнему выглядел так, словно не мог избавиться от какой‑то тяжкой думы. – На одну минуту, не более…

 – Да перестань ты, в самом деле! Отвяжись – и без того слишком распустился в этой конторе нравов! Сгинь с глаз! – вырвалось у Кыржэ, хотя он тут же сдержался, постарался скрыть злость. – Тебе не нужно видеть ее, поверь.