Текст книги "Надежный человек"

Автор книги: Самсон Шляху

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

XXII

Лето было в разгаре. Земля – зеленая и желтоватая: созревали хлеба. Илона и Сыргие смотрели на зреющие поля из окошка самолета – летели на задание, получив четкие инструкции. Их тщательно подготовили, снабдили всем необходимым, и вот настала пора выполнить приказ командования. Кажется, совсем еще недавно, попрощавшись с Зигу Зуграву, переходили ночью линию фронта, к счастью, благополучно прибыли на место, где их ждали, и вот уже предстоит прыгать с парашютом, также ночью, над территорией, занятой противником.

Сначала – прыжок с парашютом; что нужно было делать потом, они знали. Пока же предстояло несколько часов лететь в самолете, и Илона повторяла текст документа, написанного на венгерском языке, хранившегося у Сыргие в запечатанном конверте. Временами она обращалась к Волоху, проверяя, не успел ли тот забыть немногие венгерские слова, которые с грехом пополам заучил за сравнительно короткое время: язык – хоть кол на голове теши! – никак ему не давался.

 – Старайся держаться поближе ко мне. Пока не найдем более или менее надежного укрытия. Стоит тебе увидеть венгра, как сразу становишься тугим на ухо, – методично наставляла она, стараясь говорить подчеркнуто бесстрастно. – Вообще‑то венгры – замечательные ребята, только любят, чтоб говорили с ними на их языке… Что такое «кеньер»?

 – Это просто, – сухо ответил Сыргие. – Хлеб.

 – Йо эйштет киновок? – И сама же ответила: – Добрый вечер. Кесенэм сейпен, лоньи?

 – Большое спасибо, дорогая! – выпалил он одним духом и обреченно вздохнул.

 – Кое‑что тебе дается без всякого труда, – она наконец‑то улыбнулась.

 – В конце концов, вряд ли придется болтать с ними по–пустому. – Он осмотрел пистолет, нащупал у пояса гранаты и в это мгновение мало чем напоминал ответственного группы, каким был совсем еще недавно. – «Переговорами» занимайся ты. Мне бы передать пакет и… А висэнт латаш, кишасонь![1]1
  До свиданья, девушка (венгерск.).


[Закрыть]

Илона посмотрела в темное стекло иллюминатора.

 – Я знала одного парня среди них, Чандаша… – внезапно сказала она дрогнувшим голосом. – Блондин, с золотистыми, будто корочка хлеба, волосами…

 – Хлеб будет «кеньер»… который свел тебя с ума?

 – Мы много с ним разговаривали, хотя плохо понимали друг друга. Потом, в какой‑то день, вижу: берет за руку и так торжественно, взволнованно говорит по–молдавски… что бы ты думал? Ужасную, отвратительную гадость! Даже страшно повторить… Правда, он тут же сообразил… Бедный Чандаш, трудно передать, что было с ним потом!

 – И что же было? Сумел оправдаться? – спросил Сыргие, опуская пистолет в прикрепленную под пиджаком кобуру.

 – Какой‑то осел научил гадостям…

 – Эго и понятно… но что было дальше?

 – Кое‑что было, – спокойно, пожалуй, чрезмерно спокойно ответила Илона. – Подробности, надеюсь, излишни?

 – Послушай, – озабоченно проговорил Сыргие, – я давно хочу спросить… Почему у тебя такое желтое лицо? Плохо переносишь болтанку?

 – Кесэнэм сейпен! – ответила она, прикрывая платком рот. – Мне и в самом деле плохо, только вряд ли из‑за качки… – она сверкнула глазами, пытаясь перехватить взгляд Волоха, – которая, кстати, совсем не ощущается. Летчик отлично ведет самолет.

Он приставил к уху ладонь и слегка наклонил голову, чтоб лучше слышать ее.

 – Почему же эти желтые пятна на лице? – упрямо повторил он.

 – Откуда мне знать? – наигранно беззаботно ответила Илона. – Быть может, дело просто в беременности.

 – Что за шутки? О какой беременности ты говоришь? – ошеломленно воскликнул он, отводя глаза в сторону, чтоб не увидеть в ее глазах подтверждения своим подозрениям.

 – О какой? Надеюсь, нормальной и удачной. Остальное тебе знать не обязательно.

 – Возможно. Но ты обязана была сообщить Зуграву.

 – Так и сделаю. Доложу при первой возможности.

Больше они не обменялись ни словом, хотя молчание не походило на ссору или размолвку, В основном дремали – то он, то она. Позднее, когда пилот дал знак готовиться к прыжку, тщательно проверили, все ли друг у друга в порядке, и Сыргие особенно внимательно осмотрел, как снаряжена Илона; затем, надежнее затянув на груди Илоны ремни парашюта, нашарил в темноте ее руку и попытался незаметно прикоснуться к ней губами.

Наступила пора прыгать, и они полетели в бездну, в мглистую темень ночи, в пропасть, которая стремительно рвалась навстречу, чтобы в какое‑то мгновение обернуться чужой, незнакомой местностью, соответствующей заранее помеченной точке на стратегической карте.

Приземление прошло благополучно, но оказались они не в лесу, как было предусмотрено, а на самой опушке леса, вблизи небольшого хутора, тоже, конечно, отмеченного на карте. По приземлении они должны были ожидать сигнала в лесу – партизанского костра и пойти на огонь, руководствуясь компасом. Вдвоем их послали только для подстраховки: задание можно было поручить одной Илоне, знавшей венгерский язык, но все‑таки сил было больше у него, мужчины. Партизанам нужно было передать крайне важные сведения: командование сообщало координаты тайного склада оружия, каким‑то чудом не обнаруженного в свое время фашистами, и выполнить задачу нужно было любой ценой. Если один из них погибнет или попадет в руки к врагу, другой все равно должен был поступать строго по инструкции, только удесятерив меры предосторожности. Выполнить, во что бы то ни стало выполнить приказ!

И вот вмешался туман, воздушные течения. Парашюты отнесло к хутору. Ничего страшного в этом не было, если учесть, что стояла глубокая ночь. До рассвета было еще далеко, они успели бы закопать парашюты и уйти в лес. Не таким уж страшным оказалось и неудачное приземление Илоны – она сильно ушиблась, и Сыргие пришлось даже помочь ей подняться, поддержать, пока она с грехом пополам начала шевелить ногами… Все бы ничего, если бы во мраке ночи вдруг не раздался яростный лай собаки!

С него, с этого ненавистного лая, все и началось.

В темноте замелькали тени. Что это за люди? Друзья? Враги?

Тени.

Не то чтоб закопать парашюты – Волох даже толком не успел отстегнуть на Илоне ремни и пряжки.

Он, как ребенка, схватил ее на руки и осторожно, стараясь уберечь дрогоценную ношу – жену и ребенка – от тряски, стал уходить к лесу.

 – Спокойно, дорогая, спокойно, не теряйся. Не забывай, что теперь нас не двое, а трое, и мы обязаны сохранить свою жизнь ради него, третьего. Лес уже совсем близко. Там мы будем в безопасности…

Задыхаясь, он попробовал бережно переложить свою ношу на спину, чтоб было сподручнее и можно было убыстрить шаг. Но Илона воспротивилась изо всех сил:

 – Оставь меня, умоляю. Здесь, в высокой траве, меня не найдут. Уходи сейчас же. И береги пакет. Пакет!..

Она уперлась ногами в землю, так что Сыргие вынужден был остановиться. Он опустился на одно колено, уложил ее на траву, крепко обнял.

 – А ты береги его, – прошептал он и быстрыми, резкими прыжками – то в одну, то в другую сторону – бросился бежать в темноте, чувствуя, что следом, всего в нескольких шагах, бешено мчится собака, готовая разорвать его на куски. Она уже совсем было настигла его и даже, покуда Сыргие доставал пистолет, вцепилась ему в ногу. Но тут же покатилась с жалобным воем – пуля угодила ей прямо в лоб.

 – Взять живым! Живым! Любой ценой! – доносились из темноты хриплые, лающие крики. Черные тени орали, метались, и голоса врагов служили ему ориентиром, указывали, какое направление выбрать, чтоб не угодить к ним в лапы, не дать вырвать из‑за пазухи пакет!

Тени, вставшие из темноты перед Илоной, не успели еще как следует вырисоваться, а на смену им уже выступили фигуры жандармов. Она оказалась в кругу винтовок со штыками наголо.

 – Руки вверх! Тот, кто убежал, – кто он? Отвечай!

У ног Илоны трепыхался парашют.

 – Ни с места! – раздался очередной окрик, и кончик штыка сверкнул у самой груди Илоны. – Эй, кто там! Идите сюда, птица, кажется, попалась важная! Не шевелись – ‘штыки наголо! – прокричал жандарм во второй раз, и Илона с горечью подумала: если бы успела вовремя освободиться от проклятых ремней, по крайней мере могла бы попытаться убежать. Теперь же…

Вскоре, однако, стало ясно: ничего бы у нее не вышло. Когда жандарм, подталкивая в спину прикладом, приказал идти вперед, Илона не смогла даже сделать один шаг – упала без чувств на землю. Жандармам пришлось положить ее на повозку.

В жандармерии она сразу же оказалась в окружении стаи мужчин – и офицеров, и одетых в штатское. Более всего господ офицеров волновало: «С каким заданием вас забросили?»

Но Илона молчала.

 – Почему вы не застрелили ее, а? – услышала она после того, как люди, стоявшие вокруг нее, слегка расступились.

Спрашивал высокий жандарм, по–видимому, шеф поста. Он никак не мог понять, почему ее взяли живьем, просто не мог в это поверить, и потому попрекал даже солдата, приставленного к ней.

 – Хоть бы пощекотали русскую барышню, что ли! – подмигнул он конвоиру. – Скоро пустят в расход, останешься, осел, с носом. По–моему, она не из уродливых, как думаешь?

 – Эта женщина беременна, господин плутоньер-мажор, не нужны мне такие! – возразил наконец жандарм, пытаясь хоть как‑то заявить о своем мужском достоинстве… Поди ж ты, тоже разбирается в таких вещах!

 – Ну и что же… с набитым брюхом еще пикантнее! Как видно, не приходилось? – подмигнул он подчиненному. – Но, постой, деревенщина: откуда тебе известно, что она брюхата? Значит, успел все‑таки пощупать?

 – После приземления, господин плутоньер–мажор, лишилась чувств, поэтому повезли на осмотр во врачебный пункт.

 – Черт с нею, даже если беременна! Велика важность. Все равно приставят к стенке… – он еще раз подмигнул солдату, собираясь уходить. – А в общем, смотри, чтоб не вздумала смыться.

 – Слушаюсь, господин плутоиьер! – взял под козырек жандарм.

 – Тем более что сообщника долго ждать не придется, – громко, чтобы слышала арестованная, добавил он. – Лес уже оцеплен, так что отсрочка будет недолгой: расстреляют вместе. Немцы пришлют свою команду, нашим пулям не доверяют… – Он оглянулся, проверяя, не слышала ли она последних слов, и, напевая что‑то под нос, вышел, хлопнув дверью.

…Когда только Илона ни представляла себе свой последний, смертный час, она мужественно прощалась с жизнью, произнося страстные, пламенные речи, бросающие вызов палачам… Сейчас же не могла избавиться от горькой мысли: так нелепо попасть в лапы к этим мерзким жандармам и даже не попытаться удрать…

Волох исчез в темноте, нё успев развязать лямки парашюта, не успев сказать слово на прощанье, – и все осталось неясным, смутным, к тому же эти недомолвки в самолете… Конечно, он не имел права задерживаться, и оба они знали об этом. Важнее всего был пакет! Ни за что на свете он не должен попасть в руки к врагам. Все это так, но – ни единого словечка! А что, собственно, она хотела услышать от него?

Илона лежала в углу, брошенная на затоптанный пол, перед глазами все время мелькали ботинки жандарма. Этот молоденький солдат даже из простого любопытства боится посмотреть на нее…

В голове метались горькие мысли. Что же все‑таки она хотела услышать от Волоха? Значит, не суждено ей стать… Не суждено! Глупости! Бесполезные сетования! Скорее бы прикончили, разом оборвутся все тревоги. Неужели будут тянуть с допросами, попытаются вырвать что‑то? Разве не понимают: не услышат от нее ни слова? Как хорошо было бы вот сейчас, в эту самую минуту, со всем покончить. Сейчас, пока не пришло еще отчаяние. Пока на сердце только горечь из‑за мерзких слов жандарма. Ребенок… Из‑за него поскорее бы со всем покончить, чтоб не успеть свыкнуться с самим этим словом!

Ребенок…

«Может быть, хоть отец останется в живых!» – наконец‑то произнесла она слова, в которых могло быть хоть какое‑то, самое ничтожное утешение. Только какой это отец, если ребенок не успеет даже родиться на свет?

На лице у нее, под глазами, наполовину прикрытыми ресницами, то появлялись, то пропадали темные пятна. Она закрыла глаза. Потом снова подняла ресницы – часовой, все тот же молодой солдат, по–прежнему стучал ботинками по настилу пола. Впрочем, она не видела его в лицо, не знает, тот ли… Солдат ходил, слегда пригибаясь, стараясь не задевать штыком потолок. Он казался хилым, тщедушным, с узкими плечами. Какой‑то безликий, не поймешь, что за человек… Фуражка низко надвинута на лоб, пальцы крепко сжимают ремень винтовки – иначе соскользнет с плеча. Беспрерывно отмеривает одно и то же расстояние и даже не повернет головы, не посмотрит на нее. Его обязанность – равномерно отсчитывать шаги, и только.

Илона с напряжением ловила глухой перестук ботинок, пока наконец не подумала, что этот жандарм – кто бы он ни был – ни за что не сможет нарушить своей размеренной ходьбы, даже машинально изменить ее направление. «Если остановится хоть на секунду – больше не сдвинется с места».

Потом ей велели встать, повели в кабинет, к шефам. Там снова окружили, стали допрашивать. Говорили на какой‑то смеси языков: румынского, венгерского, немецкого. Задавали вопросы быстро, стремительно, чтоб не успела опомниться…

 – С какой целью?

 – В чем она заключалась?

 – Имя убежавшего?

 – Кто направил?

 – Откуда засланы?

Она ошеломленно озиралась. Старалась экономить силы, понимая – впереди ждут пытки.

 – Мы имеем все основания немедленно расстрелять тебя, – сказал наконец старший из немцев. Потом добавил: – Вернее, вас обоих.

«Значит, его тоже схватили? – забилось в груди сердце. – Хоть бы успел уничтожить пакет!»

 – Однако законы третьего рейха позволяют расстрелять только тебя, – начал объяснять офицер. – Что же касается ребенка, которого носишь, то он имеет право на жизнь. В соответствии с законом, беременную женщину казнят после родов.

«Зачем же плакать, господи?» Нужно утереть слезы, но она не может поднять руки. Всю жизнь презирать слезы – и вот теперь плакать перед фашистами! Ненавистные женские слезы! Она пала в своих глазах, этими слезами унизила достоинство коммунистки!

«Но почему, почему рыдания душат горло?» Она не знала, не могла решиться ответить на этот вопрос. Да и какое значение имели слова, что они могли объяснить? Ее подвели к столу, и какой‑то тип снова стал оглушать градом вопросов. Она даже не сразу поняла, на каком языке он говорил. Какая‑то странная, невразумительная смесь. Вон как сближает ее арест чинов из военной полиции! Истинное братство палачей – венгерских с немецкими и румынскими…

 – Герр прокурор говорит, что благодарить надо не его, – надоедливо тянул писарь. – Благодарить следует германское правосудие. Если можно с полным правом сделать пиф–паф для айн персон, то нихт стрелять цвай!

Допрос возобновляется. Снова те же самые вопросы.

И только одно в ответ – молчание.

 – На сегодня хватит!

 – Ее тактика ясна: прикидывается немой, – замечает кто‑то.

 – Хочет испепелить презрением, ха–ха–ха! – веселится другой, наиболее опытный в таких делах. – Я их перевидал на своем веку, еще с довоенных времен…

 – А кто не перевидал? – возражает еще один. – Голодовка: сначала отказываются от хлеба, потом от воды…

 – «Глухонемым», – снова подхватывает «опытный», – лучше всего развязывает язык электрический ток. Одно из лучших, безотказных средств! Если, конечно, применять со знанием дела… очень активизирует память. Вспомнит даже вкус материнского молока.

 – Но откуда в этой дыре возьмется электричество? – спросил офицер, форма которого напоминала гусарский костюм времен императора Франца–Иосифа: он был в лакированных сапогах, белых перчатках, с саблей на боку, в кепи и расшитом галунами мундире.

 – И как его применять, что‑то не представляю? – заинтересованно спросил другой.

 – В общих чертах довольно просто. Подключаешь объект допроса к системе освещения. И все. Не ясно? Надеюсь, приходилось вставлять вилку в розетку, когда включаешь, например, приемник? Приходилось? Ну и как – играет, если включишь в сеть? Играет! Вот и весь метод.

Хохот вывел Илону из обморочного состояния. Кто‑то протянул ей стакан с водой, но она не дотронулась до него. Как бы там ни было, все эти офицеры, следователи, прокуроры, старавшиеся превзойти друг друга в описании «методов» и «средств», казались ей нелепыми. Возможно, чувство это возникло оттого, что она не могла теперь различать, каким голосом говорит один, какое лицо у другого, например, у того же специалиста по электричеству. Все они, точно в тумане, расплывались перед глазами, только по–прежнему стоял в ушах размеренный стук шагов часового…

Значит, ее снова бросили в камеру? Но она даже не помнит, когда это было. А если и эти шаги только мерещатся ей? Если все в ее голове смешалось? Шаги солдата хотя бы не беспокоят, не раздражают ни слуха, ни зрения. Промелькнул даже смутный обрывок мысли: не подстроить ли дыхание под их равномерный ритм, – возможно, станет немного легче, потому что сейчас страшно жжет в груди и холодный, липкий пот по всему телу. Только усиливает боль. Впрочем, это может быть и не пот – кровь… Хорошо, что не пылают глаза. Ох нет – они пылают, только бы оставались сухими, сухими!

 – Цок! Цок! Цок! – барабанными ударами звучат шаги часового.

 – Ион, эй, Ион! Часовой поста номер один! – раздается властный окрик; похоже, это снова голос плутоньера. – Ион, в могилу бы тебя вместе с отцом–матерыо! Почему не откликаешься – уши заложило? Подойди ко мне, ну! Живее, живее! Сначала проверь запор. Ближе, ближе! Теперь отвечай: тебя не устраивает хлеб, который дают здесь жрать? Хлеб, понимаешь, кеньер?

 – Так точно, господин шеф, устраивает! – еле слышно ответил солдат.

 – А военная служба?

Солдат молчит.

 – Как стоишь перед старшим! Смирно, ну! Не успел отоспаться? Спишь на посту? В шинели, с винтовкой. Я тебе вобью в голову устав… Отвечай: устраивает военная служба?

 – Так точно, господин шеф, устраивает!

 – Почему тогда не отзываешься? Насколько мне известно, тебя зовут Ион, не Янош? Ион, да? Почему отворачиваешь лицо? А ну: кругом! Налево! Вот так… Равняйсь! Я из тебя выбью штатский дух! С ног будешь падать… Отправляйся на пост! Подожди: как положено отвечать солдату на приказание старшего по чину?

 – Слушаюсь, господин шеф.

 – То‑то… Попробуй только забыть собственное имя! Ложку ко рту забудешь поднести…

Насколько поняла Илона, начальник теперь подошел вплотную к солдату, потому что голос его едва доносился до камеры.

 – Что‑то я начинаю подозревать, будто тебе жаль ее. Неужели сочувствуешь диверсантке? Живьем на тот свет отправлю! Привяжу к дереву и заставлю подыхать на ногах. Пускай жрут муравьи! Еще чего придумал – жалеть большевичку! – Он говорил глухим, злым шепотом, чтобы слышать его мог только солдат. – В скором времени доставят и кавалера, если уже не доставили, – одной небось скучно. И поставят рядышком к стенке. Барышню видел, как разукрасили – будто невесту к свадьбе! За ним тоже очередь не станет… Или же ты захотел пойти следом?

Начальник сделал было несколько шагов, однако передумал, снова подошел к солдату. Опять принялся отчитывать, подавать все новые команды: «Кругом! Смирно!» – пока наконец не успокоился.

 – Дежурный капрал! – крикнул он в заключение. – Немедленно заменить этого осла на первом посту!

Илона корчилась на полу, стараясь не потерять сознание.

 – Камарад, камарад! – шепнула она, из последних сил поднимая толову. Как ей хотелось встретиться глазами с часовым! – Камарад!

Неужели не слышит? Но вместе с тем пока еще не доносятся шаги заступающих на пост… Не слышит! Опять принялся вышагивать, точно маятник. Хотя нет, нет, шаги становятся тише.

 – Янош…

Только в эту минуту солдат остановился, приняв стойку «смирно».

Илона проговорила несколько слов по–венгерски. Солдат слушал, застыв на месте. В глазах у него загорелись тревожные искорки. Илона выдавила еще несколько слов, Янош понимающе кивнул головой и быстро отвернулся, принявшись все так же равномерно вышагивать за дверью: донесся четкий топот сапог.

Последним напряжением сил Илона вытянула руку – как будто хотела помахать кому‑то на прощание – и шевельнула пальцами, показывая в сторону леса. Потом опустилась на пол, бессильно откинув голову.

XXIII

Сыргие бросил Илону, оставил на виду у своры фашистов, даже не успев закопать парашюты, не ослабив туго перехватывавшие грудь ремни. Оставил, отдал в руки врагам, потому что малейшее промедление означало бы полный провал. Тогда они обнаружили бы пакет. Этот пакет!..

Сперва еще доносились хриплые окрики фашистов. Враги обещали сохранить жизнь, если он бросит оружие и сдастся по доброй воле. Значит, хотят взять живым и потому стрелять не будут. Надеются добыть сведения, вырвать хотя бы слово.

Потом рассвело, на смену утру пришел день. Постепенно солнце начало клониться к закату. Но темнота ночи и густота леса спасли, укрыли его. Он продолжал бежать, хватаясь за грудь, задыхаясь, до изнеможения. Те голоса давно смолкли, но он все не решался остановиться, только пошел шагом.

Патронами их снабдили, за поясом – две гранаты. Все это оружие должно послужить единственной цели: помочь вырваться, доставить по назначению пакет! Только пока это произойдет, его схватят, мертвым или живым. Впрочем, не живым, нет – только мертвым. Но как же тогда пакет? «К врагам он, конечно, не попадет, в этом можно не сомневаться». Но если убьют, то не попадет и к тем, кому предназначен… Значит, операция не имела никакого смысла, свелась к нулю. Плюс гибель двух людей, его и Илоны. Пока что, впрочем, гибель казалась нелепой, невозможной, ее нельзя было даже представить. Да, плюс смерть. Хотя какой же это плюс – минус! Только минус! Минус две оборванные жизни. В самом деле, ради чего придется умереть? Не только ему и ей, но и ребенку, которого ожидает Илона… Зачем только там, в самолете, заметив желтые пятна у нее на лице, он притворился глухонемым, сделал вид, что ничего не понял? Скорее всего, потому, что не успел ощутить всей важности ее слов. В конце концов, она могла и ошибиться. Мало ли что способна вообразить женщина? Кроме того, теперь он был солдатом. Нельзя было выяснять отношения за несколько часов до операции. Это значило сковать себя по рукам и ногам. Ведь он наконец‑то взялся за оружие – после того, что долго воевал с врагом только словом!

Словом… Печатать призывы на папиросной бумаге, писать лозунги на заборах. Такое приходилось и до войны. И вот теперь, когда настал черед стрелять, мысль о ребенке сковывала, хватала за душу…

Он почувствовал, что не может больше стоять на ногах – их сводило судорогой.

Нужно доставить по назначению пакет.

Преследователи не подавали никаких признаков жизни. Нет ли в этом подвоха: почуяли, в каком месте прячется, и теперь потихоньку окружают, собираясь напасть внезапно?

Он старался ни на минуту не закрывать глаза, беспрерывно переводил взгляд с одной точки на другую, иначе можно было уснуть. Если поддашься дремоте, тогда…

Сыргие стал придирчиво выбирать самое высокое дерево. Конечно, сосны уходили верхушками в самое небо, но по ним было почти невозможно взобраться. И все же он облюбовал высоченный ствол и с трудом, обдирая в кровь руки, то и дело останавливаясь чтобы передохнуть, залез под самую зеленую крону.

Перед глазами поплыли неясные обрывки снов. Они обволакивали длинными полотнищами детских пеленок, окутывали последние проблески сознания, накладывали на глаза плотную, тугую повязку. В ушах раздались звуки колыбельной песни… Внезапно пеленка стала разматываться, но из‑под нее сразу же показалась другая. Он схватил руками плотную, жесткую ткань, надеясь отбросить ее в сторону и увидеть наконец ребенка, своего ребенка, но… Только тягучий напев колыбельной песни: «Нани–на! Нани–на…»

Если он еще раз уснет, то непременно свалится. Тогда он сразу же пустит себе пулю в лоб. Разом рассчитается и с фашистами, и с самим собой. Пуля в висок, и конец. Если б только не было жаль… Нани–на!

Он снова стал думать о ребенке. Если бы сейчас его могла услышать Илона! Он бы сказал: от меня, конечно, от меня! Убедил бы ее, убедил, несмотря ни на что… О чем тут думать, если он знает точно, если ни капельки не сомневается? Где она сейчас, что с нею? Хотя бы знать, что жива, пока еще жива. Как ее, наверно, пытают, требуя раскрыть цель операции, рассказать о нем, убежавшем!.. Он же так скверно держался в самолете, замкнулся в себе, вспомнив ни с того ни с сего, как долго ходил на встречи по нечетным дням – и все впустую, впустую…

Шелест листвы напоминал доносящийся издалека шепот человека, и что только не слышалось ему в этих смутных ночных звуках! Где‑то в глубине сознания все время билась мелодия какой‑то неясной, грустной песни… И вот там… Он видит внезапно «брата» Канараке – тот выходит во двор из подвала мастерской.

 – Как обстоит со шплинтами для подсвечника? – заметив озабоченное лицо «брата», спрашивает Сыргие.

 – Мне сейчас не до них, – рассеянно отвечает тот.

 – Ты чем‑то расстроен? Что случилось? Где Йоргу?

 – Мы ждем тебя на утреннем молении, – невнятно бормочет баптист.

Волох чувствует что‑то неладное.

 – Опять молеыне? Но со шплинтами все в порядке? Подсвечник понадобится очень скоро…

 – Не знаю, не знаю, – благочестиво склонив голову, отвечает Канарзке. Стекла очков как будто удаляли от собеседника его глаза.

 – Как это – не знаешь? – Волох с трудом сдерживает недоумение. – Или опять жалеешь палачей? Опять скажешь: «Они ведь христиане?»

 – Мы ждем тебя на молении, – более твердо говорит «брат».

 – Но почему не хочешь объяснить… что все–такп произошло?

 – «Солдат, поверни винтовку!» Это призыв к кровопролитию.

 – А что делают фашисты?

 – …«Оскверним святые храмы. Предадим хуле имя господа!» – не слушая его, стал бубнить «брат».

 – С чего ты взял? Откуда такие слова?

 – От вас, коммунистов. Вы их проповедуете. На словах – одно, зато в листовках – совсем другое. Хотите извести верующих, в первую голову – монахов.

 – Ты сам читал такую листовку? Тогда покажи и мне!

Он вернулся из подвала взбешенным. «Брат» Канараке в самом деле показал листовку, отпечатанную па шапирографе, – он, разумеется, мог быть только у подпольщиков. Содержание листовки полностью подтверждало слова баптиста, и было нелегко убедить его, что это работа провокаторов, если вообще не сигуранцы илт гестапо. Но с какой целью сфабрикована фальшивка? Там черным по белому было написано: «Долой монахов!» Конечно, чтоб вызвать раздор…

…Сыргие попытался отогнать воспоминания: ему столько нужно обдумать… Дождаться бы темноты, а там…

Внезапно он остро ощутил безмятежный покой ночи: казалось, только в это мгновение все вокруг полностью погрузилось в тишину, так что можно было явственно услышать дыхание спящего леса.

«Не умру, ни за что!» – пронеслась в голове мысль, положившая конец прежним опасениям.

И снова воспоминания…

…На заре, как предупредила тогда, в его каморке, Илона, он встретился с Зуграву. Тот был в хорошем настроении, выглядел бодро, по–военному подтянуто. Он взял Волоха за руку – прямо тут же, на улице, и непринужденно, нисколько не таясь, даже не понижая волоса, сказал:

 – Держись увереннее, парень, не опускай голову. Не забывай: мы у себя дома! Это во–первых… Во–вторых, сронно передавай дела, которые связывают тебя с этим городом. Вот так… Между прочим, с какой‑то частью людей я уже в контакте. Не сердись – не было времени поставить в известность, торопят события… Подробности дела тебе должна была сообщить Илона… А теперь скажи, пожалуйства, чья это работа – крушение поезда с гитлеровскими солдатами? Впрочем, по глазам вижу: ты ничего не знаешь… Даже понятия не имеешь!

Он остановился посреди дороги, протянув крепкую руку, и в этом движении была приподнятая торжественность.

 – Руководство посылает тебя на задание. Как ты думаешь: это решение что‑то означает? Означает! А именно: дело поручается тебе не только потому, что за тобой следят ищейки. Прежде всего – потому что полностью заслуживаешь доверия… Одним словом, – он резко понизил голос, – предстоит отъезд, очень интересная и, насколько известно, ответственная миссия.

В его глазах, слегка затуманенных грустью, даже в том, как он замедлил – чисто машинально – шаг, Волох увидел искреннюю, идущую от сердца зависть.

 – Подробностей пока сообщить не могу, – продолжал Зигу. – Но скоро все узнаешь, так чаю немного потерпи. Пока ж суд да дело, сдавай с рук на руки своих баптистов. Всех поголовно. – Он негромко рассмеялся. – Как можно скорее познакомь с кельнером, точнее, с обер–кельнером Тудораке. Нагрузка, которая легла на него, оказалась чертовски трудной, это мне известно, и все ж дело провернули отлично.

 – Ясно. Но вместе с тем бдительность есть бдительность, – сказал Волох.

 – Не спорю. Но она как раз и должна предотвращать разобщенность – предотвращать, а не вызывать! Разве может быть более страшная опасность для партии, чем изолированность одного коммуниста от другого? Ну да ладно, если не видишь за деревьями леса, тогда действуешь только в силу необходимости, даже по принуждению… – Он внезапно спохватился, торопливо посмотрел на часы. – Что же касается железной дороги, табачной и обувной фабрики – тут полный порядок. То же самое скажу и про район кирпичного. Браво! Да, кстати, если не ошибаюсь, группа располагает шапирографом?

 – Нет, его никогда у нас не было, стараемся писать по–печатному, но от руки.

 – Как же так? Но где тогда взяли шапирограф люди, распространяющие «антирелигиозные» листовки? Это становится интересным! – Теперь Зуграву говорил с крайним удивлением. – Ну, а вы куда смотрели, почему не сумели узнать, кто автор этих проклятых листовок?

 – Пока не сумели. Хотя нужно, из‑за них получились осложнения с «братьями».

 – Так когда покажешь их? Собери и познакомь, ладно? Насчет дел на фронте – в курсе? Не очень? Опять не работает приемник? Земля крутится, жизнь идет вперед, а у нас нет даже времени оглянуться. И все ж оглядываться нужно, обязательно! Так когда все‑таки покажешь баптистов?

Сыргие ответил не сразу. Куда больше его занимали мысли о самом Зуграву. Прежде всего: где это он пропадал столько времени, почему и на этот раз явился неузнаваемым? Как‑то иначе разговаривает, по–другому держится, не говоря уже о кудрявой, в колечках, бородке, тщательно расчесанных волнистых волосах. Даже ходит по–особому – упругим, четким шагом. Одежда, казалось бы, самая обычная, однако производит впечатление военной формы. Еще бы… звездочку на берете, только ее не хватает! И красной повязки на рукаве, наподобие той, которую Сыргие увидел на нем в первый день войны, когда догорало зарево пожара. В движениях – раскованность, уверенность. Так и веет энергией, достоинством. Действительно чувствуется, что человек у себя дома.

 – Хотелось бы также знать, как обстоит с операцией «Зажженный светильник»? Трубку достали?