Текст книги "Надежный человек"

Автор книги: Самсон Шляху

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

V

В подвальном помещении, где размещались печи, их действительно ожидала вся группа.

Первым, кого увидел Волох, был Гаврилэ Грозан, слесарь, работавший в ремонтной мастерской. Волох почти ничего не знал об этом человеке, разве что слышал, будто, вопреки своей необыкновенной силе, он вел себя на удивление расчетливо и осмотрительно, был крайне осторожен. Даже в полумраке подвала его сапоги ослепительно сверкали – лохматый увалень, как это ни странно, тщательно следил за своей внешностью.

Лицо Тудораке Хобоцела освещалось вспышками огонька сигареты, как всегда торчавшей в углу рта. У него был острый, угловатый лоб, кривой нос, перекошенный – будто вот–вот расплачется – рот. Даже волосы на голове, кое‑как собранные в некое подобие прически, топорщились на макушке. Но удивительная некрасивость его лица (ему‑то было на свою «красоту» наплевать!) сказывалась только во «внеурочное время», то есть тогда, когда он не был на работе. Как кельнер ресторана, к тому же первоклассного, Тудораке отличался безусловным «шиком» и «представительностью». Как это у него получалось, оставалось для всех загадкой… В кругу друзей Тудораке держался просто, весело, был удивительно «свойским» человеком. Профессиональная сноровка, а еще более умение разбираться в людях привели к тому, что он заслужил доверие у самой избранной (и богатой) клиентуры, которая неизменно одаривала его крупными чаевыми и хвалила за обходительность.

 – Подумать только, – как всегда, стал подтрунивать над кельнером Кику, – каким красавчиком ты сегодня выглядишь!

 – Ага, начала одолевать зависть… Помоги тебе бог – надень и на себя маску, какую приходится носить мне!

 – При чем тут маска? Таким тебя мать родила, таким и на тот свет уйдешь.

Говоря о маске, Тудораке имел в виду не столько свою внешность, ставшую притчей во языцех, сколько печальную истину: из‑за этой самой физиономии его никогда не привлекали к серьезным, ответственным операциям. Разве можно брать на опасное дело человека, физиономия которого известна всему городу?

 – Почему не проходите, дорогой товарищ, не говорите, чем угощать? – обратился Тудораке к Волоху.

 – Бросай, Хобоцел, салонные штучки! – вмешался Кику, усаживаясь, на виду у всех. Под сиденье он приспособил кучу дырявых мешков и старых спецовок. – Собрались мы совсем по другому делу, так что долой буржуазные замашки!

 – Все ясно, уважаемый, – подхватил Хобоцел, – только какие ж это буржуазные замашки – подавать людям еду? Не обладая твоими организаторскими способностями, ни на что другое не могу претендовать. Только одно: чего изволите? – Он широко раскрыл руки и под смех товарищей стал наступать на Илие.

 – Ладно, ладно, – ухмыльнулся тот: он все‑таки опасался, как бы не перейти границу в этом дурашливом разговоре. – Как видите, налицо наш ответственный… Так что приступим. – Он обратился к Волоху: – Короче говоря, группа хотела бы знать, как обстоят дела, котя бы в общих чертах. И какие действия предпринимаешь ты как ответственный…

Наступила долгая, напряженная тишина.

 – Что правда, то правда, – проговорил, ж удивлению прочих, Гаврилэ: он был из молчунов, почти никогда не брал слова. – Насчет обстановки… а также будущих планов… требуется ясность.

Волох глубоко втянул в грудь воздух, готовясь к выступлению. Он отлично знал, что от него хотят услышать. Уже по взглядам, какие бросали на него, было понятно: он остался для них тем же, кем был до сих пор.

Он стал говорить, начав с просьбы: пусть они и в дальнейшем не отказывают ему в доверии. Наступает пора решительных действий, ему дали понять это товарищи из Кишинева, поэтому сейчас, как никогда, следует быть бдительными…

Опять наступила короткая пауза, затем снова заговорил тот же Гаврилэ, странный, неповоротливый увалень с удивительно спокойными, безмятежными глазами.

 – Я работаю, как известно, на весах, – начал он, заметно смущаясь, – потому хорошо знаю и то, сколько весит слово. А у нас тут что‑то не все ясно… Вот, например, Илие Кику. Хороший парень, давно мне нравится, только б еще женился – по–моему, пора. Правда, семенная жизнь тоже нелегкая штука… Или Волох. Что касается меня, если уж зашел разговор, то я полностью ему доверяю и всегда, чем смогу, поддержу. Мастерская, прямо говоря, целиком у меня в руках. Не знаю, какую пользу могут принести весы, но есть еще велосипеды, примуса. В общем, если что потребуется, всегда смогу достать… Что еще? А вот что: я – семейный человек, отец двоих детей, никуда от этого не денешься…

 – Об этом поговорим в свое время! – торопливо вмешался Кику.

 – Но в общем и целом, – снова сказал слесарь, – перед тем как принимать серьезные решения, я должен посоветоваться с Катей.

 – С кем, с кем? – Кое–кому показалось, будто последние слова Гаврилэ произнес как‑то невнятно.

 – С Катериной Васильевной, с кем же еще, – уважительно произнося имя жены, ответил Гаврилэ. – Она приехала к нам только в сороковом году, а война и вообще застала в родилке: как раз ожидала парня.

 – Зачем ты все это говоришь? – оборвал его Хобоцел.

 – Затем, что ее тоже следует взять на партийный учет, – стоял на своем слесарь. – Катерина Васильевна – русская, коммунистка. Ей можно доверить любое задание. Правда, она и сейчас…

 – Ожидает третьего, так, что ли? – договорил за него кельнер.

 – В скором времени. – Гаврилэ не расслышал иронии в словах Тудораке. – Что же касается вас, товарищи, то я уже сказал… Подозреваю, что большинство из вас – холостяки. Это нехорошо, нет, нет. Нужно жениться, завести детей… Семенная жизнь – это…

 – Угу, угу, – снова подхватил Тудораке послушным, податливым, как у ребенка, тоном. – Жена у него! Отец семейства! Ты лучше не увиливай, говори напрямик, что на уме!

Похоже, в эту минуту все забыли о Сыргие, он же внимательно слушал каждого, одновременно откусывая от куска хлеба, который сунул ему в руку Илие.

Кику поднялся на ноги.

 – Значит, так! – решительно проговорил он. – Будем решать. Каково твое мнение, Тудораке? Ты за или против? Только покороче, без лишних слов!

Кельнер поднялся в своем углу – он даже не сидел, а полулежал на мешках, и, щурясь на подслеповатый огонек фонаря, уставился на Кику, будто доселе не успел его разглядеть. Как и следовало ожидать, тот ни капельки не изменился: та же щуплая фигура, аккуратно причесанная проволока волос. Неширокой скобой усы – чтоб казаться солиднее. Ему бы не казаться – в самом деле стать таким! Посмотрите только, как небрежно ведет собрание, которое сам же, по своей инициативе, созвал!

Пекарь меж тем отодвинул заслонку печи, вынул каравай хлеба, только что поспевшего, протер его с исподу, и положил остывать на противень.

 – Что касается меня, то я доверяю Волоху, – кельнер легонько поклонился в сторону ответственного, и каждому в подвале стали видны ослепительно белые манжеты на его рубахе. – Главное в том, чтоб ты, Волох, сам верил в себя. Иначе все развалится. Это во-первых… А во–вторых: когда положите зубы НО полку, или будете замерзать, не зная, где переночевать, не стесняйтесь – ресторан в вашем распоряжении. Мое слово – железо. Конспирация? И это учтено. Там у нас имеется небольшой зал, где обслуживают только избранных, с особыми заслугами. А вы в свою очередь не забудьте при случае использовать меня в настоящем деле.

Потом заговорил Кику:

 – Не обижайся, Сыргие, – все, что накипело па душе, скажу прямо в лицо. Дипломатом никогда не был, манжеток, как у Тудораке, не ношу…

 – Каких манжеток, артист? Они бывают у женщин!.

 – Мы с тобой вместе за одной решеткой сидели, и, сам знаешь, не кто иной, как ты, взял меня в наше общее дело. Так что ни во что плохое относительно тебя я никогда не верил и не поверю, пока не проверю собственной шкурой. Но и тогда никому не скажу – рассужу собственным судом… Между нами особые законы, разве не так? Учредили их еще там, в отсидке. – И, понизив голос, добавил: – Я нарочно так говорю, чтоб допекло, чтоб знал, как обижаться без причины…

Он задержал взгляд на лнце Волоха, кашлянул и заговорил чуть громче:

 – Вот и понимай: мы полностью тебе доверяем. Потому что не из тех, кто прячет камень за пазухой, увидим какую‑то заминку – не будем шушукаться по углам. Те, враги, болтать не намерены – они вешают, убивают. Фронт с каждым днем приближается, сидеть сложа руки больше нельзя. Пора переходить к делу. И это твоя задача – сделать так, чтоб мы поскорее начали действовать. Насколько мне известно, Бабочка вынашивает какой‑то план. Она в контакте с одним немцем, из таких же, как мы. Да, да, это настоящий немец, с истинным революционным духом… Кроме того, велись разговоры насчет резервуаров с горючим. Пора с ними кончать. С телеграфными линиями – тоже. Одно, другое – вот и наберется….

 – А вы что ж молчите? – обратился Волох к двум мужчинам, которые сидели в самой глубине подвала и почти не были видны из‑за ларя с мукой. Он встал, подошел к ним. – Если не ошибаюсь, вы с табачной фабрики?

 – Вот видите – я то же самое говорю. Нас за версту можно распознать, до того несет табаком. Попробуй тут держать конспирацию, – ответил один из мужчин. – Правильно, оттуда мы, с табачной.

 – А вы обувщик? – Сыргие указал на второго. – С обувной фабрики?

 – И спрашивать нечего: тоже насквозь пропах кожами. – Мужчина подошел ближе к свету. – Зато есть и своя выгода: не только женщины шарахаются в сторону, но и жандармы. Обыскать – так и вообще ни у одного не хватает смелости. Ха–ха! – он от души рассмеялся. – Вы, кажется, приняли какое‑то решение? Я, грешен, задремал: тут так тепло, пахнет свежим хлебом…

 – Мда–а. Чем нам хвалиться, товарищ? – подавленным голосом сказал рабочий. – Набиваем сигареты, упаковываем в пачки табак… и посылаем гадам на фронт! Все удовольствия фрицу – и сигареты, и трубку раскурить после кофе.

 – Неужели прямо на фронт? – удивленно протянул кто‑то.

 – Прямиком. Вот и скажите, разве так годится? Разве хорошо обслуживать врага? Еще называемся – рабочий класс.

 – Достать бы какой‑нибудь порошок, от которого разрывало бы на части, и подмешивать в табак, – задумчиво проговорил обувщик и первый же рассмеялся своей выдумке.

 – А почему бы и нет? – вскочил на ноги кельнер. – Разок–другой затянулся, а его… пиф–паф! – нету! И так до последнего немца! Разве тебе не улыбается такая мысль, господин булочник?

 – У нас, между прочим, тоже… всякие дела. Разве мы, как говорится, не сапожники? Наша работа – упряжь, всякая сбруя, солдатские ботинки. Все это тоже идет на фронт!

 – Значит, нужно изготовлять скверно, с изъянами!

 – А мы и так скверно делаем! Это у нас в крови. Говорю же, сапожники, – рассмеялся обувщик.

 – Нужно делать еще хуже. Чтоб совсем нельзя было пользоваться! Надел – и тут же выбросил.

Обувщик, как видно не лишенный чувства юмора, беспомощно развел руками:

 – Боюсь, что хуже не бывает… ей–богу!

 – Вот–вот. В первый же дождь – прощай подметки!

 – Примерно так и выходит: после небольшого перехода выбрасывают. Стараемся, – проговорил рабочий, приглаживая тронутые сединой усы. – Только чтоб в конце концов всех нас не перестреляли... И все равно, каким‑то немыслимым образом он скривил лицо, и от этого – трудно было поверить своим глазам – стал еще уродливее. – Увидев такую рожу, они как бы вдохновляются и после двух–трех рюмок уже не следят за тем, что говорят. Будто не человек перед ними – плевательница! Раскрывают тайны, смакуют интриги, скандалы – понимаешь, что это значит?

 – Эх, Тудораке, Тудораке! – взволнованно воскликнул Волох. – До чего ж ты хороший парень. Польза от тебя, конечно, будет большая. Если б еще поменьше болтал… Хотя не исключено, что и из этой привычки можно извлечь определенную выгоду… Надеюсь, понял, о чем говорю? – Волох взял парня за локоть, дружески стиснул его, давая понять, что обижаться не стоит. Впрочем, у того и в мыслях не было обижаться.

 – У меня есть на примете один господин… тьфу ты, какое мерзкое слово! Из клиентов, разумеется. Считается экспертом по криминалистике. Когда ж напьется, можно подумать, что имеешь дело с крупнейшим жуликом, специалистом по совершению преступлений! По-моему, он живет в каком‑то вечном страхе, потому что никогда не вытаскивает руку из кармана – держит наготове пистолет.

 – Значит, входить к тебе можно только через кухню? И – прямым ходом в отдельный кабинет? Учтем. Жди гостей. – Волох снова повернулся к обувщику. – О чем вы думаете, Доминте? – спросил он. – Родилась какая‑то мысль? По–прежнему делайте свои ботинки, и делайте хорошо, качественно, иначе вызовете подозрения. Договорились? А вот насчет экспедиции, рассылки – тут следует подумать. – Он дотронулся до плеча рабочего и отвел его в сторону. – Тут хорошо было бы иметь своего человека. То ли упаковщика, то ли одного из экспедиторов… Стоит прощупать кого‑нибудь! – Волох оглянулся, желая удостовериться, что к разговору не прислушиваются, и продолжал: – Попытка, какую следовало бы предпринять, это попробовать отправить непарные ботинки. Один, скажем, тридцать девятого размера, второй – сорокового. Так будет менее заметно. И уж потом, когда набьем руку, можно будет развернуться: загружать партии контейнеров ботинками на разную ногу. Правые посылать в одну сторону, левые – в другую, противоположную… Погодите минутку! Вы, кажется, хотите поговорить со мной? – окликнул он рабочего табачной фабрики, заметив, что каким‑то немыслимым образом он скривил лицо, и от этого – трудно было поверить своим глазам – стал еще уродливее. – Увидев такую рожу, они как бы вдохновляются и после двух–трех рюмок уже не следят за тем, что говорят. Будто не человек перед ними – плевательница! Раскрывают тайны, смакуют интриги, скандалы – понимаешь, что это значит?

 – Эх, Тудораке, Тудораке! – взволнованно воскликнул Волох. – До чего ж ты хороший парень. Польза от тебя, конечно, будет большая. Если б еще поменьше болтал… Хотя не исключено, что и из этой привычки можно извлечь определенную выгоду… Надеюсь, понял, о чем говорю? – Волох взял парня за локоть, дружески стиснул его, давая понять, что обижаться не стоит. Впрочем, у того и в мыслях не было обижаться.

 – У меня есть на примете один господин… тьфу ты, какое мерзкое слово! Из клиентов, разумеется. Считается экспертом по криминалистике. Когда ж напьется, можно подумать, что имеешь дело с крупнейшим жуликом, специалистом по совершению преступлений! По-моему, он живет в каком‑то вечном страхе, потому что никогда не вытаскивает руку из кармана – держит наготове пистолет.

 – Значит, входить к тебе можно только через кухню? И – прямым ходом в отдельный кабинет? Учтем. Жди гостей. – Волох снова повернулся к обувщику. – О чем вы думаете, Доминте? – спросил он. – Родилась какая‑то мысль? По–прежнему делайте свои ботинки, и делайте хорошо, качественно, иначе вызовете подозрения. Договорились? А вот насчет экспедиции, рассылки – тут следует подумать. – Он дотронулся до плеча рабочего и отвел его в сторону. – Тут хорошо было бы иметь своего человека. То ли упаковщика, то ли одного из экспедиторов… Стоит прощупать кого‑нибудь! – Волох оглянулся, желая удостовериться, что к разговору не прислушиваются, и продолжал: – Попытка, какую следовало бы предпринять, это попробовать отправить непарные ботинки. Один, скажем, тридцать девятого размера, второй – сорокового. Так будет менее заметно. И уж потом, когда набьем руку, можно будет развернуться: загружать партии контейнеров ботинками на разную ногу. Правые посылать в одну сторону, левые – в другую, противоположную… Погодите минутку! Вы, кажется, хотите поговорить со мной? – окликнул он рабочего табачной фабрики, заметив, что тот все время посматривает на него, подойти же, по–видимому, не решается. – Если угодно, выкурим вместе по трубочке? – И шагнул навстречу.

 – С охотой, – радостно отозвался рабочий. – Трубочку из числа тех, что никогда не гаснут…

 – Вон какой вы заядлый курильщик! И табак, должно быть, отменный? Самый ароматный? – И добавил приглушенным голосом: – Следующую неделю, по нечетным дням, Подходит? Улица… время… – и нагнулся, договаривая на ухо, еле слышным шепотом. Потом резко выпрямился и снова повернулся к Доминте: – Так о чем вы все‑таки думаете, товарищ Доминте? Возможно, план показался нереальным? Очень может быть, ведь я совсем не знаю условий производства, сапожником, к сожалению, никогда не был.

 – С сегодняшнего дня считай себя сапожником! – с подъемом воскликнул рабочий. – Не так уж плохо быть мастеровым человеком, ей–богу! Так что можешь считать себя сапожником!

Они посмотрели друг другу в глаза и одновременно рассмеялись.

 – Только, конечно, в хорошем смысле!

 – Вот именно! Тут одно из двух: или ты сапожник, или – халтурщик! – заключил Волох, пожимая собеседнику руку.

Затем он пожал руку и рабочему табачной фабрики… Теперь они стояли рядом, двое рабочих и руководитель подпольной группы Сыргие Волох. Сыргие был немного тоньше, стройнее товарищей, с открытой головой и светло–каштановыми волосами, довольно, впрочем, редкими. Несмотря на неполные тридцать, залысины – первые признаки преждевременной старости… А костюм? Скромный, не бьющий в глаза, к тому же и не такой новый. Землистый оттенок лица, иногда – чисто выбритого, чаще же – заросшего щетиной. Даже этот худосочный галстук, небрежно повязанный, – единственно с целью конспирации… И все же никакой он не старик! Высокий, выпуклый лоб, глубокие, с затаенным внутренним светом глаза, с такой же, глубоко затаенной, спрятанной от чужого взгляда тоской – он был красив внутренней красотой, отличающей только серьезного, цельного, способного на самоотверженные поступки человека. Именно такими бывают люди, заслуживающие доверия, готовые отдать жизнь ради дела.

На прощанье Сыргие напомнил о том, с каким строгим отбором следует привлекать в группу новых людей, в особенности учитывая, что движение вскоре примет новый, более действенный характер. Особые сложности были связаны с тем, что в городе стояла крупная воинская часть противника…

VI

Расходились, как всегда, по одному.

Ион Агаке по–прежнему подметал двор пекарни, поднимая такую пыль у дверей подвала, что в клубах ее человек с трудом бы узнал знакомого. И продолжал яростно мести, пока последние подпольщики не скрылись за поворотом. Две смутные тени на какое‑то время сблизились.

 – Поскольку ты и сейчас упомянул ее имя, я хочу наконец знать, что она из себя представляет, – спокойно и веско проговорил Волох. – К тому же именно от тебя...

 – Одно могу сказать, – быстро отозвался пекарь, – она далеко не из тех бабочек, которые, по–твоему, беззаботно порхают по жизни… Это я так прозвал ее, хотя слово еще ничего не значит…

 – Понятно, – недовольно пробормотал Волох. – И все же… как ее зовут по–настоящему?

 – Лилиана. Только она не признает это имя.

 – Не признает… Но на какое откликнется, если придется призвать к ответственности?

 – Ты слишком много значения придаешь этому случаю… Подумай лучше о том, как использовать девчонку. Вот, например, немец, с которым она познакомилась. Я еще там, в подвале, хотел рассказать о нем, только ты не дал. Так сердито посмотрел, что стало ясно – нельзя… А между тем немец – из наших, – возбужденно говорил Кику, – настоящий, идейный…

 – Пока что меня интересует личность и поступки «лицеистки»… Следует срочно разобраться в том, что происходит. В конце концов, ты связан не только с нею и отвечаешь за людей головой…

 – Бабочка – свой, настоящий человек! – проговорил пекарь. – Что же касается поступков, то мне известно, будто она готовит…

 – В таком случае напоминаю, – перебил Волох, – поскольку только что вы облекли меня доверием, то никаких контактов с врагом без ведома и одобрения руководства! Ясно?

 – О каком руководстве ты говоришь, Сыргие, если в Кишиневе осталась всего лишь горстка людей? Каких-то шестнадцать человек. Да и то связь с ними оборвана, после провала Дейча, Триколича и Вука!

 – Руководство на месте, и во главе его по–прежнему стоит товарищ Тома Улму! – Волох замолчал, пожалев, чдо погорячился. – А связь? Ты, я, Тудораке – разве это не связь? Ну ладно, лучше скажи вот что… – он поспешил переменить тему разговора. – Я давно хочу спросить… – И взволнованно, сердечным тоном добавил: – Что слышно о Дейче, Триколиче и Вуке? Контактов нет, но все‑таки нужно добыть хоть какие‑то сведения… Кажется, остались в живых.

 – Несколько раз удавалось передать хлеб, остальное не получается, – Кику удрученно опустил голо!^. – Нашей вины, конечно, нет, в самом деле нельзя проникнуть… Недавно протянули еще один ряд колючей проволоки, удвоили часовых, пулеметы наготове. Попробуем, только не знаю…

Стоял мутный мартовский день, под ногами хлюпала жидкая грязь, поэтому прохожих было немного, и все же за каждым нужно было следить; едва проводив глазами одного и убедившись, что он не приостановился за углом дома, не спрятался за стволом дерева, тут же ощупывать, осматривать, изучать другого.

 – Ты не задремал на ходу? – окликнул спутника Волох. И добавил, заглядывая в лицо: – Следи за номерами домов. Не пропусти нужный.

Кику шел вяло, неохотно – как будто единственным его желанием было поскорее избавиться от спутника, остаться наедине с собой и привести наконец в порядок мысли.

 – Задремал? – выдавил он. – Сам следи за номерами домов… Нашел, видите ли, осиное гнездо, испугался какой‑то девчонки–лицеистки!

 – Потому что не хочу, чтоб ты подпал под ее влияние. Чтоб из‑за какой‑то взбалмошной, сумасбродной девчонки произошел раскол в наших рядах! Сегодня – в подполье, завтра – назад, к богатым родителям… Нужно все это тебе? Тебе, рабочему парню?.. Послушай, Илие, – мягче добавил Волох, – как все‑таки насчет тюрьмы? Нужно нащупать связь, нужно!

 – Хорошо, попробую, – согласно отозвался пекарь. И добавил: – Постарайся повидать Лилиану не позже завтрашнего дня – если хочешь познакомиться с немцем.

 – Она не влюбилась в него случайно? – В ответ на свою шутку Волох удостоился неприязненного взгляда Кику.

 – Я уже сказал: Лилиана не из таких! Наверно, ты и в самом деле прав – вам следует повидаться. Не будем откладывать на завтра. Только была бы дома. И захотела впустить.

 – Вот и хорошо. Нагрянем ненароком, чтоб не хватило времени на какую‑нибудь выходку.

 – Ох, Сыргие, Сыргие, загнал ты меня в угол, ей-богу. – Похоже, Кику перестал сердиться. – Меня можешь видеть когда угодно и сколько угодно, но не мог/ же я отвечать за нее! В конце концов, почему она обязательно должна тебе довериться?.. Обрадоваться визиту? Скорей рассердится из‑за того, что узнал адрес!

 – Обрадуется или нет – -это несущественно. – Волох намеренно ‘ускорил шаг. – Что же касается доверия, пока что мы не доверяем ей. Когда, кстати, и где вы в последний раз встречались? Знать это необходимо, и, поверь, не из прихоти. Такой случай, ничего не поделаешь… Хотелось бы также уточнить, когда она встречалась с лицеистами, с учениками мастерских?

 – Первый раз об этом слышу! – оторопело проговорил пекарь.

 – В таком случае разведай. Самым срочным образом… Мы идем в нужном направлении?

 – В нужном, – машинально повторил тот, с трудом сдерживая раздражение. И все же, как ни был сердит Кику на Волоха, в глубине души он не мог не восхищаться настойчивостью, напористостью приятеля. – Теперь уже близко, совсем рядом. Только я пойду вперед, надо предупредить, если дома. Потом вернусь за тобой.

Они остановились у группы деревьев, сквозь голые ветки которых плыли прозрачные клубы тумана.

 – Не задерживайся. В общем, жду пять минут… Нет, нет, не годится! Пойдем вместе! Как будет, так и будет! – он говорил резко, отрывисто, принимая на ходу и тут же меняя решения.

 – Пусть будет вместе, – пришлось согласиться Кику.

Он уверенно, как будто делал это не в первый раз, цросунул руку в узкую щель калитки, осторожно распахнул ее и посторонился, пропуская Волоха вперед. На цыпочках они миновали ряд неосвещенных окон, пока не остановились против одного. «Пригнись и не стучи каблуками», – еле слышно прошептал пекарь, берясь за ручку двери. Раздался легкий стук щеколды, и, переступив вслед за пекарем порог, Волох оказался в просторной комнате, обставленной с претензией на роскошь. Легкая, изящная мебель, розовая тюлевая занавеска, выложенная изразцами печь. На ночном столике лампа под таким же бледно–розовым абажуром.

Девушка лежала поверх одеяла на широкой двуспальной кровати. Без туфель, однако платье, которое было на ней, на домашнее не походило. Волох сразу же узнал свою ночную спутницу, хотя лицо ее и было прикрыто ладонью, наверно чтоб не беспокоил свет.

 – Посмотри, кого я привел к тебе, Бабочка, – проговорил Илие, закрывая за собой дверь.

 – Вижу, – не убирая руку, проговорила девушка.

 – Ты не поднимешься с кровати, не уделишь ему несколько минут? – мягко, стараясь не рассердить ее, сказал Кику.

Девушка даже не пошевелилась.

 – Между прочим: ты хорошо закрыл калитку? – повернулся к Илие Волох.

Тот понял, что должен выйти из комнаты, и послушно взялся за ручку двери.

 – Никуда не уходи! – тотчас откликнулась девушка. – Иначе рассержусь. Я не собираюсь с ним секретничать.

 – Нужно проверить, нет ли хвоста. Сейчась вернусь, – пробормотал Кику, выходя из комнаты.

 – Добрый вечер! – сказал Волох. – Представляться, надеюсь, не нужно?

Не дождавшись ответа, он стал искать глазами, куда бы присесть, затем перевел взгляд на лицо девушки. У нее были темно–рыжие, если не красные, волосы, отливающие в свете лампы рубиновым оттенком. Беспорядочно растрепанные пряди напоминали скорее вихры шаловливого ребенка, нежели продуманную прическу барышни, следящей за своей внешностью. Под матовым шелком платья вырисовывались бугорки невысокой девичьей груди. Бросались в глаза изящные линии ног, на одной, озорно переброшенной поверх другой, был приспущен чулок.

 – Думаю, ты не примешь мой приход за визит вежливости! – резко сказал Волох, останавливаясь у стула с претенциозной плетеной спинкой, – Поэтому можешь не отвечать на приветствие. Но ответить на вопросы, которые я должен тебе задать, придется. Точно и по возможности кратко – лишним временем не располагаю. Потрудись объяснить, с каким немцем ты вступила в контакт… и в чем заключается диверсия, которую вы замышляете?

Он терпеливо ждал ответа, однако его не последовало.

 – Сколько людей мы можем потерять из‑за твоего легкомыслия? Сколько арестов следует ожидать? На сколько недель и месяцев будет парализована работа группы?

В ответ – ни звука. Ни малейшего движения, только настороженный взгляд из‑под сплетенных пальцев – будто вспышка молнии.

 – Насколько ты этим поможешь врагам? – снова проговорил он, пытаясь справиться с негодованием. – Тебе ни разу не приходило на ум подсчитать? Определить, оправдается ли риск? Отвечай, я слушаю.

Никакого ответа.

Тогда он решительно подошел к девушке, просунул ей под голову руку и, слегка приподняв за затылок, несколько раз встряхнул, еще сильнее разметав пряди красноватых волос.

 – Поднимись, очнись! Перестань наконец ломаться!

Она отстранилась, и от этого движения еще выше оголилось колено. И снова приняла прежнюю позу, запрокинув голову и устремив глаза в потолок.

Теперь он видел ее лицо и внезапно заметил, что в глазах у нее стоят слезы – она пыталась сдержать их, судорожно глотая воздух… Он спросил:

 – Неужели тебе так неприятно мое присутствие, Лилиана–Бабочка?

 – Угадал, – промолвила она наконец.

 – Ничего не поделаешь. – Волох удрученно развел руками. – В данный момент никого вместо себя немоту предложить. Еще настанут времена, когда мы будем свободны в выборе друзей и знакомых, но настанут они скоро…

Резко тряхнув головой, она перебила его:

 – Я, например, свободна и сейчас!

 – Ты ошибаешься, девочка, – сочувственно сказал он.

 – Во всяком случае, не жду, чтобы это‑то принес мне свободу.

 – Существует дисциплина, и каждый из нас обязан...

 – Я привыкла поступать по–своему, – нетерпеливо перебила она… – Поняла, что родители чужие люди, и ушла от них. Пусть попробуют вернуть – Она помолчала, поправила подол платья. – Что же касается дисциплины, то я согласна подчиняться только одному человеку – Тома Улму!

 – Категорически запрещаю когда‑либо произносить это имя! – сурово процедил сквозь зубы Волох. – Раз и навсегда! Ты ничего не говорила, я ничего не слышал, ясно? – Он нервно прошелся по комнате и тут же вернулся к кровати. – Тем более что знать этого человека ты не можешь!

 – Почему это не могу? – рассеянно и вместе с тем что было крайней неожиданностью для пего – достаточно уверенно проговорила девушка.

 – Неужели слышала до инструктажа? – не справившись с изумлением, выдохнул он. И сразу же пожалел о том, что не сдержался.

 – В том‑то и дело, что «до»! – передразнила она кокетливым, игривым тоном, – Хорошо, хорошо: я не говорила, ты не слышал! Закурить у тебя не найдется? Дай, пожалуйста, сигарету! – И договорила внезапно фамильярным, доверительным тоном: – Курить, надеюсь, не значит нарушать дисциплину?

Чего доброго, она и в самом деле начнет считать себя подпольщицей!

 – Значит! – отпарировал он, – Спиртное тоже. Я, например, вообще признаю только вегетарианскую пищу.

Волох подошел к двери, настороженно прислушался и вернулся.

 – В самом деле? – хмыкнула она. – Тогда тебе будет интересно знать, что он… тоже вегетарианец.

 – Кто это: «он»?

 – …Два–три перышка зеленого лука, – сделав вид, что не расслышала, продолжала она, – свежий, в пупырышках, огурец, щепотка соли и ломоть хлеба. – Она приподнялась на локтях, уставившись глазами в потолок, и снова принялась говорить, вернее, шептать, восторженно и задумчиво: – Только и носит в кармане что узелок со щепоткой соли! С первых дней весны до поздней осени питается тем, что дает земля. Переходит с места на место. Полями, кодрами, чтоб не напали на след ищейки. Встречается только с нужными, проверенными людьми. Мы виделись с ним однажды, даже целовались на прощание! – Она говорила точно во сне. – Только ничего определенного он не сказал. Ни да ни нет.

 – И даже не взмахнул крыльями, вот незадача! – добавил Волох, уставившись, как и она, в потолок.

 – Какими крыльями? – с недоумением спросила девушка.

 – Ангельскими, какими же еще.

 – Не понимаю.

 – Это я не понимаю, о ком ты говоришь, – оборвал ее Волох, снова принявшись мерить шагами комнату. – Похоже, родители слишком избаловали тебя, потому и решила убежать из дому. От сытости убежала, от хорошей жизни. – Он на секунду задумался. – Мы ничего подобного себе позволить не можем. Ты и сейчас не знаешь, чего хочешь? Можешь, например, проснуться утром и решить, что по уши влюблена… хоть в того типа, который гнался за тобой тогда ночью!