Текст книги "Надежный человек"

Автор книги: Самсон Шляху

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Гаврилэ задумчиво переступил с ноги на ногу – теперь ему уже было трудно снова начинать балаган.

 – Нет и нет! Не могу. Ни в коем случае. Мастерская, в конце концов, не моя, над головой стоит хозяин! Смотри, сколько дел, – он слегка повысил голос. – Тут и весы, и эти коляски… Пойми, наконец, я занят по горло.

 – Хорошо. Но что дашь, если сразу же уйду?

 – А чего бы ты хотел? – тотчас вступил в игру Гаврилэ. Впрочем, на Волоха он не смотрел – шарил глазами по верстаку, стараясь вспомнить, куда засунул крючок, который вскоре ему понадобится. – Линия электропередач годится?

 – Лучше бы железнодорожный состав! – резко оборвал Волох. – Груженный боеприпасами.

 – Слишком много просишь.

 – А если с фашистскими солдатами? – проговил Волох. И заметив, что Грозан готов вспылить, заговорил другим тоном: – Радиоприемник? У нас есть один, только слишком громоздкий, к тому же не ловит нужные станции. Найди какой‑нибудь подержанный, обязательно небольшой. Пусть еле–еле пищит, толь чтоб ловил.

Гаврилэ молчал, обдумывая слова Волоха.

 – Я пришлю за ним, слышишь? – продолжал наставать Волох. – Кого‑нибудь из учеников. Точнее, Мате Веригэ. Только скажи, когда прийти.

 – Если нужно будет, то, конечно, найду. Хотя сначала посоветуюсь с хозяйкой… А ты – иди, иди своей дорогой… – Он взял Волоха за плечи, чтобы – как мог показаться со стороны – выставить за дверь, однако самом деле обхватил его руками и зашептал: – Ответь немедленно, под честное слово: мы с тобой знакомы?

 – Ни в коем случае, – с готовностью ответил Волох.

 – Виделись только один раз, правда?

 – Неправда – ни разу.

 – Слава богу! – с облегчением вздохнул Гаврилэ. – И, значит, с нынешнего дня забудешь дорогу в мастерскую?

 – Даже порог не переступлю. Но как насчет приемника? – напомнил Волох.

 – Приемника? Я же сказал… нужно поговорить… с хозяйкой. Пока же… получай свою трубку и уходи!

 – Одним духом. А жена у тебя хорошая… Что она, кстати, делает? Кроме детей, так сказать… Спрашиваю на всякий случай.

 – Занимается вышивкой, дорогой товарищ! – сухо ответил тот. – Вышивает… Подожди, сейчас покажу ее работу, – Он рванулся было к задней двери, но тут же остановился. – Что это я болтаю, господи? Все как есть перепутал! Не вышивает – шьет! Портниха! Знаешь, как хорошо, когда жена шьет? Очень большая экономия в хозяйстве! – Кажется, он оседлал любимого конька, заговорил с явным восторгом. – Мою старую одежду представляешь? – ее давно пора выбросить, а она перелицовывает, и пожалуйста – прекрасный костюм для мальчика, старшего… Любо–дорого посмотреть! А из старого костюмчика – что поделаешь, вырос! – тоже перекраивает штанишки – младшему… Представляешь?

 – Будь здоров!

«Чертов конспиратор, будь ты неладен! – подумал Волох, выйдя на улицу. – Схватил за плечи, якобы для того, чтобы выставить за дверь, сам же… успел засунуть в карман трубку».

XI

Расставшись с Волохом в больничном саду, Лилиана остро ощутила всю глубину обиды, нанесенной ей, и чувство горечи еще усиливалось оттого, что она не сомневалась в своей правоте. Никто, в конце концов, не имеет права указывать ей, кого любить и кого – нет.

Она ждала, надеялась, но поддержка не приходила. «Ну ладно – другие, а Илие Кику?»

Вскоре она оказалась в полной изоляции, без какого‑либо задания. Ей даже не поручали писать обращения к соладатам, те самые, на папиросной бумаге. Не назначали больше встреч, если же кто‑то невзначай видел девушку на улице, то еще издали переходил на другую стону или поворачивал обратно, лишь бы не попасться на глаза. Наступила пора, когда она ни с кем больше не виделась, как будто перестала существовать для товарищей. Не удавалось посмотреть в лицо кому‑либо из них – они скользили мимо, отчужденные, холодные как лед. То были самые тяжелые дни во всей ее жизни, даже тогда, когда недоверие высказывалось прямо в лицо, и то было не так горько. Перестав существовать для друзей, она не знала, зачем и самой жить дальше.

Даже Василе Антонюк, «доброволец», вызволенный из тюрьмы только благодаря ее помощи, и тот перестал видеться с нею, видно сам получил секретное задание!

Л что сталось с Даном? Она запретила ему приходить к ней, вообще отказалась видеться, и сделала это по собственной воле. Не потому, что считала справедливыми подозрения Волоха, просто сама хотела уяснить отношения с Даном, понять, к чему может привести их любовь. Все у нее запуталось, и для того, чтоб жить дальше, нужно было любой ценой отыскать… Тома Улму.

Она отлично понимала, в каком глубоком подполье он находится, если свора жандармов и тайных агентов так и не может напасть на его след, за какой глухой стеной прячется, какие дебри скрывают его от ищеек Гитлера – Антонеску. И вместе с тем нисколько не сомневалась, что с ним можно встретиться на улице, при ярком свете солнца. Иначе она б никогда не увидела его – но она видела, видела!

Она хорошо запомнила его лицо и теперь различит его среди тысячной толпы: оно все время стоит перед глазами… Нужно найти его – только он сможет понять и поддержать ее.

Как‑то на неделе, в один из вечеров, когда у нее стало темнеть в глазах от одиночества, она решила пойти к Илие. Только он, со своей беспредельной и преданной любовью, может помочь ей.

Однажды она видела его у себя под окном – промелькнул точно тень, едва успела заметить, и было это уже после того, как все отвернулись от нее. Она никак не откликнулась на его любовь, напротив, старалась не подавать надежд, хотя в других случаях вела себя совсем иначе… И все же чувствовала себя виноватой перед ним, поскольку свыклась с его чувством, считала, что иначе и быть не может. В особенности нравилось слушать его рассказы о злоключениях в тюрьме, куда он попал по уголовному делу. Приятно было получать из его рук румяные, слегка подгорелые ковриги хлеба – пекарь приносил их на встречи в те дни, когда еще выходил с ней на связь по заданию группы. Она набрасывалась на хлеб прямо на глазах у прохожих, зная, как приятно это Илие.

 – Настоящая конспирация в том, чтоб не было видно никакой конспирации, – подбадривал ее Илие.

 – Пускай лучше считают шалопаями, из тех, что ходят по улицам в обнимку: им нечего таиться, – шутливо добавляла она и в самом деле принималась обнимать его.

Только потом она поняла, что не имела права так вести себя – ведь он любил ее по–настоящему.

Она беспрестанно думала, лежа по целым дням в постели со скрещенными на затылке руками.

«Бабочка»… Это он так прозвал ее… А когда начинал смеяться, размахивать руками, длинными, точно грабли… Сам, между прочим, маленький, почти с подростка. Он нравился ей – был скромным, всегда умел помочь, поддержать. Когда он рядом, ни в чем не нужно сомневаться. Идешь – и сами собой отпадают требования конспирации. Он так свободно, уверенно держался на улице, что никому и в голову не могло прийти, будто этому человеку нужно таиться… Работая в военной пекарне, Илие снабжал хлебом гарнизон… Пекарь очень нравился и лицеистам, бывшим ее коллегам. Ребята считали его настоящим пролетарием, который не получил никакого образования, зато был сознательным, передовым человеком, и каждое его требование воспринимали как приказ, стараясь во что бы то ни стало выполнить его.

Он передавал из пекарни хлеб, подсказывал, какими путями лучше всего переправлять его пленным советским бойцам, учил, где и как прятать бежавших из лагеря… Как‑то вечерними сумерками он повел ее и еще нескольких лицеистов за город. Ребята спрятались в кустарнике, чтоб никто случайно их не заметил, и стали наблюдать за ним, он же стал показывать, как можно быстро взобраться на телеграфный столб.

Потом по его примеру стали влезать на столб и они, пока он наконец не вручил им клещи, которыми перекусывают проволоку.

 – Только смотрите, чтобы как‑нибудь не дошло до нашего грозного ответственного.

 – До кого? Но почему, почему?

 – Исключается! – ответил Илие. – Получайте инструмент и действуйте – меня по рукам и ногам связала эта проклятая пекарня… Шагу не могу свободно ступить… Если арестуют – умрут с голоду пленные… И наши заключенные, политические… Я, ни много ни мало, пуп земли!

Раньше случалось, что голод гнал Лилиану в пекарню. Рабочие, зная, как относится к девушке Илие, принимали ее как принцессу, и это было восхитительно… Порою у нее было ощущение – в особенности после того, как на горизонте появился Дэнуц, – словно она родная сестра девушки из рассказа Горького «Двадцать шесть и одна». Бедный Илие, что бы он сказал, если б узнал о ее отношениях с Фурникэ… Конечно, перед другими не показал бы волнения, даже малейшего намека, потому что глубоко прячет свою любовь.

Девушка вскочила с постели, прикрутила фитиль в лампе, подошла к окну. Приподняв край занавески, выглянула во двор. Прислонившись лбом к стеклу, долго стояла неподвижно, опечаленно, затем отвернулась от окна. Выкручивать фитиль не хотелось, но и невмоготу было снова валиться на постель. Она присела на край кровати, опершись локтями о колени и положив на ладони подбородок.

Почему‑то показалось, что во дворе кто‑то ходит. Не. выйти ли посмотреть? Однажды Илие уже незаметно подкрадывался к окну.

Едва они с Даном зашли в калитку, как возле дома промелькнула чья‑то смутная тень, пропавшая в ночной тьме при их появлении.

Теперь даже и он не появляется. Хотя кто его знает… чего доброго, бродит где‑нибудь… с горечью подумала она. Пли по–прежнему истуканом стоит у калитки… Каким бы простым он ни казался, поди разберись, что таится в глубине! До сих пор, например, никто не знает, за какое уголовное дело его посадили в тюрьму, и ни один человек даже не осмелится спросить об этом.

Она стала прислушиваться… У калитки в самом деле кто‑то ходит!

Быстро сунув ноги в туфли и набросив платок на плечи, она выбежала во двор. Даже не погасила лампу, только задержалась на минутку запереть дверь – как бы не опоздать, не упустить момент! Она не отдавала себе отчета, из жалости торопится к нему, из дружеских чувств или еще почему‑то, только чувствовала, что обязательно должна повидаться с ним, поговорить, хотя бы недолго!

Но у калитки никого не было, и это оглушило ее, точно неожиданный удар в грудь. Поначалу она даже не поверила себе, вышла на улицу и стала озираться по сторонам – хотя так ли уж много можно было разглядеть в темноте? «Его нет, нет!» – упрямо, все более и более ожесточаясь, твердила она. Пробежала улочку до перекрестка, свернула налево, направо, снова вернулась, все так же торопливо, чтоб не прозевать… И успокоилась только тогда, когда окончательно убедилась, что Илие нигде не было… Впрочем, вряд ли можно было сказать, что она успокоилась, – просто пропала злость. Размышляя уже относительно хладнокровно, она решила пойти к нему домой, точнее в пекарню.

Подойдя к низенькому, наполовину вросшему в землю зданию, крыша которого видна была как на ладони, девушка остановилась обрадовавшись знакомому запаху дыма, валившего из трубы, мгновенно представив себе раскаленную, дышащую огнем печь и обнаженных по пояс пекарей, закладывающих на длинных лопатах хлеб в ее огненную пасть… Конечно, Кику, увидев ее, торопливо набросит на себя рубашку…

Одним прыжком она перемахнула несколько ступенек, ведущих в подвал.

 – Где Илие? – как ни в чем не бывало спросила она у первого попавшегося рабочего, тащившего на плече деревянный лоток с аккуратно уложенными буханками хлеба.

Он был в одних брюках, и тело его колыхалось в такт с лотком, слегка раскачивающимся, точно коромысло. Какой‑то акробат, цирковой артист… Стоит только захотеть, и он откуда‑нибудь да вытащит Илие на свет… как фокусник: раз, два – и получай!

 – Сейчас добуду, барышня, – ответил он приветливо, как показалось, с полным пониманием.

И вдруг она оказалась лицом к лицу – откуда он только взялся, из‑под земли, что ли? – с Ионом Агаке. Старик вышел на свет, стараясь заслонить плечами парня, державшего лоток, как будто рассердившись из‑за того, что тот расхаживает без рубашки.

 – Немного подожди, – обратился он к Лилиане не то дружелюбно, не то таинственно. Потом шепнул рабочему: – Беги, беги, занимайся делом! – давая понять, чтоб оставил их наедине. – Подожди минутку! – И, наклонившись, еле слышно добавил на ухо: – Пошлите кого‑нибудь в кладовку, пускай поскорее выставят оттуда плутоньера. Ну, давай, давай, живее!

Поодождав, пока парень отойдет, он осторожно, легким прикосновением взял Лилиану за руку.

 – Сейчас увидитесь с бригадиром, – сообщил он после краткой заминки. – Если решила прийти без предупреждения – вообще‑то нужно всегда договариваться – значит, случилось что‑то особенное, он крайне тебе нужен. Поэтому можно нарушить распоряжение. Правильно?

 – Да! – вздрогнула девушка. – Да, да… То есть... – даже не знаю, что сказать.

 – Что тут скажешь… Тяжело, – сказал он, отходя вместе с нею подальше от двери. – Ох, тяжело, дорогая, взбираться на гору, но все равно нужно! Голгофа! И ни за что нельзя подкачать, выдохнуться… Сейчас я его приведу, – наконец сказал он. – Подожди тут.

Появился Кику, в рубашке, которую он только сейчас натянул на тело.

Она следила за тем, как он приближается, торопливо скатывая с рук остатки теста. Господи, какие они у него крепкие и мускулистые! Покончив с тестом, Илие спустил рукава рубашки, затем аккуратно застегнул пуговицы и на них.

 – Добрый вечер, Бабочка, как хорошо, что решила заглянуть к нам, – проговорил он мягким, добрым голосом.

Она, правда, ожидала, что он куда больше обрадуется се приходу, однако сразу же простила его, нашла оправдание:

 – Извини, что не смогла предупредить. Ты, наверно, занят? – Она почувствовала внезапно, как рада видеть этого славного парня, как счастлива быть с ним рядом.

 – Ничего, попрошу кого‑нибудь подменить. Может, хочешь есть? Заходи ко мне. Я отлучусь пока па минутку, а ты подумай, чего хочется. Когда вернусь, скажешь.

Он убежал куда‑то в дальний угол, когда ж вернулся, был уже при полном параде. Брюки казались только что выглаженными, хоть отправляйся в центр на прогулку.

И вот она снова на пороге «кладовки» – чулана, в котором хранились всякие бутылки, бочонки. Сколько бы раз она ни была в этом полутемном углу, ее неизменно охватывали одни и те же чувства.

 – Я уже подумала, Илие! – на ухо, чтоб не рассмешить рабочих, сказала Лилиана. – Горбушку черного, хлеба! Только с поджаренной корочкой, хорошо? – И спряталась у него за спиной.

 – Со стаканом сладкого чая, – добавил он, слегка подталкивая ее своей теплой рукой: пускай проходит первой. В «кладовке» было прохладно, вдоль стен тянулись полкн, в углу стояла лежанка, покрытая яркой дорожкой. Здесь он отдыхал, когда жара в пекарне станф вилась невыносимой. – Договорились: и стакан сладкого чая? – Он всегда старался поступать так, как хотелось ей.

 – Хорошо, и сладкого чая. Но скажи, пожалуйста, Илие, – проговорила она, переступая порог, – скажи: почему это ты перестал бывать у меня? Ни под окном не показываешься, ни у калитки, даже по улице не проходишь…

 – Это не совсем так… – возразил он, стараясь отрегулировать пламя примуса. – И вчера приходил, только у тебя было темно.

 – Что ты выдумал? – удивилась она. – Я была дома… Почему ты не зашел, Илие?

 – Как можно заходить? – Он все еще возился с примусом, накачивал его, пока наконец пламя не вспыхнуло. – Я так не могу…

 – Но почему, Илие? – взволнованно воскликнула она. – Это из‑за тебя я прикрутила фитиль, чувствовала, что ты во дворе, и хотела увидеть! И не только вчера – каждый вечер. Уверена, что ты там ходишь… думала о тебе. О нашей дружбе… Знаешь что, – она подошла к нему, принялась помогать готовить ужин, – давай пойдем сейчас ко мне! Только, пожалуйста, не отказывайся. Видишь ли, Илие… Я не хочу, чтоб ты и дальше ходил за мной, будто я жеманная барышня.

Ей пришлось сделать большое усилие над собой, чтоб голос у нее оставался спокойным, чтоб он принял всерьез слова, которые она собиралась сказать.

 – Я хочу сегодня быть твоей. И завтра… всегда. – Она крепко обняла его, целуя жесткие курчавые волосы. – Не отпирайся, Кику, – добавила, будто испугавшись того, что должно последовать. – Ни на что не обращай внимания… Ни на что! Пойдем со мной.

Он между тем незаметно высвободился из ее объятий, мягко взял ее руку и несколько раз поцеловал, затем взял другую руку, соединил их в своих ладонях и снова стал целовать с той же подчеркнуто мягкой деликатностью.

 – Успокойся, Бабочка, все будет хорошо. – Ласково обняв ее за плечи, он легонько сжал их, словно отгонял тревогу, охватившую девушку. – Должно быть хорошо, иначе не может быть. Теперь давай уничтожать этот пролетарский хлеб, выпьем по чашке чая – посмотри только, какой ароматный! Настоящий, экстра! Ужин на столе – кому–кому, а пекарям негоже пропадать с голоду!

Он все еще ласково целовал ей руки, то одну, то другую, – чтобы помочь прийти в себя.

 – Значит, тебе тоже известно, Илие, что меня от всего отстранили?.. – еле слышно проговорила она. – И не знаешь, бедный, как сообщить мне об этом, чтоб не порвать старой дружбы?

Она замолчала, словно что‑то помешало ей договорить, тихонько высвободила из ладоней Илие руки и, сложив их вместе, спрятала в рукава плаща. Потом втянула голову в плечи и сжалась, словно почувствовала внезапный озноб.

 – Я удивилась: разве может не знать об этом человек, которому поручали поддерживать со мной связь?

Едва она убрала руки из ладоней Кику, как тот засуетился: налил чаю, нарезал несколько толстых ломтей хлеба, густо посолив их крупной сероватой солью.

 – Пей чай, Бабочка, я буду после тебя. У нас всего одна чашка в хозяйстве.

Лилиана взяла из его рук чашку и начала пить чай маленькими глотками.

 – А хлеб, Бабочка? Посмотри, с поджаренной корочкой, как раз такой ты и любишь, – стал упрашивать он, стараясь не смотреть на девушку – чтоб не заметила тревожного огонька в его глазах. Он то легонько отводил прядь волос, упавшую ей на лоб, то подкладывал поближе хлеб, даже готов был поддерживать снизу чашку, из которой она пила…

 – Значит, тебя просто поставили следить за мной, – произнесла она голосом, в котором была готовность смириться с этой горькой мыслью. – Держать под наблюдением, смотреть, кто приходит… В особенности… Дэнуц. По–прежнему ли встречаюсь с ним.

Она хотела быстро поставить на столик чашку, но не успела – и чашка и ломоть хлеба выпали из ее рук, она закрыла ладонями лицо, стараясь унять подступающие рыдания… Видно было, как у нее дрожат плечи. Приступ отчаяния длился недолго – вскоре она убрала руки с лица, стерла с глаз слезы…

 – Прости меня, Кику, – слабым, подавленным голосом проговорила она. – Я просто взбалмошная девчонка, привыкшая думать о себе и только о себе… Прибежала сюда, не имея на то никакого права. Даже подумать не хотела о том, что наравне со всеми ты тоже обязан подчиняться партийной дисциплине. Но с того времени, как все отвернулись от меня…

 – Дто тебе сказал, Бабочка?.. Правда, однажды был разговор, – он покачал головой, – когда Илона рассердилась на тебя и ощенила инструктаж, – он наклонил к ней опечаленное лицо, – ио не нужно так расстраиваться и мучить себя… Даже если кто‑то скажет… сделай так, чтоб Илона изменила о тебе мнение. Докажи, какая ты на самом деле!

 – Зачем еще говорить – я и так чувствую! Вы давно уже избегаете меня. Никто не выходит на встречи. Только один раз промелькнул Гаврилэ Грозан, да итог, едва заметив, пропал бесследно… Я хожу как зачумленная. И все это началось с последнего разговора.

Она внимательно посмотрела на Кику, стараясь понять, как воспринимает тот ее слова. Пекарь с каждым ее словом становился все более хмурым.

 – Говоришь: докажи, чтобы поверили!.. Знал бы, как мне трудно сейчас… Неужели и тебе нужно доказывать? Даже ты не веришь мне?

Вместо того чтобы сразу же возразить, он только слушал, по–прежнему впиваясь глазами ей в лицо, – говорить же, как видно, не собирался.

 – Кику! Илие! – позвали его, и оклик прозвучал точно на перекличке в классе.

 – Я верю тебе, девочка моя, – как будто пробуждаясь от сна, проговорил он.

И снова склонил к ней лицо, дотрагиваясь до щеки колючим подбородком.

 – Кику! Илие! – позвали его во второй раз.

 – Сейчас! – виноватым тоном откликнулся он.

 – Скажи, пожалуйста, что это у тебя за такая любовь ко мне? Ты по–настоящему любишь меня? Потому что я ничего не могу понять, ей–богу… – Она помедлила, надеясь, что он как‑то ответит на эти слова. Но он молчал. – Я только недавно поняла, что слишком мучаю тебя. И что же теперь?.. Если раньше, помнишь, достаточно было увидеть меня, чтоб на глазах появились слезы… У мужчины, который столько перевидал! Ты сторожил у дома, стоял тайком под окном, на какой только риск не шел ради того… чтоб увидеть меня.

 – Ты так просила… – прошептал он и, снова склонившись к ее белому, с шелковисто–нежной кожей лицу, закрыл глаза… – Я просто немею, когда вижу тебя, Бабочка!

 – А мне не хочется, чтоб ты сник из‑за любви ко мне! – она рассмеялась и быстро, на краткое мгновение, прикоснулась губами к его щетинистому подбородку. – – Потому что всегда мне нравился…

 – Но что тогда делать с Дэнуцем Фурникэ, студентом? – спросил он ее добродушно–насмешливым тоном. – И как быть с Василе Антонюком, «добровольцем»?

 – А что с ними делать? – вопрос рассмешил ее. – Их тоже буду любить, а как же! Только я понятия не имею, куда запропастился мой «доброволец»? По–моему, теперь он тоже не хочет меня знать…

 – Но разве можно любить всех сразу? – удивленно протянул Илие, на секунду отстраняясь от нее. – Мне всегда казалось, что по–настоящему любят только одного. Так оно, конечно, и есть – остальных ты просто придумала.

 – Ничего подобного: я люблю всех! И ничего не придумываю. Каждый из вас по–своему дорог мне. Со всеми мне хорошо!

 – Ты так красиво говоришь… И все же… к Дэнуцу, по–моему, относишься иначе… Только не сердись.

 – Перестань болтать. Пошли лучше ко мне, пошли! – нетерпеливо проговорила она. По голосу ее было ясно, что она начинает сердиться.

 – Не могу.

 – Почему не можешь? Много работы? Нельзя оставить пекарню?

 – Не имею права… заходить к тебе в дом.

 – Не имеешь права заходить ко мне в дом! – с легкой издевкой, даже ядовито повторила она. – А заглядывать исподтишка в окно – имеешь? Стоять истуканом у калитки? Бродить, как лунатик, по двору?

 – Тоже не имею.

 – Ах, да, пока не узнал, что меня выбросили, будто ненужную вещь! – И с горечью добавила: – Охотно верю.

 – Нет, я узнал одним из первых. Только не мог решиться сказать напрямик. Собирался много раз, но стоило только увидеть тебя и… А в общем, ты права – в самом деле бродил под окном…

Девушка поднялась, выпрямилась, безвольно уронив руки. Протянула было одну за куском хлеба, густо посыпанным солью, от которого только что откусывала, однако в последнюю секунду передумала. Рука снова безжизненно опустилась. Она решила уходить, подумала: «Осталось только накинуть плащ». Но тут же сообразила, что плащ на ней, она даже не успела его снять. Надеялась, что не задержится, сразу же уйдет из пекарни вместе с. Илие. Теперь нужно возвращаться одной.

Ее снова охватило прежнее, безмерно тягостное чувство одиночества. Подумалось о том, как холодно сейчас на улице. Пугали даже несколько ступенек, которые вновь выведут в холодный, пустынный мир, где никогда ничто для нее уже не изменится… Она еще раз, с последней надеждой, посмотрела на пекаря.

 – Илие, – проговорила растерянно и все же стараясь не показать, как тяжело у нее на душе, – не дай мне уйти одной, пойдем вместе! Не оставляй меня одну, ты всегда был верным другом, только тебе я могу полностью довериться… Делай со мной что хочешь, что только хочешь… Пойдем, Илие! Я не могу без вас. Что еще останется у меня в жизни? Можешь ты это понять? Я не смогу одна. Пойдем!

У нее задрожал голос. Дрожали и губы – но Кику прятал от нее глаза, как будто боялся встретиться с нею взглядом.

 – Тогда Волох будет иметь полное право прервать со мной связь, – негромко сказал он и отвернулся. – Он запретил мне переступать твой порог, дескать, забрасываю в наши ряды агентуру… На моих плечах, плечах… люмпен–пролетариата, – он говорил по слогам, чтоб не ошибиться, – к нам взбирается эта лицеистка и…

 – И «тип из полиции», Дэнуц! – потрясенно, одними губами договорила Лилиана.

Она отвернулась, собираясь выйти из кладовки, но, чувствуя, что Кику надевает на голову шапку, намереваясь идти следом, резко остановилась – словно сумела взять себя в руки и решила больше не поддаваться отчаянию. Остановив его легким прикосновением руки, дала понять, что еще не все сказала. Однако он успел опередить ее.

 – Чего мне стоило добиться, чтобы мне доверяли! – забормотал он, точно на исповеди. – Эго только ты знаешь меня с хорошей стороны, он же, Волох, узнал еще тогда, когда я не вышел из плохих. До сих пор боюсь, чтоб ничего не осталось во мне от тех времен, потому что тогда мне не полагалось бы даже близко подходить к тебе. Только откуда тебе это понять!.. Зато я… У меня горит душа. Сидеть сложа руки и смотреть, как разгуливают по улицам фашисты, как издеваются над людьми, убивают! Скольких бы я удавил этими вот руками? За Вука, Триколича, за Дейча. Но нет, ответственный велит месить тесто, печь хлеб – добросовестно кормить солдат гарнизона… Хотя мне на моем месте давно уже пора решить, нужно или нет так беспрекословно ему подчиняться.

 – Не провожай, не стоит. И больше никогда не приходи ко мне. Пока окончательно не убедишься – слышишь, окончательно! – в моей честности. Быть может, в скором времени… Очень скоро, Илие… Но еще раньше это сможет сделать… знаешь кто? – Она высунула голову за дверь, проверяя, нет ли кого‑либо поблизости, затем наклонилась и зашептала на ухо: – Мне посоветовали обратиться к… Томе Улму. Он, Илие, – ее лицо на миг прояснилось, стало мягче, – только он может поручиться за нас. Да, да, за тебя тоже! Я сама попрошу, чтоб он поручился за тебя, иначе ты, бедненький…

И снова наклонилась – на свой манер, опираясь на одну ногу, – поцеловать его на прощание. Стала целовать – глаза, щеки, лоб, отыскивая местечко, к которому еще не прикасалась губами, чтоб еще и еще раз поцеловать…

 – Илиуцэ, мальчик мой, – она впервые так назвала его, – мы оба с тобой – коммунисты! Оба, не сомневайся! Я тоже никогда не должна в этом сомневаться. Такие, какие мы есть, мы коммунисты! Как это правильно – такие, какие есть! Ты не замечал раньше, когда выходил со мной на связь: стоило тебе увидеть меня, и сразу же… Теперь то же со мной. Видишь, мокрые глаза? С чего бы, а, Илиуцэ?

Она легко поднялась по ступенькам и, не оглядываясь, пропала в ночной мгле.

Пекарь остался внизу, какое‑то время рассеянно меряя глазами крутой подъем ступенек, заканчивавшихся дверью. Если он решит – хоть сегодня, хоть завтра, хоть в эту самую минуту, то стоит ему только подняться по ступенькам, открыть дверь, выйти на улицу… Оказавшись под ее окном, легонько постучать по стеклу. Один только раз, и она откроет. Она, Бабочка! Потом закрыть дверь – но закроет ее уже он сам… Сегодня? Нет, сегодня – работа. Опять месить это трижды надоевшее тесто. Он повесил на гвоздь шапку. Уже на ходу стал закатывать рукава рубашки, когда же подошел к тесту, начавшему переливаться через края чана, пригладил ладонями, ощутив, всю его теплоту и упругость. Сердце сразу оттаяло. Тесто словно было пронизано живыми нитями, шевелилось, подрагивало под руками, оказывая им сопротивление; по мере того как руки все больше набирали его со дна чана, еще сильнее билось под пальцами, растекаясь во все стороны, норовя улизнуть, вывернуться. «Не дури, не дури!» – ласкала его рука, радостно ощущая силу твердых как сталь мускулов… С неотрывной мыслью о Бабочке Илие стал месить тесто, по многу раз сминая и тщательно дробя каждый его комок, каждый неразмешанный сгусток.

По пекарне расплывались волны горячего воздуха, слегка расслаблявшие парня. В широко разинутой пасти печи непрестанно шевелились, наплывали друг на друга и бесследно пропадали языки пламени, вспыхивающие голубоватыми искрами.

Пряча от огня глаза, Кику стащил с плеч рубашку. Оставшись голым по пояс, он еще азартнее стал погружать руки в тесто, размашисто окунал их намного выше локтей. Тесто щекотало обнаженную грудь, он же по–прежнему старался поглубже захватить его и вывернуть, забрать со дна… Но вот еще раз, второй, и все тесто со дна поднято. Теперь можно разрывать его на куски, придавать бесформенным комкам круглую форму и раскладывать рядами на деревянных досках – пускай всходит. К тому времени печь достаточно раскалится, можно будет закладывать. Пускай румянятся, покрываются корочкой… Одну из ковриг, самую румяную, из наиболее раскаленного уголка печи, он прибережет для Бабочки, чтоб услышать потом, как хрустит у нее на зубах корочка.

Пока что можно зайти в кладовку, прилечь на лавку. Закрыв глаза, снова представить е–е перед собою…

Однако долгожданное забытье не приходило, уснуть мешало беспокойство, все сильнее охватывающее душу. Не было покоя, не было! Он встал, пройдя по деревянному настилу, поднялся на печь. Тронул за плечо парня, крепко спавшего в углу.

 – Эй, соломенный доброволец, сколько можно спать – все счастье проспишь! Это надо же – дрыхнуть без перерыва… Тут кое‑кто тобой интересовался, только догадайся сам, я не скажу ни за что.

Антонюк открыл свои большие глаза, хотел было стремглав сорваться с места, но, вспомнив, где находится, снова бревном повалился на теплые кирпичи.

Кику измерил на глаз разложенные внизу хлебы и встряхнул парня за плечо.

 – Если увидишь, что не вернусь вовремя, разбуди Агаке, слышишь! Самое позднее – через час.

 – Слышу, бригадир, – не открывая глаз, отозвался парень.

 – Но кто разбудит тебя? – шутливо проговорил Илие. – На дворе скоро ясный день. – И, видя, что тот по–прежнему не подает признаков жизни, безнадежно махнул рукой и отвернулся.

Антонюк, однако, бросился вслед за ним.

 – Это правда: в самом деле светает? – не на шутку встревожившись, спросил он. – Почему ж не разбудил, дал проспать столько времени? – точно тень тащась за Кику, заговорил он недовольным шепотом. И сразу же взволнованно воскликнул: – Куда собрался в такое время? Случайно не на разведку, бригадир? Возьми с собой, а? С каких пор обещаешь поручить серьезное дело – ну, вспомни? Те же цистерны с горючим… В данное время ничто другое меня не интересует. Фрицы, значит, пускай летают на самолетах, а мы, как кроты, будем тыкаться лбами в темноте? Кому нужны эти бумажки, которые мы печатаем?

Кику только покачал головой. Что тут ответишь, если он и сам давно подумывает о цистернах?.. Однако Сыргие Волох не дает согласия… будь она неладна, эта пекарня!