Текст книги "Надежный человек"

Автор книги: Самсон Шляху

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

XXVIII

 – Музыка!

Ресторан казался сплетением огней, звуков, запахов, аромата духов и густых клубов табачного дыма вместе с чадом, несущимся из кухни.

Гремел джаз. Посетители беспрерывно танцевали, пары бурно кружились, партнеры едва успевали меняться. Вальсы, кадрили, но плясали и сырбу, и бэтуту, лихо гикая, точно на деревенской хоре.

Лихорадочным блеском горели глаза, смех утопал во вздохах, призывно манил джаз… С обнаженных плеч небрежно спадали меха, открывая жемчужные колье, золотые и платиновые украшения. Порою какой‑нибудь бриллиант или жемчужина, ослепительно сверкнув, рассыпали целый фейерверк искр…

Гремел, гремел джаз.

Тарелки выбивали пронзительную дробь. Медный грохот, когда мелко рассыпающийся, когда резкий, стремительный, оглушал, поднимал тебя на безумную волну, чтоб тут же сбросить с нее, выжатого и опустошенного…

Бокалы, рюмки – разных цветов и размеров. Искрятся, сверкают напитки. Пить, пить, только пить!

Даже кельнеры, обычно спокойные и любезные, кажутся сегодня вызывающе смелыми: нагло окидывают глазами столики или дремлют, так что нужно орать во всю глотку, пока дозовешься и втолкуешь, что еще подать. Потом опять жди три часа. А под конец еще стоишь с протянутой рукой – не он, а ты, ты! – в ожидании, чтоб изволил получить свои чаевые. В окна заглядывала тьма – непроглядная, таинственная, немая и мрачная.

 – Ноев ковчег, – обронил эксперт. Он пока еще был трезв, однако все время бормотал что‑то под нос.

 – Почему «Ноев ковчег»? – не понял Тудораке Хобоцел, которому приходилось беспрерывно метаться между кухней и шумным сборищем обоих залов.

 – Тогда вавилонское столпотворение… – проговорил Кыржэ. – Да, да, скорее всего… Пойди закажи вальс. Не в настроении? Тогда не нужно. Посиди немного – мельтешишь перед глазами, будто маятник.

Сегодня эксперт был очень мирно настроен… В каких только обличьях не являлся он перед Тудораке – в конце концов они словно бы объединились в какую‑то одну гадкую и злую маску, но сегодня… «Возможно, вообще забыл натянуть ее на лицо?» – усмехнулся про себя обер–кельнер.

Кыржэ был в штатском, и все же в облике его оста» валось что‑то от карателя и палача. Сегодня он почему-то надел деревенскую рубаху из домотканого полотна, застегнутую на стеклянные пуговицы. Обращали на себя внимание также цепочка у пояса, предназначенная для перочинного ножа или связки ключей. В таком виде Тудораке никогда еще не приходилось видеть эксперта. «Очередная маскировка, теперь уже полный маскарад, даже в одежде. Что‑то здесь вызывает подозрения…» – подумал кельнер. Внезапно он почувствовал себя в более выигрышном положении, чем эксперт, несмотря на то что поводов к такому заключению пока еще не было. Напротив, гость совсем не пил, графин стоял перед ним почти полный. Что ж такое случилось, откуда это минорное настроение?

 – Значит, Ноев ковчег? – попробовал растормошить его Тудораке: возможно, все‑таки выведет из равновесия.

 – И считал, и считаю, – вяло ответил тот. – С малых лет, чуть ли не с колыбели я постиг истину: правда всегда на стороне взрослых. Ты – маленький, он же, взрослый, большой, – проговорил он, как будто решив поделиться наболевшим. – Однажды в детстве меня укусила собака. Очень больно, до крови. Мне так сильно захотелось отомстить, что я начал даже собирать камни: отплатить так отплатить! Но отец, поняв, что у меня на уме, посоветовал лучше бросить собаке кусок мамалыги. – Он прикоснулся губами к краю кружки. Тудораке понял: пить эксперт сегодня не будет – намерен упиваться слезной исповедью. – И я бросил, как велел отец, кусок мамалыги и той собаке, что укусила, и другим. А потом, уже будучи взрослым, понял, что мне тоже… что и мне следует своя кость, чтоб и мне кто‑то бросал ее. Потому что у самого выросли хорошие клыки…

 – Угрызения совести, это понятно, – сочувственно проговорил Хобоцел, и нельзя было понять, то ли он подыгрывает Кыржэ, то ли подливает масла в огонь, стараясь еще больше подзадорить. «Да, – подумал он, – придется хлебнуть сегодня этого киселя…» – А может быть, стоило все же бросить в собаку камнем? И почему вы вспомнили об этом… именно сегодня?

 – Почему сегодня? Если б человек сам понимал, что у него на душе… Захотелось излить душу перед другой христианской душой. Вот ты ею и оказался.

«Похоже, тут не просто слезные излияния, – подумал Хобоцел. – Надеется вернуться в родные края, сволочь, откуда ушел в свое время, пока еще без всякой вины. Не тяга к земле заговорила – желание спрятаться, переждать, выжить… Понимает, что не сегодня–завтра должен будет решать: что же дальше?»

 – Почему вы совсем не пьете, господин эксперт? Смотрите: вино в вашей любимой кружке… Неужели ничего не закажете на ужин? – словно бы между прочим спросил он.

Но Кыржэ отказался. Ничего ему не хочется. Ничего. Он стал озабоченно рыться в карманах.

 – Чего испугался? – буркнул он, прочтя удивление в глазах кельнера. – Давно уже не ношу оружия, еще с той поры, как не сдержался, полакомился теми тремя… Попались, да, попались, зато четвертый – убежал, выпрыгнул в окно… Был еще и пятый, только не явился. Чего там ждать, решил я, пойдут допросы, все такое прочее. Поступил против собственных правил, зато – сразу…

«Ах ты убийца!» – Тудораке попытался отвести взгляд в сторону, но перед глазами все равно стоял тог самый «пятый», которого он…

 – Тебе случалось когда‑нибудь, после целого дня на косовице или работы в лесу… – совсем одолела тоска Кыржэ. – Случалось, спрашиваю, лечь наконец на сено после трудового дня и все равно не иметь сил уснуть? Так и у меня… Кое‑что вроде бы определилось в деле Томы Улму, причем подлинного, не подставного лица… Посмотрим! Главное даже не в имени… – забормотал он под нос. – Ну его в болото! – Он отставил подальше кружку с вином. – Поэтому и не могу найти себе покоя, не сплю по ночам… Не нужно, ничего не нужно!

 – А мне хочется выпить! – Тудораке взял в руки кружку и, тряхнув головой, залпом осушил. – За победу! – И снова стал наливать, даже пролил немного вина на скатерть. – За успехи! – Одним духом он опорожнил и вторую кружку.

 – Ого! – остановил его Кыржэ. – Что такое? С какой радости столько пить? Удача, что ли? Так и есть! Признавайся: удача? – И наконец выпил также, осторожно поставил на стол пустую кружку. – Наливай – чокнемся, пока еще ходишь в кельнерах. Потому что не сегодня–завтра… станешь комиссаром! Тогда прощай эта гнусная бодега! Хотя вместе с тем и не слишком‑то надейся – всего лишь кельнер… Не звучит! Да и внешность не очень привлекательная… Не сердись, но поговаривают, что и у них… это имеет большое значение… Стройные, высокие… Примерно метр и восемьдесят… Как видишь, я в курсе дела… Из‑за этого у тебя и загорелось внутри, хочешь залить вином?

 – Почему не залить, если зажглось? – Тудораке отхлебнул из кружки, с явным удовольствием вступая в игру, предложенную экспертом. – Мне что: ничего не найду, ничего не потеряю, то ли пришли наши, то ли ушли… Как был уродиной…

 – Это, пожалуй, верно… – слегка оживившись, поддержал эксперт. – Тогда неси еще графин – за мой счет. Мне еще не отказано в кредите?

 – Берите хоть весь ресторан! – крикнул кельнер… Он отправился за вином, однако внезапно очутился лицом к лицу с буфетчицей.

 – Отправляйте гостей по домам, – сказала она. – Выпили и съели столько, что дальше некуда. Пора убирать столы.

Тудораке все же попросил ее немного повременить.

 – Пожалуйста, дайте еще графин вина и закажите на гратаре мититей, ладно? Хотя нет, не стоит, – тут же передумал он. – Только вина! Тут такое дело…

 – А что будет потом с тобой? – оглянувшись, тревожно зашептала женщина. – Ну, иди, иди, не задерживайся!

Они выпили остававшееся в кружках вино, причем на этот раз не чокались – не так уж прост был Тудораке, чтобы сразу, без подготовки тянуть эксперта за язык. Что ни говори, а опыт у него уже был! К тому ж он, Тудораке, принял решение.

 – Ха–ха–ха! – вообразив на минуту какую‑то диковинку, рассмеялся Кыржэ деланным, фальшивым смехом. – Ты не хочешь, случайно, стать Маламудом? Вот и хорошо! – прокричал он. – Очень, очень хорошо! Ведь все равно умрешь, только безвестной, обычной смертью! Безвестной! Я спрашиваю у него: «Ну, что ты можешь еще сказать?» Тогда и он спрашивает: «Какая тебе раз» ница, умру я Берку Маламудом или Тома Улму? Все равно не спрячешь поступки, которые после смерти принесут славу!» Я отвечаю: «Не сегодня–завтра вернутся коммунисты и поставят тебе памятник! Напишут книги… Такому же, как ты, Маламуду, на это нечего и надеяться. Бросят в общую могилу, и лежи. Так что можешь выбирать между смертью… и бессмертием! Выбирай же!»

В это время буфетчица принесла вино.

Кыржэ выпил один две кружки подряд. Чтоб оборвать, как сам объяснил, «идиотский, истерический смех», душивший его.

 – Ну и вот… Если умрет Маламуд? – Подражая выговору заключенного, Кыржэ стал картавить. – «Если умрет Маламуд, то Тома Улму останется жить». И только потом я понял, – он стал подводить итог исповеди, уставившись глазами в дно кружки, – хитрец тянул кота за хвост, чтобы выиграть время: еще день–другой и уже некогда будет искать настоящего, который… – Он погрозил кому‑то пальцем.

 – Ну и как… ты укокошил его? – едва не поперхнувшись, спросил Хобоцел.

 – Налей еще, – попросил Кыржэ.

 – Но я не понял, о каком другом идет речь! – Для Тудораке больше не существовало никаких страхов – нужно было узнать все до конца. Конечно, в ответ он мог услышать: «С какой стати суешь нос, куда не просят?» – если не что‑то более грозное…

Однако эксперт только слегка склонил набок голову – чтоб лучше разглядеть лицо кельнера. Он стал пытливо всматриваться в него – потом вместо ответа спросил:

 – Только что, если я не ослышался, ты хотел заказать мититей? Почему ж потом передумал?

Ответил Тудораке не сразу.

 – Сейчас, сейчас… – сказал он без всякого энтузиазма. Потом поднялся со стула, ненадолго отлучился. – Я ведь не знал, захотите ли ужинать.

 – Дело не в том, укокошили его или нет, – вернулся к прерванному разговору Кыржэ. – Неважно даже и то, кого именно укокошили. Дело – в замысле! В лице Маламуда уничтожить Тому Улму – вот что самое главное!

 – Как это? – Кельнер вытянул шею, будто всматриваясь куда‑то в клокочущее тучами небо, откуда из–за далекой кромки виднелось как раз то, что он больше все. го страшился увидеть.

Потом он убежал за ширму и, бросившись к крану подставил голову под струю холодной воды.

 – Так бывает, если хлебнешь лишнего, – извинился он, вернувшись к столу. Но Кыржэ даже не обратил внимания на эти слова, будто и вовсе их не слышал. Более того, сделал вид, что вообще не заметил отсутствия кельнера.

Немного погодя он спросил:

 – Значит, мититей готовят или ты отменил заказ?

 – А… что ты мне сделаешь, если даже отменил? – гримасничая, проговорил Тудораке. – Сам же сказал, что больше не носишь оружие… Один только раз, когда уложил из пистолета троих… – Он делал вид, что хочет как-то выпутаться, на самом же деле пытался вырвать у нею как можно больше подробностей.

 – Подумать только: вся картина – как на ладони! – ни с того ни с сего заговорил эксперт. Взяв в руки карандаш, он стал чертить какие‑то узоры на обложке меню. – Завтра, самое позднее – послезавтра на рассвете, когда обеих барышень вместе с кавалерами… поведут на расстрел, все их бесстрашие, гордость как рукой снимет. Тут уж человек только на одно способен; одно остается: считать минуты, сколько осталось жить. И конечно же вышеназванный… не останется в стороне. Каким‑то образом, а все же даст знать о себе!

Кыржэ наслаждался, все более пьянея и витая в облаках, даже стал размахивать руками – точно дирижер перед оркестром, смакуя сцену, которая должна будет разыграться во время казни…

 – Мне крайне нужно оправдаться перед немцами, – проговорил он сквозь икоту. – Сделать бы очную ставку! Если признает руководителя… даже если он только примерещился ей… то и тогда все будет в порядке! Спасен! – прокричал он, точно плохой трагический актер. – Лишь бы произнесла имя! Имя, ничего более!

 – Буфетчица! Что ж не несут мититеи? – чуть ли не со слезами в голосе прокричал Тудораке, увидев женщину на пороге зала.

 – Уже готовы, можете получить.

Кельнер взял в руки графин и пошел за нею. Однако на полпути передал графин кому‑то из официантов – пусть наполнит вином – и тут же вернулся. Ему, обер-кельнеру, следует стоять у гратара, следить, как подают блюда посетителям… Вскоре он вернулся к столу с деревянной тарелкой на подносе, – красиво разложенные, румяные, остро пахнущие, там красовались мититеи.

Кыржэ торопливо, будто по команде, принялся жевать и довольно скоро покончил с едой, приправляя кусочки мяса красным перцем и заедая «урсом», лепешкой из мамалыги, запеченной с брынзой. Делал это он в полнейшем молчании. И, что могло показаться странным, совсем не глядя на кельнера, делая вид, будто не замечает его… Однако в конце концов он нарушил молчание.

 – Большое спасибо, – ни к кому не обращаясь, проговорил эксперт, затем принялся наводить на столе порядок – отодвинул подальше тарелку, заслонил ее солонкой, бутылочкой с уксусом. Потом даже сделал знак, чтоб ее поскорее убрали, – и тарелка тут же исчезла со стола.

Выполнив пожелание клиента, Тудораке вскоре вернулся – эксперт как будто слегка изменился в лице, однако стал еще болтливее.

 – Большое спасибо, – повторил он машинально и зачем‑то засунул руку за пояс брюк. – Большое спасибо… Что же касается Маламуда, то мне ничуть его не жаль – тоже рыльце в пуху. Столько водил за нос, хитрец, так долго рядился под Тому Улму, что я уже и сам не знал, что думать. И что‑то еще было в этих печальных еврейских глазах…

Кельнер сосредоточенно глядел на дно кружки, затем поднес ее ко рту, пытаясь ухватить губами последние капли вина.

 – Осторожнее, захлебнешься, – заметил Кыржэ с горькой иронией. Затем стал говорить ровным, спокойным, голосом. – Как видно, тебе не по вкусу намеки: конечно, он такой же Тома Улму, как я поп. Но другого выхода не было. Завтра на рассвете будет расстрелян, одним из первых. Пока не дошло до немцев, что он – совсем не тот человек… Хотя старая лиса Кранц, кажется, сообразил. Но более всего виновен сам Маламуд: таким образом держался на допросах, что у меня возникла мысль выдать его за оригинал. Ты тоже здорово мне помог.

Хобоцел застыл с пустой кружкой в руках.

 – Именно тебе я сообщил об аресте Томы Улму, зная, что сведения дойдут куда нужно.

Эксперт по–прежнему не вынимал руки из‑за пояса – она словно компрессом лежала на животе, так как уже некоторое время он испытывал сильную боль.

Там словно раскалывалось что‑то, крошилось, и переносить эту боль становилось все труднее. Наконец он вынул из кармана вторую руку – ту, что никогда не показывал на людях, – и, ухватившись посиневшими пальцами за край стола, стал раскачиваться из стороны в сторону. Однако боль все равно не проходила. Лицо его исказила судорожная гримаса.

 – Прости меня за то, что использовал тебя в качестве передатчика сведений – изменить игру уже было поздно. Возможно, завтра во время расстрела будут присутствовать немцы… Ничего хорошего не приходится ждать от Илоны. Мало я рассчитываю и на Лилиану Дангэт. Барышня… Барышня, однако, должна сыграть главную роль… по установлению личности Улму. В конце концов – обычный спектакль, к тому ж., и Косой попытается разжалобить шефов, возможно даже, заслужит прощение… Теперь это уже не имеет значения. Называй или не называй Тому Улму – все равно это он. Чем ждать пули в лоб от немцев, лучше выдать копию за оригинал…

Он потупил взор.

 – А мититеи были просто замечательные… Давай же… поскорее уведи меня отсюда, как можно дальше… Просто замечательные мититеи… Скорее, скорее, пока еще держусь на ногах! Чтоб не было неприятностей и из‑за моей смерти. От коммунистов – тоже. Сам знаешь их моральные устои! Возьми под руку, вот так… И не беги сломя голову, все равно вся группа сегодня арестована – ничем уже не поможешь… Ты один только и остался на свободе… Но… и… ох… Все! Конец!

XXIX

Никто не мог уснуть.

 – Все это – чистая комедия, ей–богу, – заявил Василе Антонюк, – Наши уже перешли Днепр, быть может, Буг, а эти… Посадили тут, как на сцене, выставили вместо декораций. Сиди и жди, когда кто‑то поднимет занавес.

 – И не говори, – вздохнул Тудораке. – Буг… Выходит, только наш Бык не могут перейти! Хотя бы услышать, как бьют пушки. Но и то не слышно.

 – Услышишь, услышишь, только на том свете… – Лица сейчас трудно было различить – день едва начинался, но кому еще мог принадлежать этот убийственно хмурый голос, если не Гаврилэ Грозану?

 – Извини, дорогой мастер, но твой голос в самом деле слишком замогильный! – снова вздохнул Тудораке. – Если не веришь мне, спроси хоть у Илоны – подтвердит то же самое.

Илона лежала на голом полу, положив голову на какой‑то узелок. Угол, отведенный ей, наименее продувался сквозняками. Она вся оцепенела, была почти в беспамятстве. Рядом сидела Лилиана, ласково, точно на старшую сестру, глядевшая на Илону.

 – Зачем вмешивать Илону, ей сейчас не слишком полезно разговаривать, – пробормотал Гаврилэ. – Когда моя супруга, Катерина Васильевна, ожидала последнего, она тоже не очень… Господи, к чему я все это говорю? Извините…

 – Какой застенчивый наш Гаврилэ, – попытался оправдать слесаря Тудораке. – Что тут, в самом деле, скажешь? Трое ребят, четвертого скоро принесет в клюве аист…

Грозан, не сводивший глаз с Илоны, опустился перед нею на одно колено и, осторожно приподняв ее руку, поцеловал. Она слабо шевельнула пальцами – подзывая поближе, затем, поколебавшись мгновение, словно не могла решиться на какой‑то важный, ответственный поступок, дотронулась губами до его щеки.

 – У меня всегда были самые теплые и сердечные чувства к нашим неутомимым и бесстрашным женам и матерям, – торжественно поклонившись, произнес Гаврила.

Он посмотрел на Бабочку – ее рука покоилась на крепком плече Илие, который сидел, как все другие, на полу. Потом она принялась шептать ему что‑то на ухо.

 – По расчетам Илоны, ребенок должен родиться… Время как раз совпало бы… Знаешь с чем? – спросила она, стараясь разжечь в нем любопытство. – Ох, как было бы здорово!.. Только бы знать, что с ним все хорошо, после зверств Кыржэ…

 – Я чувствую его, – будто во сне, прошептала Илона.

 – Слышишь: чувствует! Значит, жив! Жив! – Счастливая Лилиана растрепала шевелюру Илие, потом стала ласково приглаживать ее. – Садись ближе, Илие, ближе! Я знаю: смущает прикосновение моей руки. Не нужно, милый, Ты для меня дороже всех, один–единственный, – она слегка погрозила ему пальцем, – да, единственный! Теперь я хорошо это поняла. Ведь только благодаря тебе я почувствовала в душе стремление стать коммунисткой. Тебе и… ему. Надеюсь, ты успел его предупредить, чтоб поскорее сбрил бородку и остриг волосы? Ну да, конечно, что тут спрашивать! Так вот: у меня было достаточно времени все до конца обдумать, теперь меня бы никто, как любит говорить Гаврилэ, не обвесил.

У нее были опущены веки, голос звучал тихо, приглушенно, но ей и не нужно было стараться убеждать его – слова звучали веско, неотвратимо.

 – Я не успела искупить вину и потому не имею права так называть себя, но я искуплю. Ты сможешь в этом убедиться… То, что совершено мною, нужно называть предательством…

Она поцеловала его, как‑то скованно, нерешительно.

Пекарь не шевелился. На губах у него остался солоноватый привкус.

 – Его отец тоже жив, не правда ли, Илона? – обратился он к «инструкторше».

 – Да, его отец тоже, – машинально, не открывая глаз, повторила Илона. Потом все же открыла глаза. – Но откуда тебе знать, кто он? – неожиданно четким, ясным голосом спросила она. – Ах, это ты, Илие… Жив ли? Конечно, жив, – словно бы проваливаясь в полузабытье, повторила Илона.

Увидев, что она задремала, все в «салоне» стали говорить шепотом. Хотя временами все еще раздавались взрывы смеха, теперь, правда, приглушенного.

 – По–моему, Гаврилэ, арест хоть немного да расшевелил тебя, – сказал Хобоцел. – Всегда ходил такой хмурый, прямо как немой. Теперь можно хоть шутку от тебя услышать. На воле если и говорил когда‑нибудь, то в основном о повивальных бабках и кумовьях…

Внезапно установилась напряженная тишина. На пороге показался Косой. Он был в брюках галифе, в сапогах с высокими, до колен, голенищами. Без мундира – только рубашка, но с галстуком.

 – Господин Грозан, попрошу подойти ко мне, ознакомиться с обвинительным приговором! – Он вежливо подождал минуту–другую, затем увидев, что Гаврилэ даже не сдвинулся с места, раскрыл папку и стал читать: – «Знает тайное местонахождение интересующего власти лица, однако сообщить адрес, за что было обещано сохранить жизнь, отказался. Кроме того, был тайным связным… Отец троих детей…» Ты ничего не хочешь добавить, разъяснить? Пересмотреть показания? Советую еще раз хорошо подумать.

Не удостоившись ответа, он удалился.

И вновь молчание. Порой у кого‑либо устало валилась на грудь голова, человек закрывал глаза, охваченный дремотой. За окном становилось все более светло.

Василе Антонюк не смыкал глаз всю ночь – и в этот, как и в предыдущий арест, он показал себя бесстрашным, но и крайне осмотрительным парнем. Именно Василе первый заметил, что в «салоне» кроме них есть еще какой‑то чужой человек, лежавший на цементном полу в дальнем, неосвещенном углу. Заключенный до того был закутан в тряпье, что даже не видно было его лица.

Все тотчас обступили несчастного.

 – Кажется, дышит, – -заметил «доброволец». – Наверно, вышвырнули из камеры пыток, чтоб дошел в другом месте. Известный прием – сигуранца не любит, когда говорят, будто кто‑то умер от побоев.

 – Дайте немного воды, хотя бы смочить губы, – проговорила Лилиана, принявшись осторожно, чтоб не причинить боли незнакомцу, снимать с его лица тряпье. – Господи, какой красивый должен быть – бакенбарды, усики… Все лицо в крови!

Склонился, желая рассмотреть человека в лицо, и Тудораке. Впрочем, он мало что увидел, разве что синяки и размазанную по лицу кровь. Где уж тут было говорить о красоте… Кельнер посоветовал оставить несчастного в покое, – возможно, так он скорее придет в себя.

Не успели еще отойти от незнакомца, как у двери снова показался Косой, все с той же папкой под мышкой. Не переступая порога, он прокричал:

 – Господин… рецидивист, бывший в заключении по уголовной статье… э–э–э, Кику Илие! Обвиняется в убийстве… – Он поправил очки, однако читать до конца не стал. – Не мое дело разбираться во всех подробностях… Кто будет этот Кику?

Илие поднялся с полу, с достоинством проговорил:

 – Я буду… «этот». Что еще вам нужно?

 – Ничего. В отличие от других, ты обвиняешься еще и в саботаже, – ответил Косой, даже из простого любопытства не поднимая глаз на человека, с которым говорил. – Признаешь? Будучи бригадиром в военной пекарне, уничтожил большое количество хлеба с целью нарушить снабжение гарнизона…

 – Ни в чем я не признаюсь. – И, поколебавшись мгновение, опустился на пол, улегся на правый бок.

 – Не признаешься? А насчет агентов сигуранцы, проводивших арест? Пришло за тобою четверо, почему ж вернулись живыми только двое?

 – Потому что в пистолете, – кратко объяснил Кику, – было всего две пули.

 – Надо было поставить всех четверых в один ряд, – сохраняя на лице серьезную мину, проговорил Тудора» ке. – Тогда, возможно, вообще хватило бы одной.

 – Ничего, этих двух, насколько известно, тоже…

 – Отли–чно… Пойдем дальше. – Косой перевернул какие‑то листки в папке. – Хобоцел Ту… Ту… – Он сам не был уверен в том, что правильно читает написанное.

 – Тудораке,. – громко поправил его Хобоцел. И шепотом, в сторону, добавил: – Один глаз – на нас, другой – на Кавказ…

 – Признаешься, что пытался отравить господина Кыржэ во время исполнения служебных обязанностей?

 – Как это: «пытался»? – испуганно проговорил Тудораке.

 – Умер, умер! Вместе со своим Томой… Иначе не остался бы в живых я, – произнес Косой с некоторым удовлетворением, но и с испугом. – Сейчас не будем об этом говорить, осталось очень мало времени.

 – Что он там гнусавит, а?

 – О ком ты сказал, что умер? Тома? Какой еще Тома?

Никто не мог разобрать бормотания Косого, только один Илие понял, о чем тот говорил. Он сорвал руку с плеча Бабочки, словно бы по ней неожиданно пробежал электрический ток, и, поднявшись на ноги, пересел на другое место.

 – Значит, признаешься… насчет господина эксперта. Очень хорошо. Тем самым и от меня отвел неприятность, иначе бы… Ну, так. – И снова принялся перекладывать листки. – Антонюк Василе… доброволец… Что они там нацарапали, ни черта не разберешь! За снабжение… взрыв… бензин…

На этот раз он почему‑то захотел посмотреть на осужденного, но и тот, давно уже поднявшись и выпятив грудь, ожидал очереди схлестнуться с ним.

 – Никаких добровольцев! – громко, чтобы слышали все, запротестовал он. – Что же касается снабжения, то не читай, слепой крот, шиворот–навыворот. Какое там снабжение, если цистерны взлетели на воздух!

 – Это есть, есть! – ничуть не оскорбившись, подтвердил Косой. – Взлетели на воздух: есть! Так вот, чтоб не забыть: все те, кого я называл по имени, а также и другие… В общем, полный состав группы… должны расписаться, что ознакомились с приговором: смертная казнь через расстрел. Что приговор является окончательным и обжалованию не подлежит. – Закончив и намереваясь уходить, он стал складывать листки. – Точнее говоря, приговор может быть пересмотрен, но только в том случае, если госпожа Елена Болдуре, именуемая Илоной, соблаговолит сделать требуемое от нее заявление. В чем смысл этого заявления, госпоже Илоне известно.

Он с опаской посмотрел в угол, где лежала Илона, и в эту минуту стал удивительно косоглазым – поскольку зрачок был полностью накрыт веком, глаз выглядел так, словно состоял из одного белка.

 – Ах да, ах да. – . Вы, конечно, никаких заявлений делать не собираетесь, правильно?

 – Нет, я хочу сделать, – возразила Илона, не обращаясь, впрочем, прямо к нему. Не без помощи Лилианы она поднялась на ноги, пошатнулась, однако равновесия не потеряла. – Я хочу сделать заявление, но только перед самой казнью, и прошу сообщить об этом командиру взвода, который будет приводить в исполнение приговор.

 – Хорошо, хорошо, – любезно поклонившись, Косой отвернулся от Илоны. – Это можно, разрешается… Я отдам распоряжение, барышня! Обязательно, барышня!

 – Я не могу в это поверить, – проговорил наконец Антонюк. – Если до сих пор не удалось напасть на след Томы…

Внезапно одним прыжком вперед выскочил Тудораке – настороженно посмотрев на Василе, он дотронулся пальцем до губ.

 – Господи, слова нельзя сказать, – меняясь в лице, пробормотал Василе.

Кельнер, однако, не обратил внимания на его слова – торопливо взяв стакан с водой, которую берегли для Илоны, на цыпочках подошел к человеку, лежавшему в углу, затем, незаметно вытащив что‑то из потайного кармана, отвернулся. Взболтав зачем‑то воду, кельнер стал наконец поить избитого.

 – Кому, скажи на милость, нужен этот театр? – не сдержавшись, резко проговорил Илие, когда Тудораке вернулся. Он давно уже хотел поговорить с кельнером напрямик. – Сколько знакомы, все не можешь обойтись без выкрутасов! То угощаешь Кыржэ самыми дорогими винами – как будто нельзя было одним духом спровадить на тот свет, то… Из каждой мелочи делаешь тайну!

Хобоцел бросил беглый взгляд в противоположный угол «салона», откуда только что вернулся, и дал знак Илие продолжать:

 – Высказывайся, друг булочник, говори, пока не надоест.

 – Ну хорошо, ты самый воспитанный среди нас, с самыми изысканными манерами, но на кой черт нужна эта дипломатия? Перед кем, спрашивается? Через минуту–другую откроется дверь – когда же наконец можно будет говорить с тобой по душам? Или даже и сейчас не заслуживаем твоего доверия? – В конце концов Илие стал говорить обиженным тоном. – Отвечай, чего ж ты… Косой и тот говорил начистоту: меня назвал рецидивистом, Василе – добровольцем, Грозана обвинил в том, что не дает нужный адрес. Елену Болдуре… Или же и ей не доверяешь? Бабочке – тоже? – Упомянув Лилиану, Илие, впрочем, нахмурился.

Тишина длилась долго: все ждали, что скажет Илона. Бывшая инструкторша подпольного центра тяжело перевела дыхание.

 – По–моему, здесь кто‑то говорил, будто наши продвигаются к Карпатам? – спросила она. – Только не знаю, примерещилось или в самом деле кто‑то говорил?

 – Говорили – я! – чуть помедлив, отозвался Гаврилэ.

 – Откуда ты об этом узнал? – спросил Тудораке.

 – Как это откуда? – притворно возмутился слесарь, Прикидывая, что говорить дальше. – От жены, откуда Ж еще! – наконец выпалил он. – Еще до того, как идти… Да, говорят, будто на этот раз она родила девочку. Как хорошо бы было…

 – Тут тебе Карпаты, тут тебе девочка, – сказала Илона. Она из последних сил старалась держать глаза открытыми. – Поклянись, что это правда! Нет, нет, не надо! Я верю… каждому твоему слову. И вам всем – тоже, – она широко развела руками. – Всем до одного, товарищи!

 – Мне тоже? – подскочил Антонюк. – До сих пор еще называют добровольцем. Только это неправда, так и знай…

 – И тебе, – посмотрев долгим взглядом на парня, ответила Илона.

Снова наступило молчание.

Косой больше не показывался. Хотя голос его раздавался в коридоре. Затем дверь внезапно распахнулась, и в «салон ожидания» вошла группа военных.

Каски, сталь винтовок, свастика…

 – Значит, веришь? – еще раз переспросил «доброволец», прежде чем подняться на ноги.

 – Не сомневайся, – Илона даже утвердительно кивнула головой.

 – Этого избитого… – тихо зашептал он, низко наклонившись к ее лицу, точно выражал признательность за добрые слова, – искалеченного, которого вышвырнули из камеры пыток, они… кажется, не заметили. Вдруг спасется?

 – Да будет земля ему пухом, – отозвался кельнер.

 – Что ты сказала? – не сразу понял Василе. – Разве он умер? Я говорю о том… что лежит в углу.

 – И я о нем, – подтвердил Тудораке. – Это не кто иной, как гадина Мындряцэ. Теперь можно сказать и Кику. Он просто умирал от любопытства, допрашивал и допрашивал… Все еще не ясно? – Он поспешил с объяснениями: – Мерзавец просто вымазал лицо кровью какой‑то из жертв, чтоб не смогли узнать. Надеялся подслушать наши разговоры, выведать что‑либо под занавес…

 – Ты своим умом до этого додумался или?.. – сдержанно, чтоб не обидеть кельнера, спросил Кику.

 – Додумался, додумался! – Как видно, слово почему‑то пришлось Тудораке по вкусу.

И вот они во дворе тюрьмы. О, если б еще небо было затянуто тучами! Если бы туман, мелкий, надоедливый дождь… Чтоб не жаль было умирать.