Текст книги "Надежный человек"

Автор книги: Самсон Шляху

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Волох тряхнул головой, возвращаясь к реальности, и сразу же сквозь сплетение ветвей увидел Бабочку. В нескольких шагах от нее проходил высокий, стройный мужчина.

Он заметил, что Лилиана остановилась, бегло взглянув на часы. И сразу же посмотрел на свои. Ничего, у нее в распоряжении еще пять минут.

Девушка снова пошла следом за высоким мужчиной.

Волоху показалось, будто он видел этого человека, только где, когда, при каких обстоятельствах?

Нет, не может вспомнить! Ничего конкретного. Ставит в тупик подчеркнутая стройность фигуры, высокий рост – такого человека видеть ему не приходилось, это точно. А вот лицо… Лицо как будто знакомо. Без сомнения. Да, да… Вот оно что! Постой, постой…

Мужчина исчез за деревьями.

Не видно больше и Лилианы–Бабочки.

Проклятая память! Подводит в самых неожиданных случаях. Можешь годами держать в голове расположение улиц, точную картину местности, даже узор мостовой, сплетение штакетника в заборе… И лица, конечно же лица людей… Лица, лица… На одном замечаешь, как дергается бровь, на другом – нервный тик, крохотную, с булавочную головку, бородавку – на третьем…

Что только не отмечает зрительная память! И что бы делал подпольщик, если б не умел читать лица, разгадывать человека одним беглым взглядом… А тут он забыл!

Где? Когда? При каких обстоятельствах?

И снова Волох принялся шарить в потаенных уголках памяти, восстанавливая кварталы улиц, дома, лица. Лица, лица…

Бабочка ждала в коридоре. Едва увидев его, бросилась к гардеробной, обронила словечко сидевшей за загородкой женщине, мило улыбнулась, и вот он уже набрасывает на плечи белый халат. Еще секунда – получает халат и она. На этот раз полосатый, какие носят больные.

«Где только у нее нет знакомых!» – с удивлением подумал Волох.

Она провела его длинным коридором; зайдя за стеклянную дверь, они сказались на веранде, но сразу же отшатнулись назад – там кто‑то был. Тогда быстро сбежав по лестнице, оказались во дворе, окруженном высоким забором. Уходила вдаль аллея ореховых деревьев.

Она взяла его под руку, прижалась к плечу.

 – Товарищ Волох, – кокетливым тоном пролепетала она на ухо, приподнимаясь на цыпочки и обдавая теплым дыханием, – какое у тебя скучное имя: Волох! Но чем это ты озабочен? Бедненький, – продолжала она, стараясь расположить его к себе, закрасться в душу всем этим сочувствием, подчеркнутым, если не притворным. – Может быть, я сделала что‑то не так с нашим немецким гос–тем?

 – Все было хорошо, – заметил он.

 – Тогда… Зачем так хмуриться? Быть может, не нравится моя фамильярность? Неправильно с тобой обращаюсь? Ничего не поделаешь, такою уродилась. Только… разве мы – не самые близкие люди на свете? Не одна семья?

 – Просто не могу прийти в себя, – произнес он, – Подводит память… никак не могу вспомнить, где мог видеть мужчину, который только что здесь проходил?

 – Кого ты имеешь в виду? Неужели Дэнуца Фурникэ?

 – Ах, вот оно что… Тот тип из автобуса! – воскликнул Волох. Он опустил взгляд, и в глаза сразу же бросились стройные ноги девушки.

 – А где твои великолепные туфли? Помнишь, как бежала по снегу.

 – Туфли? – рассеянно переспросила она. – Черт их знает, где они!..

 – Однако потом он все‑таки догнал тебя, не так ли?

 – Кто догнал? – испуганно вздрогнула она. И сразу же облегченно выдохнула. – Ух, Дан… Ничего. Ты знаешь, – теперь она прижималась к нему всем телом, точно ребенок, обрадовавшийся тому, что миновали все его страхи, – у меня было ощущение, будто ты нарочно держишь меня… чтоб не убежала! Какая чепуха, господи… Прости меня. – Она задумалась, потом заговорила с прежним подъемом: – Ну конечно, это Дан, Дэнуц, студент–юрист, о котором я тебе рассказывала. Практикант из «Полиции нравов». И знаешь что? Ему наконец удалось добиться для меня свидания с Антонюком, «добровольцем», как вы его называете. Не забыл еще такого? Бедный парень, видел бы, как его избили! Подлые скоты! Дэнуц говорит, что он плюет кровью, и на этом основании хочет затеять дело, попробовать вырвать, хотя бы перевести в больницу. Он знает всякие юридические уловки… – Чувствуя, что он слушает сочувственно, она стала двигать рукой, стараясь сплести свою руку с его. – Завтра после обеда, в три часа, если не будет осечки, я смогу повидаться с ним – там, в тюрьме. Быть может, спросить его о ком‑то из наших? – с готовностью помочь спросила она. – Получить сведения о заключенных или что‑то передать им? Не думай, будто болтаю на ветер… И знай: я ничего не боюсь, ничего! Сделаю все, что потребуется.

 – Я уже просил тебя… прекратить с ним отношения, – напомнил Волох. – Кажется, мы договорились об этом. Или же нет?

 – Договорились, – внезапно холодным, отчужденным голосом сказала она. Рука, выскользнув из его руки, безвольно упала.

 – Расскажи, – хмуро проговорил он, – только покороче, как прошла последняя встреча с учениками. Внятно и четко, вроде листовок, какие пишете…

 – Это была удивительная встреча! – встрепенулась она, благодарно заглядывая ему в глаза. – Удивительная! Только знаешь что – давай присядем!

И указала на стул, прислоненный спинкой к узловатому стволу ореха. Он сидел возле этого дерева всего несколько минут назад.

 – Нет, нет, постой!

Теперь она вновь взяла его под руку, вновь старалась шагать в ногу с ним.

 – Это было прекрасно! – И стала рассказывать: – Такой встречи еще не было. Даже Карл… Даже он это признал. Я своим ушам не поверила. Он был обрадован, как никогда. Между прочим, он объяснил, что из‑за ноги служит в интендантстве, там немного легче… И предупредил, чтоб никто не проговорился… Ты представляешь: лучшие ученики почти всех школ города! Какие речи говорились! Карл обнимал каждого, всех до одного… – Она глянула на Волоха: он был нахмурен, озабочен. – Серж – вот как я буду называть тебя, не Сыргие… Знаешь что, Серж? Дай я тебя поцелую! Только не думай, будто…

Она прижалась к нему и, не давая опомниться, стала целовать – в глаза, в щеки.

 – Ты очень дорог мне, Серж, если б ты только знал, как вы все мне дороги! Какое счастье видеть тебя спокойным, без этой суровой складки на лбу… Я понимаю: ты должен держаться строго, замкнуто, иначе тебе не будут подчиняться, не захотят жертвовать жизнью, как в любую минуту готов жертвовать своей ты… Чего ты так смотришь – хочешь знать, откуда мне все это известно? От него… Тебе можно сказать правду. Да, да, от Томы, от него. – Казалось, она сама была ошеломлена своими словами. – Я ни капли не сомневаюсь, что это он прислал к нам Карла. Более того…

 – Кто это такой – Тома? – резко дернул головой Волох.

 – Разве ты не знаешь? Тома… – и стала быстро шептать что‑то на ухо.

 – Я ничего не понял из твоих слов! – сказал он. – И вообще хотел бы посоветовать: поменьше болтай чепухи.

 – Но это не чепуха, Серж! Куда ты собираешься идти? Возьми меня под руку.

 – Сама же говорила: Карл просил учеников не проболтаться! – оборвал он. – Чтоб не было лишнего шума… Так вот, было бы хорошо, если б они и в самом деле не болтали лишнего.

 – За этим я слежу! Я ведь пришла к вам для того, чтобы… – Она вновь загорелась: – Чтобы всех любить! С любовью в сердце! Меня ничто не остановит: ни религия, ни отец с матерью… Я – свободна, такою и останусь… Во всем и всегда свободной!

 – Послушай, – довольно резко прервал он. – Во-первых, раз и навсегда забудь это имя, ни при каких условиях не произноси его! Ни под каким видом, понимаешь?

 – Но почему? – Лицо девушки побледнело. – -Чье, чье имя?

 – Ты знаешь, о ком я говорю! И во–вторых…

 – Тома Улму, да? Но ты не можешь запретить мне это! – упрямо возразила она, – Имя Колумба можно произносить вслух? Можно? Так вот знай: он и есть мой Колумб! Моя путеводная звезда.

 – Боже, какая чепуха… Ты хотя бы видела его? Слышала его голос?

 – Конечно! Например, когда проводились «Три минуты против третьего рейха»!

 – Что? Своими глазами? Нет, тебе показалось…

 – Не только там, раньше тоже видела, – продолжала она. – Вот как это было… Наступила жара, просто бешеная, и вот прохожу я как‑то вдоль реки, возле самых верб… Ха–ха–ха! – по–детски рассмеялась она. – И что же вижу? Подвернул штанины брюк и плещется в воде. А вода даже до «колен не доходит… Холодная, чистая, течет спокойно, не всколыхнется. Я остановилась под вербой, смотрю на воду и радуюсь: наконец‑то дорвался до такой благодати, может освежиться после всех скитаний. «Ешь, если хочешь! – говорит он и показывает на кучку свежих, покрытых росой помидоров… Рядом лежит еще кусок брынзы, прямо из стана чабанов. – А тут хлеб и узелок с солью… Развяжи и ешь». И так ласково говорит, что я и в самом деле подошла, села на траву…

 – Откуда ты вычитала эту сказочку? – резко проговорил Волох.

 – Его жизнь в самом деле похожа на сказку, тут ты прав.

 – Только ты, по–моему, немного в ней запуталась, – прервал Волох. – Прошлый раз вроде говорила по–другому. Вся эта болтовня нисколько меня не интересует, только хотелось бы знать, зачем ты бродишь по полям? В общем, так: в другое время, возможно, мы вернемся к твоей сказочке, пока же предупреждаю, притом в последний раз: прекрати всякие контакты со своим Даном, типом из полиции…

 – Послушай, зачем называть его типом? – теперь она уже говорила просительным тоном. – Не будь злым, Серж… – Разве ты сам никогда в жизни не любил? Этого не может быть! Тогда хотя бы читал про любовь в книгах, смотрел в кино… Я же всех вас люблю, понимаешь? Жить не могу без вас!

 – Тем более, – продолжал настаивать Волох, – тем более должна выбирать между памп и этим полицейским.

 – Ты сам не знаешь, что говоришь! Твердишь одно и то же, лишь бы казаться злым и твердолобым.

 – Выбирай: или мы, или… этот тип из «Полиции нравов»!

Лилиана пыталась удержать его.

 – Ха, ха – тип! Между прочим, этот тип может сделать столько, сколько не сделает никто другой! Несмотря на то что выглядит таким скромным и сдержанным… Они полностью доверяют ему, потому что не успели раскусить. Стоит сказать слово, и Антонюк будет на свободе… Дошло наконец? Поможет ему бежать. Только я не очень злоупотребляю, не хочу ставить парня под удар. Ты просто не понимаешь, Серж: Дэнуц может пригодиться в более серьезных случаях. Кто знает, что ожидает всех нас в будущем? – Она с опаской подняла на него глаза. – Представляешь, кем может оказаться этот «тип», этот славный, послушный Дэнуц?

 – Я уже сказал: выбирай!

 – Но почему же? Господи, почему? – от волнения у нее даже сорвался голос. Взгляд был устремлен в пустоту – казалось, еще секунда, и она разразится рыданиями. Однако у нее хватило сил прошептать: – Но ты испытай меня, товарищ Волох… Дэнуца Фурникэ, которого ты называешь «типом», я очень люблю, считаю… Подожди, подожди, Серж, дай объяснить… Ты можешь неправильно меня понять… Я считаю…

 – Объяснишь во время свидания Антонюку, – оборвал он ее, сбрасывая с плеч больничный халат. – Мне ничего больше можешь не говорить.

 – Серж…

 – Проведи меня к главному выходу, – сухо бросил он, решительно направляясь к зданию.

Лилиана молча пошла за ним.

 – Кстати, не советую идти завтра на это свидание. Я, во всяком случае, запрещаю, – добавил он торопливо, ускоряя шаг и оставляя ее далеко позади.

 – Но когда мы увидимся? – догнала она его. – Ты не имеешь права отрекаться от меня. Нам нужно поговорить. Я все объясню, Серж! – Голос ее задрожал, на глазах выступили слезы. – Все, все, товарищ Волох…

Остаток дня – после этого тягостного свидания – его не покидали мрачные мысли. На душе было тревожно» тяжело… Но как же тогда понимать историю с немцем? Все эти выступления перед молодежью? – Видимость успеха. Последний проблеск перед грозой. К тому же слишком удачно (ни одного ареста!) они проводили… Как и «Три минуты против третьего рейха». Есть о чем подумать, товарищ ответственный.

А вот Илона на встречи не является. Зигу Зуграву тоже не подает признаков жизни.

X

Опять нечетное число.

Но зачем выходить на встречу, если она не является? Только подвергать себя лишнему риску.

И все ж ноги сами несли его к условленному месту.

Если схватили в Кишиневе? И ее, и Зуграву, освободив взамен Василе Антонюка – только для того, чтоб опять поставить кому‑то ловушку? Возможно, он сгущает краски. И все же одно остается несомненным: ищейки выходят из себя, пытаясь выследить и схватить каждого советского патриота, чтоб уничтожить всех по одному. Стоит ли говорить о таких, как Илона! Напасть на ее след могли еще тогда, после несостоявшегося инструктажа. Он до сих пор видит – в который раз? – как она выходит из дому за минуту до него, бросившись навстречу мужчине с курчавой, запорошенной снегом бородой, в надвинутой на глаза кушме, стараясь поскорее, пока никто не заметил, увести его. Он, Волох, выходивший следом, все ж успел разглядеть человека, увидел в слабом мерцании свечи, которую держал Тудораке Хобоцел, его глаза под густыми, покрытыми изморозью бровями. Да… Потом, правда, было слишком много событий – разговор с лицеисткой в автобусе, появление Дана, погоня по снегу, – и он не думал больше о человеке, явившемся за Илоной. Тут еще «геройства» Антонюка, когда в дом невзначай нагрянула полиция…

Волох петлял тихими, узкими улочками, стараясь подойти к месту встречи незамеченным, еще и еще раз убедившись, что не тащит за собой хвоста.

Нынешним днем он вышел раньше времени – слишком уж давил ненавистный потолок кельи. Казалось, будто он висит над головой даже здесь, на улице. Улочки были погружены в крепкий сон. Тротуары пусты, во рота, окна, даже занавески на них ничуть не изменились с тех пор, как он впервые пришел сюда.

Когда ж она была, та первая встреча?

…Уже вечерело, моросил мелкий дождь, туман как окутал город днем, так не рассеялся и к вечеру, а тут еще сумерки, темень. Ему сообщили, чтоб вышел на встречу с девушкой из Кишинева, которая не знает здешних мест. Держа, как было условлено, шапку в руке, он должен подойти к ней и, убедившись, что из сумочки проглядывает краешек носового платка, спросить: «Каким образом поскорее попасть на вокзал?» Она должна была ответить: «Все время прямо, прямо, прямо»… Но как тут заглядывать в сумочки встречных женщин, если туман, непроглядная темень? К тому же усилился дождь, и держать шапку в руке значило выглядеть смешным, если не вызвать подозрения. В конце концов он надел ее на голову. А вот, кажется, она. Внешность, пароль – все вроде бы соответствует. Правда, слова пароля она немного перепутала, поменяла местами, вообще же держалась довольно бойко, не переставая болтала, без конца задавала какие‑то вопросы, которые, честно говоря, ничего общего не имели с тем, что он ожидал услышать. Если бы не предупреждение из Кишинева, не пароль, который она все‑таки знала, он ни за что на свете не отличил бы ее от обычной девчонки, вздумавшей прогуляться вечерком… Какой это инструктор, к тому ж еще из штаба, из подпольного центра?

Вопрос за вопросом, и в конце концов оказалось, что он должен отвечать и на следующий: любил ли он когда-то? Если да, то почему? Если нет – то же самое: почему «нет»? Вся эта болтовня в общем поставила его в тупик, и он даже засомневался: та ли это девушка? Не хватало еще свалять дурака в таком деле! Ни к чему не привели попытки прощупать ее – на Есе вопросы она отвечала уклончиво. Он подумал: скорее она вывернет наизнанку тебя, иначе с какой стати выспрашивать насчет убеждений, нравственных качеств? Кто ж тогда она сама? Святая, что ли? Не впутаться бы в историю, в конце концов решил он. На кой черт все эти абстрактные рассуждения? О чистоте души будем думать в более подходящее время!

Давным–давно наступила ночь, все сильнее лил дождь, под ногами стояли лужи, но она и не думала прощаться. Куда там – еще крепче ухватила за руку, будто жениха, которого боится отпустить от себя хоть на минуту.

Стало ясно: он допустил оплошность. Никакой она не инструктор – та, наверно, вовсе не приехала или просто разминулась с ним в тумане. Эта девушка, которая ухватилась за него и не отпускает, напутала с паролем; к тому же никакого носового платка из сумочки у нее не проглядывало – то был обыкновенный ремешок, что‑то вроде украшения…

Ну хорошо, и что же дальше? Ночевать ей, похоже, негде.

 – У меня всего одна постель, – пробормотал он. – Несколько досок, сбитых в виде лежанки.

 – Не беда! – сразу же согласилась она.

Перед глазами встала сестра Параскива, хозяйка его отшельнической кельи: как она посмотрит на визит барышни в столь поздний час? Он намекнул девушке, что идти к нему неудобно, но что она могла придумать?

И вот они дома.

Волох, конечно, хотел постелить себе на полу, но она стала возражать. «Не беда, можно и вместе». Только пусть отвернется, пока она разденется. Он лег спиной к ней, чувствуя необыкновенное смущение, и, хотя она по-прежнему болтала, вскоре понял, что заснуть не сможет. Он резко повернулся.

 – Что с тобой, товарищ? – Впервые за весь вечер она употребила это слово, – Неужели влюбился с первого взгляда? – И рассмеялась.

 – Сама напросилась! – вырвалось у него. И потянулся к девушке, пытаясь обнять ее.

Но она выскользнула из объятий.

 – Зачем было столько времени рассуждать о любви, если боишься, чтоб до тебя дотронулись?

 – Не совсем так. Настоящая любовь… – Она готова была начать новую дискуссию.

У него, однако, подобных намерений не было.

 – Хватит, перестань! – едва сдерживая ярость, крикнул он. – Стоило из‑за этой болтовни тащиться через весь город в глухую ночь!

Однако девушка и не думала прекращать свои теоретические рассуждения. Тогда он окончательно вышел из себя.

И в бешенстве отвернулся, укрылся с головой, даже зажал уши: чтоб не слышать ее, не чувствовать вблизи себя ее тело. Поскорее бы уснуть. Утром, как только начнет светать, выставить, и все. Или же нет – пускай спит, он выйдет нз дому первым. Назначена встреча… Хотя бы немного рассеялся туман, из‑за него можно опять влипнуть в историю. Этот туман… туман…

Он погрузился в сон, крепкий, сладкий, окутавший тело шелковистой дымкой, сотканной из мельчайших капелек тумана. Из этого прозрачного тумана на него наплывало лицо девушки.

«Не беда», – ласково лепетала она, обвивая шею нежными, мягкими руками, и сладость сна умиротворяюще растекалась по всему его телу.

На рассвете, недосмотрев до конца сон, он поднялся с постели. Опаздывать нельзя было ни на минуту. Стал торопливо умываться, стараясь не смотреть на девушку. Она крепко спала, как спит человек, уставший после долгого пути.

Волох не мог не удивиться тому, что теперь в нем совсем не было злости – ее как будто рукой сняло. Похоже, и в самом деле сняло, потому что его не волновало даже, какими глазами посмотрит на все это сестра Параскива… Сегодня ему снова нужно взять с собой шапку; отвечая на пароль, он по–прежнему должен держать ее в руке. Потянувшись за шапкой, бросил взгляд па девушку – наступила пора прощаться. Она выглядела совсем не такой уж смуглой, какой показалась вчера, скорее просто загорела, к тому же лицо обветрено, опалено солнцем и холодом. Впрочем, и это впечатление могло быть обманчивым: в окне едва брезжил рассвет. Она спала, склонив голову к обнаженному плечу, и легонько причмокивала во сне губами.

Он еще раз посмотрел на девушку, теперь уже прощальным взглядом, потом неслышно подошел к постели и прижался губами к ее плечу. Да, он поцеловал ее и думал об этом все время… Наступила минута контрольной встречи – она была необходима, поскольку вчерашняя окончилась неудачно, все из‑за нее, из‑за девушки… И когда Волох, на этот раз с шапкой в руке, оказался на условленном месте, его ждала… та же девушка!

Что это могло означать: колдовство? Наваждение? Ведь он все время думал о ней, не желал расставаться хоть в мыслях.

Да, то была она, причем из сумочки, как и следовало ожидать, выглядывал уголок бледно–желтого платочка.

 – Простите, бога ради, но… – смущенно пробормотал он, прежде чем выдавить из себя слова пароля. – Не скажете, каким образом поскорее попасть на вокзал?

И услышал в ответ столь же точный и четкий отзыв…

С тех пор прошло много времени. Но что‑то осталось между ними, что‑то наглухо закрытое, о чем ни он, ни она никогда не упоминали, потому что, наверное, не могли бы оправдать себя. Ее черные глаза не хотели возвращаться к той ночи.

Вчера – взбалмошная девчонка, сегодня – инструктор из центра.

Но если она не хочет возврата, то он не может отвергнуть того, что было, и когда‑нибудь потом… если останется в живых… И если останется в живых она…

…Сколько все‑таки времени прошло с тех пор? Какое это имеет значение? Ведь их календарь не исчисляется временами года, месяцами, днями – состоит из часов и минут… Сколько бы дней ни прошло. Илона не приходит и никогда не придет… Ладно, пусть не любит его, но она лишила его доверия, подозревает…

Ну что ж, он все равно видит ее перед глазами в эти минуты… Если все‑таки появится, покажется из‑за угла? Как бывало не раз… Грациозная, свежая, оживленная. Нужно тщательно оглядеть улицу, еще раз проверить каждый перекресток…

Теперь ему будет о чем доложить центру. Ни слова от себя – только факты! Сначала вкратце о свечной мастерской баптистов, намек на операцию «Зажженный светильник». Потом, возможно, обрисует в нескольких штрихах Хараламбие, одетого в домотканую одежду, зимой и летом в островерхой кушме… С бородой и космами по плечи, никогда не знавшими ножниц. Он работает столяром, печником, вытачивает детали на токарном станке, сам же ремонтирует его, если выйдет из строя, льет свинец, паяет латунные предметы. Он же, конечно, изготовит и светильник… какой никогда еще не приходилось делать. С семью гнездами для свеч: три с одной стороны, три – с другой, посредине же…

Только у Илоны, наверно, не будет времени выслушивать всю эту ересь со светильником. Хотя почему же ересь? Похоже, она и в самом деле употребит именно это слово. Придется рассказать чуть подробнее, даже объяснить некоторые технические детали.

Можно рассказать о делах на фабрике, как разворачивается там работа… Прямо отсюда он должен идти на встречу с… табачным мастером. Впрочем, нет, об этом говорить не стоит, разве после того, как удастся отправить на фронт ящики с сигаретами. Расскажет только в том случае, если обойдется без арестов и расстрелов. Эх, если бы прошло удачно!.. По примеру операции с непарными ботинками.

Если все пойдет удачно, то он сам, своими руками, разберет рельсы на пути, куда должен будет прибыть состав с оружием. Сделать это нужно для себя, удовлетворить жажду по настоящему, опасному делу… Разумеется, он никому не скажет об этом, ни товарищам по группе, ни людям из центра, – пускай думают, что диверсия дело неизвестных мстителей, действующих втайне от всех. Подобная операция, наверно, на веки вечные излечит его от застенчивости, которая каждый раз овладевает им перед лицом рабочих.

«Табачник» пришел вовремя.

 – Что у вас слышно? Как идут дела? – спросил у него Волох.

 – Дела табак: почти у всех чахотка. Нищета. Хозяева плантаций тоже мечут громы и молнии – государственная монополия дерет с них шкуру. Каждый недоволен, а что толку? Скажи лучше: удалось установить связь с руководством или нет? – озабоченно спросил «табачник», стараясь не ущемить самолюбия Волоха…

Тот, конечно, сразу заметил намерение рабочего.

 – Очень хорошо, что у вас есть контакты с хозяевами плантаций, – уклонился он от ответа. Хотя вскоре сообразил, что делать этого не стоит. – Руководство ожидает, чтоб мы оправдали делами оказанное нам доверие. Итак, по твоим словам выходит, что плантаторы сердиты на монополию? Это хорошо. Теперь бы еще теснее связаться с потребителями. Чего ты смеешься: с курильщиками, а как же!

 – Ну и сказал – с курильщиками! – Рабочий никак не решался принимать эти слова всерьез. – Их же ровно листьев в лесу, этих курильщиков.

 – Как раз поэтому, – согласился Волох. – -В особенности с теми, кто сейчас на фронте.

 – По это же… – Рабочий понял, что разговор принимает серьезный оборот. – Ага, кажется, понял: при помощи сигарет?

 – Да, есть указание. Но главное зависит от вас.. Как сами посмотрите на такое дело? Слушай… – Он достал из нагрудного кармана небольшой сверток, вытащил из него листок бумаги, похожей на папиросную, и показал рабочему. – Пока что листовки предназначены румынским солдатам – пушечному мясу для немецкого фронта. Почитай, что там написано: «Солдат, поверив винтовку. Стреляй в фашистов!»

 – Давай, давай – вложим в пачки с сигаретами!

 – Дать‑то дам, но их мало. К тому ж написаны от руки… Только смотри, будь осторожен! То, что можно, старайся делать сам. Других привлекай с большим отбором. Расстреляют не кого‑нибудь – тебя!

 – Как красиво написано, не отличишь от печатного! – удивленно проговорил рабочий. – Словно бы девичьей рукой…

 – Да, работа тонкая, – подтвердил Волох. – Только смотри не жадничай! Один листок на десять, даже двадцать пачек… Значит, писала девичья рука?

 – Не беспокойся, сделаю по науке! – не отрывая глаз от листовки, проговорил рабочий. – По науке… – шепотом повторил он. – Очень красиво написано! Жаль только, что мало… Но ничего, добавим от себя!

 – Отлично. Когда уйдут вагоны, доложишь… Явишься на это же место: В это же время.

 – Договорились!

 – Встретишься с мужчиной, бородатым, длинноволосым, с жестяной коробкой за плечами… На груди, возможно, будет крест. Не пугайся, это наш человек, однако в разговоры на религиозные темы не вступай. Если захочешь получить новую партию листовок, они будут у него в коробке. Запомни пароль… – Волох шепнул несколько слов ему на ухо. – Если все пойдет хорошо, нужно будет подумать… как бы оборудовать небольшую типографию. У вас на фабрике ведь печатают наклейки… И папиросной бумаги хватает. Изготовлять на месте было бы не так опасно… Их может понадобиться десятки и десятки тысяч… О чем ты думаешь?

 – В самом деле… – зашептал рабочий, по–прежнему не отрывая глаз от листовки. – А хорошо бы еще так, – сказал он. – «Солдат, винтовку поверни, пошли в фашиста пулю. Иначе сам в могилу ляжешь, как сигаретный дым, растаешь!» Поместится на этой же бумажке. – И поднял голову. – Значит, подсказали товарищи из Кишинева? Следят за нашими делами, да? Это хорошо. Иначе и быть не может.

Волох ничего не ответил, только повторил слова: «Иначе сам в могилу ляжешь, как сигаретный дым, растаешь», давая понять, что одобряет их.

 – Главное, чтобы вовремя вывозить… Насчет типографии даже не стоит ломать голову! – обрадовавшись похвале, сказал рабочий. – Если печатаем этикетки для сигарет и пачек с табаком, почему не взяться за листовки? Только чтоб вовремя вывозить.

 – Это как‑нибудь устроим… Будем расходиться, поэт. До встречи!

Солнце уже клонилось к закату, когда Волох подошел к мастерской по ремонту весов. Ноги как будто сами вели его сюда. Увидев на пороге ответственного, Гаврилэ Грозан рванулся было на улицу, по–видимому опустить железные шторы, однако на полпути остановился. Делая вид, будто ищет что‑то в карманах, он заслонил спиною дверь, затем, быстро вытащив зажигалку, вложил ее в руки Волоху, словно бы для того, чтобы тот проверил, горит ли она.

Поведение Гаврилэ говорило о его «растерянности. Волох щелкнул зажигалкой и тут же вернул ее, только довольно ухмыльнулся.

 – Чего ради вы смеетесь, позвольте спросить? – спросил Гаврилэ, по–прежнему разговаривая с Волохом, как с клиентом. Он сунул зажигалку в карман, не по забыв изобразить на лице гримасу ущемленного самолюбия, и сразу же стал демонстрировать примус, предварительно сорвав с него квитанцию, где была написана фамилия истинного владельца. Накачав примус, он зажег его. – Теперь горит замечательно, не коптит… Вас опять что‑то развеселило?

Сыргие наклонился над примусом.

 – Пламя – лучше быть не может! – с подъемом проговорил он.

 – Стараюсь, – ответил Гаврилэ.

И все же Сыргие хотел каким‑то образом сломать лед.

 – В твоей мастерской случайно не найдется светильник? Такой, знаешь, из старийных, с семью гнездами…

 – Светильник? Зачем он тебе нужен?

Волох, вместо того чтобы и дальше играть в простачка, внезапно с горечью поймал себя на мысли: уловки слесаря говорят против него, ответственного. Ему не доверяют, это бесспорно. И более всего тревожило то, что Грозан действует не по собственной инициативе, что его поступки направляют какие‑то другие люди.

 – Ну ладно, насчет светильника – не беспокойся, а вот трубку достать не можешь? – чувствуя, что голос у него падает до хрипоты, спросил Волох. – Мне позарез нужна трубка, чтоб через нее свободно проходила.,; допустим, проволока или…

 – По–моему, ты когда‑то работал слесарем! – не дал ему договорить Гаврилэ. – Пролетарий без году неделя… Какого она должна быть диаметра?

 – В том‑то и дело, что один миллиметр! Такую, сам знаешь, изготовить не просто… А нужна она…

 – Ничем не могу помочь – на нет и суда нет, – сразу же понял его Гаврилэ. Он стал выметать из‑под тисков металлические опилки, перекладывать с места на место инструменты, и в конце концов замаскировал кусок железа в виде изогнутого на конце крюка, над которым работал, когда в мастерской появился Волох. Еще раньше он погасил примус… Из задней двери, находящейся в темном углу, показалась женщина с большим животом.

Волох тотчас заметил, каким напряженным взглядом посмотрела она на Гаврилэ, и по этому взгляду безошибочно определил, что перед ним жена слесаря.

Гладкое, с румяными щеками лицо, в особенности же взгляд ярко–синих глаз делали ее похожей на девчонку, которая до конца дней так и не станет старухой. Казалось даже, что и этот живот всего лишь шутка: просто девчонка–подросток из озорства, вздумав поиграть в папы–мамы, засунула под фартук подушку.

 – Здравствуйте, Екатерина Васильевна, – вспомнив имя женщины, поклонился Волох.

 – Добрый день! – ответила она по–молдавски, отчетливо произнося каждое слово. – Чаю? Самовар есть, сахара, правда, нет… Кипяток, да?

Женщина вопросительно посмотрела на мужа, – дескать, выходить на свет или же исчезнуть за этой низенькой дверью.

 – Нет, нет, Катенька, чаю не нужно. Они не хотят, – ответил Гаврилэ. – А вот посмотреть друг на друга, – он неопределенно махнул рукой, – вам, наверно, стоит. Если уж довелось встретиться… Кто его знает, может, сведет какая‑то нужда. – Только теперь Гаврилэ перестал валять дурака. – Надеюсь, сумеешь запомнить ее лицо?

 – Товарищ! – глубоким грудным голосом проговорила женщина. Сделав шаг вперед, она протянула Волоху руку и, посмотрев в глаза, широко улыбнулась, показав ниточку белых, здоровых зубов. – Все будет хорошо, товарищ! – И сразу же исчезла за занавеской.

 – Так что скажешь насчет трубки? – несколько приободрившись, вернулся к своей просьбе Волох.