Текст книги "Надежный человек"

Автор книги: Самсон Шляху

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

XVII

 – Встаньте сейчас же! – не шевелясь, только открыв на мгновение глаза, потребовала девушка.

 – Что с тобой сегодня, барышня? – удивленно спросил Кыржэ. – Насколько мне известно, с господином Фур–никэ ты тоже обошлась слишком резко. Хотя он единственный человек, который как‑то может тебе помочь.

 – Не смейте говорить «барышня», я запрещаю так обращаться ко мне, – она и не намеревалась слушать его наставления. – Да будет вам известно: я – арестованная по политическому делу Дангэт–Ковальская!

 – Но кому нужна эта официальность? Я уже говорил: по возрасту ты годишься мне…

 – Встаньте с койки! Сию же минуту, иначе позову на помощь.

 – Хорошо, мадемуазель Дангэт–Ковальская! Должен только предупредить: к добру это не приведет, – проговорил он, поднимаясь. – Тебе лишь девятнадцать лет, и родом ты из привилегированной семьи. Что же касается меня, то я всего лишь слуга закона. Как говорится, простой молдаванин, хотя в своем деле что‑то и значу. На фронт, как видишь, меня не взяли, наверно, потому, чго вот эта рука, – он хотел было вытащить из кармана правую руку, однако раздумал, засунул ее еще глубже, – дает мне какие‑то преимущества. Достаточно тяжелая рука… Присесть к тебе на койку я позволил себе потому, что целый день меня гоняли то господа из сигуранцы, то… из гестапо, и вот ты тоже велишь подняться на ноги… Считаешь себя задержанной по политическому делу… Это можно понять. Начнешь говорить о жестоком отношении, о том, что мучают. Но ничего подобного не будет. Поскольку я не желаю передавать тебя господам с берегов Рейна, хотя они и требуют этого. И не выполнил бы их приказания, даже если б узнал, что ты коммунистка. Но, к счастью, это не так. Ты не коммунистка, нет. Они не успели обратить тебя – в свою веру за те несколько месяцев, когда в Молдавии хозяйничали Советы. Нет! Скорее могли бы обработать меня, ты же… отпрыск аристократов, как говорится, голубых кровей…

Он говорил, взволнованно расхаживая по камере, хотя девушка, не желая слушать, давно уже натянула на голову одеяло. Заметив это, он резко остановился.

 – Тебя клонит ко сну? Нисколько не интересуют мои слова? Но если это не мои слова, а, например, Елены Болдуре? Если бы эта женщина не отрицала самым категорическим образом твою принадлежность к коммунистической организации, я, возможно, даже никогда бы не узнал о твоем существовании.

 – Какая еще Елена Болдуре? – спросила она глубоким грудным голосом, каким часто говорят во сне.

 – Ты прекрасно ее знаешь! Еще лучше, чем она знает тебя… Илона! Кажется, так вы ее называете?

Лилиана невольно откинула с головы одеяло: хотелось посмотреть ему в глаза.

 – Мадьярка, – рассеянно добавил он. – Судя по имени, мадьярка. Илона… Или все это просто маскарад, вызванный обстоятельствами.

Она уже не слушала его, даже не видела.

Тело мгновенно залил холодный пот. Что делать? Как реагировать? И все же каким‑то жестом, еле заметным и непроизвольным, она подтвердила его предположения. Допрашивает, пытается выведать… Ну хорошо, но откуда взялось у него это предположение, на чем оно базируется? Кто назвал ему имя Илоны? Кто, кто?

 – Прости меня, барышня, – называть тебя иначе не могу, даже если это тебе и неприятно… Так вот: прости излишнюю болтовню. Мне отнюдь не хотелось тревожить твой сон, но сейчас тебя должна навестить мать: наконец‑то далн разрешение. Она ждет… Ты согласна повидаться с матерью или не желаешь свидания?

 – Пусть зайдет, только ненадолго.

 – Как тебе угодно. – Подойдя к железной двери камеры, он крикнул, не переступая порога: – Пригласите госпожу Дангэт–Ковальскую!

Выйдя навстречу женщине, он попросил ее пройти в камеру, сам же, любезно поклонившись, удалился.

Послышались шаги, стук каблуков по цементному полу: цок–цок, цок–цок. Затем шелест шелка.

 – Прости, что лежу. Капельку устала, совсем немного, – проговорила Лилиана.

 – Ничего, девочка моя, слава богу, что мы наконец увиделись. Даже трудно понять, какое чувство сейчас во мне сильнее: боли или стыда. – И горестно застыла…

Однако вскоре она справилась с чувствами, быстро, торопливо вынув из муфты пудреницу, достала пуховку и, подняв вуаль, прикрывающую лицо, легонько провела ею по щекам, затем обняла и поцеловала дочь. И только теперь, растроганно улыбнувшись, стала удивительно похожей на Лилиану. Того же густо–красного, рубинового оттенка волосы, – только чуть–чуть более блеклые, те же глаза – сплошная голубизна, только более тусклая… Она была довольно полной, хотя держалась прямо, стройно. Высокая, с изысканными манерами, подтянутая.

 – Успокойся, мама, я еще не умерла, – Девушка даже не подтвердила эти слова жестом: зачем, в самом деле, если и так видно – дышу, говорю, – значит, жива.

Она высвободилась из объятий матери, поднялась с койки и, сунув ноги в тюремные туфли, подошла к окошку. Обвела глазами переплетения решеток, затем, как будто вспомнив о посетительнице, повернулась к ней лицом.

Мать внимательно следила за каждым шагом дочери, пытаясь отыскать в ее движениях что‑то прежнее, знакомое, и, когда наконец ей это удалось, начала беззвучно плакать.

 – Уже четыре дня прошу у него… Какое страшное слово «тюрьма»! Однако каждый раз один и тот же ответ: ты не желаешь свидания. Это в самом деле так, девочка моя, или же тюремщики лгали?

 – Мне не хотелось видеть твоих слез. И сейчас не хочется. Я не переношу их.

 – И сейчас не хочешь… – Она покорно опустила голову, незаметно смахнув слезы с ресниц… Теперь глаза ее были сухи и она снова обрела уверенность, присущую даме из общества… Волосы, собранные в узел, прикрытый с одного боку столь же строгой элегантной шляпкой. Вуаль оставалась поднятой, наглухо, на все пуговицы застегнутое пальто, небольшой воротник из куницы, такая же муфта… Надета она только на одну руку – вторая все время в движении, достает и прячет пудреницу, носовой платок…

 – Об отце, вижу, даже не спрашиваешь… Но ведь… Как бы ты ни относилась к нам, это все же твой отец… Он не знает и, наверное, ничего не должен знать… – добавила она, стараясь держаться достойно и непринужденно, во что бы то ни стало скрыть растерянность.

 – Ни за что на свете! – проговорила девушка. – Я не потерплю никакого вмешательства! В случае чего, откажусь, да, да! И знаешь что, мама, – чувствуя, как тяжело матери, сказала она, – иди, дорогая, домой, займись музыкой. Сама видишь, нам не о чем даже говорить. Я ушла, отвернулась от вас, потому что вы с ними. Да, да. Потому что у вас другие взгляды на жизнь, другой образ мыслей, другие – и это хуже всего – интересы… Не удивляйся, мама, – это правда. Вы поддерживаете фашистов…

 – Твои ноги, господи! – приглушенным голосом воскликнула мать, хватаясь руками за голову. – В каком они виде – неухоженные, в этих уродливых туфлях!

Твои прекрасные ноги, ноги балерины. Теперь даже трудно представить, да, да, невозможно представить, что они могут ходить по паркету! Господи, им никакие туфли не будут впору! Разве что лапти…

Она закрыла ладонями рот. Однако тут же отняла их и воскликнула:

 – Покажи руки! – И, подойдя к девушке, приподняла ее руки, стараясь разглядеть их. – Да, от этого молено прийти в ужас. Твои пальцы! Сейчас они похожи на деревяшки, – проговорила она, на этот раз сдержанно. – Как ты сможешь теперь дотронуться ими до клавиш? – И отпустила руки дочери. – Ну что не, Лилиана, слова, которые ты только что произнесла… возможно… Но ведь ты разрушила все, что было в тебе утонченного и привлекательного. Я уже не говорю, девочка, об этой неопрятной прическе, о цвете лица, но твои руки, твои ноги… Никакое чудо теперь не вернет им прежней привлекательности. Ни сам бог, ни твоя революция…

 – Ох, мама! – Лилиана сбросила с ног тюремные шлепанцы и повалилась на койку. – Ты сама не знаешь, как забавно выглядят твои сетования – впору смеяться, ей–богу! Только у меня нет сил. А теперь вытри, пожалуйста, слезы, опусти вуаль – короче, стань прежней госпожой Дангэт–Ковальской. Прими свой обычный вид: так ты выглядишь куда внушительнее, и мне легче будет высказаться до конца. Ну вот… Послушай же меня, мама.

Она негромко, коротко, как будто про себя, рассмеялась и окинула мать снисходительным взглядом.

 – Я постараюсь пощадить тебя и потому скажу не так уж много. Впрочем, в этом нет особого смысла… Итак, мои ноги, ноги балерины, раз зашла о них речь.. Я, например, и сейчас считаю их красивыми, только знаешь когда? Когда их разобьют в кровь арапником! Там, внизу, в подземелье, где пытают арестованных! Меня приводят в чувство, вижу над собой гнусные морды фашистов, слышу их вопросы… Прости меня, но я действительно все это вижу перед глазами. И только об одном мечтаю… Чтобы кто‑то мог посмотреть на меня в эту минуту! Подожди, мама, осталось немного! – торопливо проговорила Лилиана, желая все‑таки высказаться до конца. – Мои руки, пальцы, похожие на деревяшки, маникюр?.. – Она на секунду задумалась, словно решая, стоит ли говорить дальше. – Я боюсь продолжать, потому что не знаю еще, смогу ли устоять, выдержу ли, когда придет черед… Иглы! Нет, я не выдумываю: мои товарищи испытали это на себе. Да, да, под ногти загоняют иглы, чтобы сломить человека, заставить отказаться от себя. Получить сведения о ком‑то, о человеке, которого никак не могут поймать… И достаточно одного только слова, одного беглого взгляда… Но я боюсь, что… Ну вот, а теперь уходи, мама. Отправляйся домой, пока еще держишься твердо. Поскорее опускай на лицо вуаль! Вот–вот, вуаль! И никаких слез! Умоляю тебя… Эй, слуга закона, где ты там? – собрав последние силы, крикнула она. – Проводи до выхода госпожу Дангэт–Ковальскую! Держись, мама! Не ударь лицом в грязь перед этой скотиной! Выше голову, вот так! Браво, госпожа Эльвира! – Напряжение показалось ей хуже самой страшной пытки. Чтобы не закричать на весь коридор, она укрылась с головой одеялом.

«Илона»… Елена Болдуре… Это одна и та же женщина. Неужели когда‑то, не отдавая себе отчета, она могла перед этим хамом… Но что с нею, с Илоной? Что знает и чего не знает о ней Кыржэ? И почему он решил привести сюда мать? Каким чудом она сумела его уговорить?

Он перехватил жест. Когда она сорвала с головы одеяло! Неужели этого было достаточно? Ну, а Дан… Почему он так настойчиво расспрашивал? Быть может, без всякого умысла, не стоит в чем‑то винить его! А что если ради любви? Нет, ни за что! Нужно немедленно сообщить о подозрениях Кыржэ на волю, товарищам по группе. И передать не только через Дана, но и через маму!

Она сорвалась с койки, подбежала к двери, хотя дверь, конечно, была крепко заперта.

 – Мама, мамочка! – в отчаянии крикнула она, стуча кулаком по двери, – Приди ко мне завтра, мама! И принеси, пожалуйста, туфли – теперь я всегда буду беречь ноги! Ты слышишь меня, мама?

Но кто мог слышать ее?

XVIII

Елена Болдуре, Илона, мадьярка.

Прошло много времени с тех пор, как по вине «добровольца» Антонюка пришлось отменить инструктаж, который она должна была проводить. Однако та ночь крепко засела с памяти Илоны. Прежде всего потому, что, собираясь покинуть конспиративную квартиру, она столкнулась на пороге с ним… человеком, приговоренным без суда к смертной казни. Приговор был вынесен в его отсутствие, хотя они уже капали на его след, ухватившись за тоненькую нить. Арест был неизбежен, если б только вместо него не пошел в тюрьму, – случайно или намеренно, трудно сказать, – другой человек, тем самым спасший приговоренного к смертной казни, отведший сыщиков от того, чье имя давно уже стало легендой.

За его поимку или уничтожение фашисты назначили крупное вознаграждение, сколотили особую группу самых опытных сыщиков и жандармов. Десятки и десятки лазутчиков, отъявленных негодяев и головорезов, рыскали по городам и селам, готовые в любую минуту схватить его, сразить насмерть.

Если б еще он был пониже ростом, но нет – отличаясь видной, крупной фигурой, он так и бросался в глаза каждому. К каким только ухищрениям не приходилось ему прибегать, чтоб изменить внешность! К тому же еще этот нос, словно перебитый в схватке на ринге!

Просто чудо, что, столкнувшись с ним на пороге, она вовремя успела вытолкать его в спину, поскольку почти сразу же после их ухода – об этом она узнала позже – дом окружила свора полицейских! Потом появились и патрули со своими тренированными овчарками, они освещали фонариками лица прохожих, проверяли документы, обыскивали…

Неужели его все‑таки поймали той ночью, о чем веко ре стали трубить по радио и в газетах? Не хотелось верить. Скорее слух распускался для того, чтоб ослабить борьбу против оккупантов…

Он, как и обычно, был в хорошем настроении.

 – Их дело близится к концу, – на прощанье услышала от него Илона. – Скоро засверкают пятки. Но все равно не сидят сложа руки в ожидании, когда подадут к лестнице золотую карету. Тем более стальную… Та. легко, проклятые, не сдаются. Любыми путями стараются истребить самых крепких, стойких борцов. И для того, чтобы развернуть эту резню под занавес, стараются раздобыть любые сведения, хотя бы имена и мелкие подробности. Поэтому… Нужно твердо помнить: никаких потерь! Что же касается тебя, то ты уже знаешь: ждет новое задание.

Он исчез за первым перекрестком, и больше Илона его не видела. Взамен из Кишинева пришла строгая инструкция, требующая самого жесткого отбора людей. Руководить группами теперь могли только те, кто находился в глубоком подполье. Их следовало к тому же строго изолировать от любой мало–мальски ненадежной личности – таких вообще нужно отстранить от дел, ни в коем случае не доверяя секретных заданий. Все эти меры приказано соблюдать до тех пор, пока не будут разоблачены вражеские лазутчики, сумевшие пробраться в подполье.

Илона прекрасно понимала, что ее новое задание также связано с этой директивой. И только одного не сказал Зуграву: миссия будет крайне опасной, почти – она знала об этом – без шансов на спасение. В ее жизни наступал решающий, до сей поры казавшийся не слишком реальным час. Как бы там ни было, но ей не приходилось еще принимать всерьез мысль о возможной гибели – она казалась невероятной, противоречащей здравому смыслу. И может быть, именно поэтому она внезапно ощутила совсем другое, необыкновенно сильное желание: она должна стать матерью!

«Инструкторша из Кишинева», как называли ее ребята из группы, старалась держаться храбро, к тому же незаметно подбадривала товарищей. Ей было предоставлено право – и она пользовалась им – оказывать или не оказывать доверие людям. На какой базе? Более всего на интуиции. Без каких‑то доказательств, фактов и свидетельств. Единственными основаниями, единственными средствами, бывшими, как говорят, у нее под руками для того, чтобы объявить человека честным или трусом, благородным или подлым, оставались только чувство, инстинкт.

Да, нужно было посмотреть человеку в глаза и тут же решить, каков он, суметь отличить храбрость от наглости, трусость от застенчивости, скромность от ограниченности… Ничего иного не оставалось – микроскопов, лабораторий, психиатрических кабинетов у нее в распоряжении не было. Нужно было принимать решения на ходу, определять судьбу человека за короткую, в несколько минут, встречу.

Но если смотришь на него в темноте, в полумраке – этого требуют законы конспирации, – если все, чем располагаешь, – только голос, да и то, как правило, приглушенный до шепота? Ты можешь ухватить дыхание человека, торопливое или затаенное, отметить тембр, модуляции голоса. Большая удача, если каким‑то чудом заставишь его рассмеяться… О да, смех, даже если звучит в тишине, часто заменяет человеку паспорт, значит порой куда больше, чем анкета, заполненная в отделе кадров… Но, к сожалению, большинство людей ты можешь вообще никогда не увидеть и не услышать.

Белое и черное. Только два цвета. Право выбора лежит на ней. И она выбирала, основываясь только на одном: чтоб не пострадало дело. По этому принципу ока оценивала не только других, но и себя.

Волох, например, до самоотверженности преданный человек, дело коммунистической партии для него не только святыня, но и призвание, даже если он и совершил ряд ошибок. К тому же еще это горькое, несчастливое совпадение: арест ведущих членов группы, в то время как сам он остался на свободе. По–видимому, шпики не брали его намеренно, чтоб вызвать подозрения у подпольщиков… Дело с бывшей лицеисткой, правда, несколько иного плана. Во–первых, зачем она привела с собой непроверенного типа? А налет полиции, сигуранцы, – неужели и тут только печальное совпадение?

Девушке по вкусу рискованные приключения, отсюда и ее тяга к подпольщикам…

А чем дышит кавалер взбалмошной девчонки, Дан Фурникэ?..

Случай в самом деле запутанный. Волох, конечно, кристально чистый человек, однако ошибаться может и такой – кто из нас не лишен слабостей и недостатков? Кто знает, какие ловушки расставлены вокруг Волоха, где и когда затянется на нем петля? И не только на нем, но и на всех работающих в группе!

Теперь предстоит новое задание, и она с нетерпением ждала, когда же наконец все начнется. Насколько известно, миссия непосредственно связана с фронтом. Скоро ли можно будет отправляться? Сколько уже времени пропало в ожидании? Впрочем, Илона не замечала, как оно бежит, занималась созданием боевых отрядов, в том числе и группой, руководимой Волохом.

Вновь появился Зуграву. Большую часть работы он взял на себя.

Выглядел Зигу словно бы по–прежнему. Почти не изменилась внешность, разве только перестал сутулиться, , держался прямо. И все же он был другим… Чувствовалось долгое отсутствие. Теперь он снова ходил в штатском. Блуза с большими карманами, заменяющая пальто в холодные дни, на голове берет, очень удобный в том смысле, что в любую минуту можно снять и положить в карман. Легкие ботинки… И все же стоит только посмотреть на него – и сразу узнаешь солдата, побывавшего в боях, на фронте.

Возможно, причина в напористой, упругой походке, напоминающей строевой шаг? Во всяком случае движения его стали более решительными, манера говорить – увереннее, весомее… Чего там, с завистью думала Илона, Зуграву вернулся более искушенным, более предприимчивым, более опытным, по–военному целеустремленным. Прошел соответствующую школу. Наблюдая за ним, она видела: слушая человека, он схватывал не только смысл сказанного, но и что‑то более глубокое, важное. Не оставалось сомнений: когда Зигу развернется, приложит к делу руки, то захватит ими все разветвления подполья, устремит на борьбу.

Так вскоре и получилось. Однако теперь места для Илоны не нашлось. Зуграву освободил ее от всех дел, даже от встреч со связными.

Она ждала нового задания. И в какой‑то степени была одинока. А военные сводки меж тем поступали четкие и определенные: с приходом весны бои стали более ожесточенными, советская армия громила врага, все упорнее продвигаясь на запад и на юг. На юг – это значило к Молдавии. Порою, когда становилось особенно тоскливо, Илона сравнивала себя с веткой, срезанной с дерева и отброшенной от него подальше…

«Глупости! Слабость, вызванная бездельем», – принималась бичевать себя Илона.

Приход весны ощущался только в часы, когда можно было позволить себе выйти из строго засекреченной квартиры, находившейся в нижней окраине города, где проходила линия железной дороги, теснились пакгаузы и протекала река, к тому времени года заполнявшаяся водой, порой даже бурлившая. Все, что расстилалось перед глазами, казалось в эти часы как бы увиденным впервые, до того били по сердцу и возня птиц, строящих гнезда, и трепетание бабочки над молодой травой, и цветение дикого цикория…

Она пробиралась узкими тропинками, затененными с обеих сторон влажными, с облупленной штукатуркой стенами. Кривые лачуги, тесно жавшиеся одна к другой, с дымящимися печными трубами, были похожи на домики, какие рисуют дети.

Все, что расстилалось перед глазами, казалось Илоне живописным и поэтичным, она стала даже слишком часто употреблять уменьшительные слова: лавочка, старушка, детишки… Малыши с наступлением первых теплых дней уже бегали по улицам в коротких рубашонках. Вовсю щебетали птицы, жужжали пчелы, но все слышнее становился и гул самолетов.

Людям часто приходилось прятаться в погребах, жаться к стенам домов и заборам. Пришла весна сорок четвертого года, и город был в курсе событий: наши успешно продвигались вперед, гнали с родной земли оккупантов. Доходили вести об антифашистской борьбе в Югославии, Польше, Франции… Поговаривали об открытии второго фронта.

Кому‑то удалось рассмотреть опознавательные знаки на одном из самолетов… Он был английский!

Из укрытий выходили старухи, держащие за руки внуков, матери с грудными младенцами. Новость стала быстро распространяться: «Открылся второй фронт!»

«Открылся!» Но город потрясали взрывы, он утопал в крови: сотни лачуг были сровнены с землей. Их жителям никогда уже не придется встречать вернувшихся.

Ошиблись целью летчики? Или же несчастная окраина стала жертвой налета только потому, что находилась по соседству с товарной станцией?

Нетерпение Илоны все нарастало: когда же наконец наступит час тому самому заданию, о котором говорил Зуграву? И не только поэтому… В одну из встреч с Зигу, ставших, к слову, крайне редкими, узнав, что ей по-прежнему следует ждать и что к другой работе ее уже не допустят, она внезапно высказала сожаление о том... что у нее нет ребенка. Слова вырвались сами собой, она ни за что бы не поверила, что способна прямо говорить об этом.

Он улыбнулся, сначала снисходительно, затем, увидев, как она взволнована, чуть сердечнее.

 – Но как тогда задание? Если бы…

 – Вот именно: если бы! Хотя бы осталось что‑нибудь после меня!

 – Что это на тебя нашло? – далее и теперь не понял он, хотя и старался, по обыкновению, уловить смысл, скрывавшийся за словами. – Остается борьба, разве этого мало? Если придется прыгать с парашютом? И не на нашей территории, а на занятой… – высказал он предположение, которое тут же и подтвердил: – Если схватят молодчики в коричневых рубашках?

 – Остается борьба. И победа все равно будет за нами, – мечтательно проговорила Илона. – За нами, это не подлежит сомнению¹! Что правда, то правда: в наших рядах не место беременным. Что‑то не слыхать, чтобы подпольщики говорили о сосках и пеленках.

 – Ты, кажется, не замужем, – продолжал он. – Старая дева, что ли… Другие в твои годы давно уже обзаводятся семьями. Это понятно: если завидуешь им, значит, нужно и тебе, как говорится, бороться на два фронта… Ясно? Добивайся победы, только в этом случае от многого придется отказаться.

 – Я буду бороться за двоих! – произнесла она.

«Боевое задание и… будущая мать… – У Зуграву на все была своя точка зрения, – Заговорила женщина: сейчас ей тяжело, не у дел, не может дождаться времени, когда ринется в бой. Вот и прорвалось наружу. Хм, бороться не за двоих, а вдвоем. Скорее всего, с Волохом. Именно ему, бежавшему из тюрьмы, следует исчезнуть из поля зрения врагов. Сейчас, конечно, он снова на заметке у шпиков. В свое время станешь и матерью. Скоро, очень скоро встретишь среди гор, в маленьком венгерском селе, свой медовый месяц!»

 – Тебя назвали таким красивым именем, Илона.

 – Да, красивым, только… Ты помнишь сороковой? Освобождение Бессарабии?

 – Разве можно забыть двадцать восьмое июня!

 – Я вернулась домой, а они, бедные…

 – Кто «они»? – не понял Зуграву.

 – Все это не так просто, Зигу, – проговорила она. – Что поделаешь: мучаются под режимом Хорти. В то время как я…

 – Ты борешься с его кровным братом – Антонеску. С Гитлером тоже. Если тебя пошлют к ним, то не с пустыми руками.

 – Не понимаю: о чем ты, Зигу? – От волнения у нее дрогнул голос. – Как это: пошлют? Ты смеешься надо мной?

 – Повторяю: если пошлют, то не с пустыми руками. Советский Союз – самая щедрая сила в мире! Ясно, дорогая мадьярка?

Она на мгновение закрыла глаза.

 – Значит, ты «за»? Что и требовалось знать. Остальное… в свое время.