Текст книги "Надежный человек"

Автор книги: Самсон Шляху

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Он медленно прошел в угол, снял с гвоздя куртку, деловито натянул ее на плечи, стараясь не смотреть на Антонюка, который меж тем не сводил с него глаз.

 – Ну ладно, пойду. Займусь делом… пока наступит день, – отвернулся «доброволец».

 – Иди, парень, иди, делай, что сказано. Иначе попадет от Агаке, – посоветовал Кику. – Не то что потеряешь доверие, – станет придираться: почему откладываешь? Наш Агаке в последнее время сделался… как бы тебе сказать, – он стал искать подходящее слово, – как будто вторым ответственным. Даже сумел вытеснить плутоньера из кладовки! Подними самый большой бочонок – там, у стены, и найдешь все, что нужно. Успеха в работе! Я должен поговорить кое с кем, по тому же вопросу… Скажи, парень, ты видишься хоть изредка с Бабочкой? – И сам же ответил, поскольку тот сделал вид, что не расслышал: – Как видно, не очень часто?

Настаивать на ответе ему почему‑то не хотелось.

Поднявшись по ступенькам и оказавшись на улице, он побрел куда глаза глядят. Пока не свалит усталость.

XII

Но как тут можно было ощутить усталость, если в голове бешено завертелись мысли! Как бы там ни было, он не мог распутать «дело Бабочки» – оно оказалось слишком сложным и туманным для него. Тем более что ему неоткуда было знать о таком «совпадении»: выйдя из пекарни и сделав всего несколько шагов по улице, Лилиана столкнулась лицом к лицу с Дэнуцем, тем самым, что подрабатывал в «Полиции нравов».

 – Я уже давненько поджидаю тебя, подрывной элемент, состоящий на подозрении у одних и преданный бойкоту другими… И все равно влюбленная в своих… не знаю только точного количества этих счастливцев! – обратился он к девушке приятным, хорошо поставленным баском. Потом дотронулся до ее руки: – До чего же ты пропахла свежим, только что из печи хлебом! Так и хочется откусить! Хоть бы пообещала: в случае крайней нужды…

 – Подожди, подожди, – она тщетно пыталась отнять руку, к которой он тянулся губами. Нельзя было сказать, что встреча обрадовала ее. – Почему тебе пришло в голову искать меня возле пекарни?

 – Дорогая моя, для студента–юриста, пусть даже бывшего и все ж наделенного неоспоримыми способностями в области криминалистики… – Он заглянул ей в глаза, пытаясь уяснить, стоит ли договаривать до конца. Его привела в замешательство неожиданная резкость, с какой Лилиана пыталась вырвать свою руку из его. – Но даже и без этой склонности… Ты разбудила во мне инстинкт животного, сделала гончей собакой, потому я и схватываю все ноздрями. Даже с закрытыми глазами сумел бы тебя найти. В любом месте и в любое время… Посмотри на меня, скорее, – интригующе договорил он, – попробую читать мысли по глазам…

 – Ты должен знать, что этот парень очень дорог мне, – сказала она. – Я даже сказала, что люблю его, и ни капли не покривила душой.

 – Ну что же… Если это так, значит, он будет дорог и мне, – очень спокойно проговорил он. – Я ведь знаю, Лили, – каким бы ограниченным не был его кругозор – как у любого человека, занимающегося физическим трудом, – в твоих глазах это не помеха, наоборот. Господи, что тут скажешь? Одним словом – принимаю соперника!

 – Это не совсем так, Дан. – Лилиана слушала его рассеянно, без прежней заинтересованности. – Хотелось бы, чтоб ты до конца понял меня, но не знаю, смогу ли как следует объяснить. Я отняла руку, когда ты хотел поцеловать ее, потому что совсем еще недавно ее целовал он. И не только это, – она дала понять, что он не должен возражать. – Я даже попросила его… Позвала к себе, чтоб остался… заночевал у меня… И что же он сделал? Отказался! Отказался как раз потому, что любит меня.

 – Я понимаю его. Насколько, разумеется, позволяет воспитание, приличия… И упаси боже, не собираюсь, наподобие благородного рыцаря, уступать дорогу. Надеюсь, что и ты не потребуешь этого от меня. Просто потому, что какие‑то права дал и мне… хотя бы долгий стаж влюбленности! – Под конец он попытался свести свои слова к шутке.

 – Нет, требовать я не буду, – по–прежнему сдержанно сказала она. – И все же хочу попросить: не провожай меня домой, Дан! Не потому, нет, что может встретиться он, хотя это и не исключено: хочу оставаться перед ним чистой! Не изменять даже в мыслях! Не подумай только… что он сам упоминал о тебе и что это… обязательно должно привести к плохому. Дело в другом… Не в жалости, нет. Скорее что‑то противоположное. Хотя пока еще не могу с полной определенностью назвать каким‑то точным словом это «что‑то». Ну вот, а теперь давай просто погуляем по улице. Если будешь настаивать, то и завтра пойдем гулять по улицам. Обещай, что дашь мне время…

 – Обещаю, дорогая, охотно, – искренне заверил он. – Ничего большего, договорились… И все же одно крайне удивило, даже потрясло меня – зачем сразу видеть во мне какого‑то волокиту, предполагать, что я начну ревновать, враждовать с соперником? – Он резко, почти на полуслове замолчал, смутившись оттого, что вынужден говорить банальные вещи. Потом решил все же продолжать: – Мне тоже хочется предупредить тебя: я остро чувствую жестокость, Лилиана. Неважно, не важно, победа или мучения ждут нас, – в любом случае никому не позволено топтать наше человеческое достоинство. Со всеми моими недостатками – у кого их не бывает? – я вместе с тем не допускаю… не могу позволить себе согласиться с нынешним режимом! Ты должна помнить об этом всегда. Я не только в теории, но и на деле доказал… – последние слова он произнес шепотом.

 – Он вспомнил и Василе Антонюка, – снова сказала Лилиана, по–видимому все еще оставаясь под впечатлением разговора с Илие. – Спросил: этого «добровольца» ты тоже любишь?

 – И получил утвердительный ответ?

 – А как еще я могла ответить? Хотя после освобождения из тюрьмы он даже не показывается на глаза. И не потому, что я этого хочу. Бойкотирует, наглец! – Она остановилась, охваченная какими‑то мыслями, затем, поймав на себе беспокойный взгляд Дана, пошла дальше. – Но чего я и сама не могу понять, так это что и его, Василе, я тоже нисколько не обманывала… Господи, какую чепуху я болтаю! Иногда начинаю думать, не испорченная ли я женщина из тех, что…

Они уже были возле дома, и заметив, что Фурникэ собирается открыть калитку, Лилиана воскликнула:

 – Нет, нет, дорогой, мы, кажется, договорились! Можем погулять еще, если хочешь. Если нет, разойдемся без обиды…

 – Конечно, давай погуляем! – согласился он, слегка обнимая ее за талию.

И повел в темноту, в сторону от дома.

 – Как мне хотелось вовлечь его в нашу группу! – вновь заговорила она, теперь уже спокойным тоном, – Тем более что ходил разукрашенный всеми этими ремнями, значками, щеголял солдатским поясом. На войну, и никаких! С кем бы ни воевать, лишь бы воевать. Потом узнал, что я немного знаю немецкий язык, и начал приставать: научи хоть чему‑нибудь! Станем шпионами, в пользу русских или тех же немцев… – Она неслышно рассмеялась. – Держит под руку, а шагает все равно строевым шагом. Вместо того чтоб шептать на ухо о любви, о чувствах, болтает чепуху из газет… А я даже не знаю, что отвечать, – готов совершить любую глупость, все, что угодно. И в то же время – рабочий, гнет спину в мастерских. Невиданный случай! Меня, конечно, задело: подцеплю не где‑нибудь, а гут же, у ворот мастерских! И что ты думаешь? В первый же вечер, разгуливая со мной в обнимку, послушно стал рисовать на стенах домов серп и молот. Потом говорит: зачем эти самодельные рисунки, если из‑под развалин типографии можно достать печатный станок? Да… Жаль только, что в глазах Илоны…

 – Да, да, – стал поддакивать он с каким‑то подчеркнуто отсутствующим, рассеянным видом. – Так что ты начала говорить про Илону?

 – Никто на нас не обращал внимания – влюбленные как влюбленные, обнимаемся, даже целуемся…^ заговорила она, мгновенно переменив тему. – Потом вошел во вкус, чуть что, сам лезет с объятиями и поцелуями. И… знаешь что? Должна сказать честно: это не было мне противно. Вот и не могу теперь понять: почему не показывается, осел? В особенности если учесть, что вышел на свободу только благодаря мне… Конечно, тебе, но он ведь этого не знает.

 – Так вот, если уж зашла об этом речь… – еле слышно проговорил Дан. Осторожно держа девушку за руку, он вел ее по темным, окутанным мглою улочкам. – О том, что Антонюк не показывается на глаза, хотя ты хотела бы его видеть… Тут уж я ничем не могу помочь. Просьбу насчет освобождения, сама знаешь, выполнял, хотя и подвергался куда большей опасности, чем ты думаешь. Он и в самом деле задиристый парень, первый лезет в драку… – Он помедлил. – Не знаю, как ты намерена поступать дальше, и все же не трудно понять: по–моему, он никогда и не покажется. В лучшем случае ты услышишь о нем… – Он стремительно огляделся вокруг. – Не столько даже о нем самом, сколько о его поступках. Хотя вполне может быть, что о них вообще никто никогда не узнает. Ни ты, ни другие…

 – Вчера бедный Кику опять ходил под окном, – влезанпо сказала она, как будто заполняя пробел в потоке признаний. – Но пока успела убавить фитиль на лампе, исчез.

 – Прости, но я должен кое‑что тебе сказать, – настойчиво проговорил Фурникэ, – по поводу твоих личных дел, хотя ты, конечно, не обязана отчитываться передо мной. Я никогда и не требовал этого… Хочу обьяснить, почему оказался возле пекарни: предполагал, что встречу тебя. Хочу посоветовать: как можно скорей бросай комнату, которую снимаешь, и возвращайся домой к родителям.

 – Почему, Дэнуц? – Она остановилась и посмотрела на него: вид у парня был самый решительный. – Признавайся, что сморозил глупость, просто из‑за плохого на – строения! Признаешься?

 – Нет, дорогая, на этот раз не признаюсь. Считай, что с тобой говорит юрист… Более того: и дома, у родителей ты не должна ни с кем встречаться. Даже со мной. Теперь, надеюсь, поняла?

Снова оказавшись поблизости от дома, он резко повернул назад и, по–прежнему держа ее под руку, быстро направился в обратную сторону.

 – Я просто хочу, чтоб ты наконец поняла, как обстоят дела, отнюдь не собираясь вмешиваться, поучать тебя, – заметил он. – Уясни же: речь идет не о подозрениях сигуранцы или других следственных органов, включая «Полицию нравов», – он все‑таки не отказал себе в удовольствии подпустить шпильку, – подозревают твои же, твои! В чем ты могла убедиться и не встречаясь со своим пекарем. В конце концов…

 – Совсем недавно меня хвалили за «Стакан чая плюс танцы»! – совсем как школьница похвасталась она.

 – Это я знаю.

 – Ничего ты не знаешь!

 – Разве ты сама не рассказывала?.. Помнишь, как радовалась? Восторгалась этим Карлом. И все же тебя предали бойкоту, изолировали, и как раз это попробуют использовать оккупанты. Подумай сама: если скомпрометирована своими, то этим остается только добавить последнюю каплю. Ваш ответственный, будучи очень бдительным, может объявить…

 – Замолчи, ради бога! Мне не нравится, как ты сейчас говоришь! Тем более, что ничего, ровным счетом ничего не знаешь о нем! Не произноси даже его имени, я запрещаю это!

 – На другую реакцию трудно было рассчитывать, – постарался уточнить он. – Дай бог, чтоб я ошибался, – ты лучше меня знаешь оборотную сторону борьбы. Зато мне хорошо известен фасад… известно, чего можно от них ожидать… Кроме того… я люблю тебя, поэтому не будем питать пустых иллюзий… Да, да, тебя любит «тин из полиции»! Он‑то знает, как низко пали нравы! Смотри, чтоб завтра и тебя не объявили… Частично это уже произошло. Подумай лучше о том, что никакие силы в мире теперь не смогут обелить тебя. Хотя сейчас еще можно…

 – Есть человек, который сделает это! Который все может! – ожесточенно проговорила Лилиана. – Он не позволит…

 – Да, есть. Только где он?

 – Найду! Так я сказала и Кику…

 – И что же ответил твой Кику? – слишком нетерпеливо, как показалось ей, спросил Дан.

 – Почему тебя интересует его ответ? – более нетерпимо, чем самой бы хотелось, проговорила она. В это мгновение ей казалось, что она способна совершить какое угодно злое дело. – И с каких это пор он стал и для тебя «Кику»? Разве я знакомила тебя с ним?

 – Именно ты, – ответил он с каким‑то удивительным спокойствием. – «Я даже сказала об этом и Кику». Кто же, если не ты, так часто употребляет эти слова? Откуда ж еще мог я слышать его имя? От них, что ли? Неужели ты считаешь этого пекаря знаменитостью или настолько загадочной личностью, что даже нельзя произносить вслух его имя? Какие‑нибудь сержанты, уличные патрули отлично знают его. В особенности они…

Темноту внезапно рассекли изломанные зигзаги молнии. Вслед за первой вспышкой последовали другие, затем оглушительно ударил гром, прокатившийся несколькими волнами: сначала – просто глухой, басовитый, потом все более и более гулкий. Лилиана посмотрела на Дана – в какую‑то минуту вспышка молнии осветила его с ног до головы: лицо у парня было болезненно бледным, глаза утопали в глубоких черных тенях, и эти тени, в которых не видно было глаз, внезапно вызвали у девушки чувство острой жалости. В свете молнии он казался неправдоподобно длинным, с вытянутой головой и заостренными плечами; ожидая новых ударов грома, он согнулся, чтобы прикрыть Лилиану, однако более всего ее поразило выражение лица, фантома из фильмов ужасов, которые она смотрела когда‑то в детстве. Лилиана боялась, но не за Кику, нет – за другого. Хоть бы уж Дэнуц не обронил где‑либо имя Томы Улму.

Этот человек – великая ее тайна. Он всегда жил в ней, всегда, как живой, стоял перед глазами. И теперь нужно только найти его, рассказать о своем горе. Даже Дэнуц и тот посоветовал ей попросить у кого‑нибудь помощи. Правда, он самым прямым образом заинтересован в том, чтобы все у нее было хорошо, – как‑никак любит ее.

 – Вот как складывается, Лили… У тебя – с твоими, у меня – с моими… Потом в конце концов и те и другие станут для нас общими. Видишь, как далеко я зашел: тогда станут общими… и подозрения! Короче говоря, – он снова заговорил серьезным, категоричным тоном, – пока тебя не объявили осведомительницей или завербованной гестапо, пока «не поймали на горячем» – со всякими свидетелями, очными ставками… Пока не арестовали – они могут прибегнуть и к такой мере, и арест этот пройдет незамеченным, потому что сейчас ты никому не нужна…

 – Прошу тебя: немедленно прекрати! – Она даже возмущенно топнула ногой по тротуару.

 – …они будут рассчитывать на то, что вытянут у тебя хоть что‑либо насчет прежней работы и связей, – упорно продолжал он. – Нужно еще добавить: пока не арестовали и меня, что было бы намного страшнее. Исчезни завтра же из этой своей комнаты. Еще лучше – сегодня. Вернись домой, поцелуй руку отцу с матерью. Одним словом, исчезни. Только так ты разрушишь подозрения в твой адрес. Забывать о том, что было, тебе не обязательно – обязательно, чтоб забыли тебя. И те и другие. Поняла, девочка, чего требует от тебя «тип из полиции»? Никаких контактов с подпольным центром, вообще ни с кем. Кроме одного человека… Назвать его по имени? Наверно, не стоит, однако нас никто не слышит, и неизвестно, когда еще представится возможность поговорить с глазу на глаз. Найди, в самом деле, того, о ком ты мечтаешь, о ком сейчас говорила.

Внезапно откуда ни возьмись – без молний, без урчания грома – на землю посыпался дождь, словно где‑то ударили в сотню тамбуринов. Он обрушился на запоздавшую парочку не потоком капель, а сплошной стеной воды, и им пришлось броситься под защиту крыши… Дождь. Первый в нынешнюю весну, он счищал с города накипь зимы, омывал тротуары и оконные стекла, освежал воздух, кропил деревья и молодые побеги травы, унося в долины и сбрасывая в русло Быка мутные потоки воды.

Как хотелось сейчас Лилиане хотя бы на несколько минут сбросить с ног туфли на высоких каблуках и побежать босиком по воде! Теперь это можно было бы сделать, не боясь материнского наказания – мать всегда тряслась над ней, в особенности часто напоминая о том, чтоб берегла ноги… Красивые, изящные и все же… никогда не знавшие счастья прикосновения к земле, к прокладным дождевым струям.

Дэнуц, как всегда внимательный и предупредительный, заслонял от дождя, и сполохи молний больше не искажали лица парня.

Она незаметно, снизу вверх, разглядывала его. «Ничего не скажешь – настоящий мужчина». Хотя как банально звучит это выражение: «настоящий мужчина». Л между тем сколько раз она издевалась над ним, над его поповскими косичками, развевающимися на ветру. Пилила за то, что и разговаривает еле слышным голосом, и слишком жеманно держится! Не переносила даже вечную улыбку на губах, считая ее слащавой. А подчеркнутая вежливость? Это же наилучший способ унизить другого… Короче говоря, она порядком отравляла ему жизнь… Несовременный человек, осколок прошлого. Хотя в глубине души вынуждена была признать, что эго ей нравится в нем. В других – нет, но ему подходило, в общем и целом он был славный парень…

И все же она, как всегда, склонна была поступать по–своему и только по–своему, неважно, что частенько при этом принимала черное за белое и белое за черное; поэтому не желала следовать его указаниям, даже не до конца верила его словам. Назло ему – да, да, назло – к родителям она не вернется. И никогда больше не заикнется насчет Томы Улму… Даже не потому, что не любит Дана, не слишком верит ему. Так ей хочется, вот и все! Пусть примет за чистую монету все, что она сейчас наговорила.

Она посмотрела на парня: он был весь мокрый.

 – Пойдем ко мне. Останешься ночевать! К моим я все равно не собираюсь. И не сердись, не дуйся. Идем – я люблю тебя. Только тебя. По–настоящему – одного тебя… Нет! Нет! Не нужно! Ни в коем случае! Уходи!..

XIII

Илие Кику шагал под дождем насквозь промокший – как будто делать это ему велел какой‑то священный долг. Хотелось, чтоб дождевые струи проникли до костей: он выдержит. Хотя шагал он не разбирая дороги, скорее всего машинально, – так, наверное, шел и сам дождь… Он был огорчен: нечетко, не так, как хотелось бы, работала голова. Мысли путались, трудно было добраться до сути. Однако ему во что бы то ни стало нужно было привести их в порядок.

Он был под впечатлением встречи с Бабочкой и теперь должен принять какое‑то решение. Какая жестокая, горькая у нее судьба! Как помочь ей, сделать что‑то хорошее? Не давали покоя и мысли насчет Василе Антонюка, парня, прошедшего ученичество в механических мастерских, к тому же наделенного храбростью, качеством, более всего близким и понятным Илие.

Уже на второй день после освобождения, когда парня привели в пекарню, избитого, в синяках и ссадинах, он потребовал, чтоб ему поручили – сейчас же, сию минуту – любое, самое опасное задание, только чтоб настоящее, не какую‑нибудь чепуху. Жажда мести так п кипела в нем. Что это, в самом деле, за подпольная борьба, если никаких бомб, никакого динамита или тротила, хотя бы, на худой конец, гранат? Пусть ему поручат поджечь склад с боеприпасами. На это хватит и одной искры от кресала… Или, может, он не верит ему? Василе схватил пекаря за руку.

 – Тогда пойдем со мной, прямо сейчас!

Они вышли за пустыри, безмолвно поднялись на холм, и, когда снова стали спускаться по противоположному склону, Антонюк подбежал к телеграфному столбу и обхвзтил его руками.

 – Видишь этот столб? – Он смерил столб глазами, от низа до верхушки. – Жаль только птиц, которые живут на проводах, не то бы…

 – Что – не то бы? Клещи, которыми перекусывают проволоку, я уже отдал другим.

 – Зачем они нужны, клещи? – перебил Василе.

Не успел пекарь ответить, как он собрал в ладонь несколько стеблей сухого бурьяна, быстро стеоел складным ножом немного стружки с основания столба, затем в мгновение ока высек из кресала искру, которая тут же превратилась в легкое пламя.

 – Что ты задумал? – растерянно крикнул Илие. – Совсем тронулся, ей–богу! Кому придет, в голову заниматься этим средь бела дня? Немедленно затопчи огонь!

 – Не пугайся: как раз в дневное время меньше бьет в глаза. Это мне давно известно… Попробуй ты так сделать, ну? – стал подзадоривать он Кику. – Хо–Хо, даже никакого керосина не надо!

Голыми руками он расшевелил кучу подожженного бурьяна, стараясь направить огонек против ветра, и пламя стало на глазах удлиняться, поначалу хилое, затем все более сильное…

 – Можешь уходить, – весело крикнул он пекарю, – ты мне сейчас не нужен. Завтра приведу ребят из мастерской – такой огонь разведем… В общем, можно будет печь картошку…

В какую‑то ночь «доброволец» притащил в пекарню мешок – один бог знает, где он его раздобыл, – в котором был шапирограф! «Будем печатать листовки! – заявил он. – Пишет пусть кто другой – мне это не надо… Мне гранату в руки, взрывчатку, что‑нибудь взрывать, пусть взлетит все на воздух… Железнодорожный состав – вот это да! Хочу бороться в наилучшем стиле… Чтоб получить орден, когда вернутся наши. Хватит водить за нос – давайте дела! На печке сидеть не буду… Тогда уж лучше пробираться на фронт… А как вы думали? Буду держаться за чью‑нибудь юбку? Я теперь поумнел, понимаю, чего стоят дубинки жандармов… Даже если и пошел бы добровольно, то только с одной целью: перейти линию фронта. Все равно наши уже недалеко!»

С большим трудом удалось уговорить его установить в надежном месте станок‑как‑никак с железом знаком, сколько проработал в мастерских! «Пекари и сами могут придумать что‑нибудь подходящее, – после долгих раздумий решил Кику. – Пускай узнают, что у пекаря тоже не пустая голова! Напишу сам, без чьей‑либо помощи… Не слишком большой грамотей? В самый раз, чтоб рассказать о том, что накипело на душе!»

Из‑за этого печатного станка и будущей листовки он совсем потерял сон. Конечно, следовало бы посоветоваться; честно говоря, он даже обязан был сообщить обо всем этом Сыргие Волоху. Как‑никак ответственный группы… Но, с другой стороны, кто может сказать, что взбредет тому в голову? Можно было не сомневаться: услышав о печатном станке, листовках, Волох начнет требовать строжайшей конспирации. Посыплются вопросы: откуда? Где и когда добывали? Чтоб как‑нибудь не оказалось провокацией… Станет выстраивать все тот же ряд: доносчики, провокаторы, осведомители… И так далее. От него, мол, от Кику, требуется только одно: заботиться о пекарне. Передавать хлеб арестованным. Помнить день и ночь: пекарня – это штаб группы. Кон–спи–ра–ция! Но сколько можно прятаться за этими проклятыми печами?

Илие чувствовал, что готов впасть в бешенство, что больше нет сил терпеть. На дождь ему было наплевать, хоть он и промок до последней нитки. «Сколько еще будет прятать меня Сыргие за этими проклятыми печами?»

Небо на востоке начинало светлеть – недалеко утро. Вот появился и первый трамвай, следующий по своему обычному маршруту. Он остановился, однако люди, толпившиеся у остановки, входить почему‑то не торопились. Несколько пассажиров – многие еще протирали глаза – сошли. Стали собираться люди, не намеревавшиеся садиться в трамвай, привыкшие ходить на работу пешком. Неужели несчастный случай, кого‑то раздавило?.. В таком тумане…

Кику подошел к толпе. Люди смотрели куда‑то поверх голов: прикрепленный к электрическому столбу, развевался на ветру флаг. Виднелась надпись, вышитая ярко–желтыми буквами.

 – «Смерть оккупантам!» – по слогам, словно учась грамоте, прочитал кто‑то.

Закурив сигарету, пекарь протиснулся в самую гущу людей. На дороге между тем сгрудились несколько доверху груженных машин, подводы, запряженные быками, – все они заслоняли проезд. Прибавлялось и людей, хотя никто из толпы не собирался что‑либо предпринимать, звать, например, полицию или хотя бы расчищать дорогу транспорту.

 – Куда тут, к черту, взберешься, – проговорил кто-то. – Еще убьет током.

А машины? посмотрите только, как нагружены! – подхватил другой.

 – Нагрузились – дальше некуда, – вздохнула какая-то женщина. – Теперь уже прибыли немцы, бежавшие из‑под Умани. Налетели, будто чума. Что хотят, то и делают: издеваются, грабят.

 – Да, как будто проклятье обрушилось на город…

 – Операция под Корсунь–Шевченковским, – стал объяснять какой‑то человек, чей голос казался словно бы процеженным сквозь шарф, которым было повязано у него горло. – Взяли в окружение десять дивизий!

 – Это все Ватутин их косит, – дыша в кулак, проговорил сухонький старичок. – Может, господь и даст…

 – Господь – на небе, мы же пока еще тут…

 – Ничего, фюрер скоро получит новое оружие, тогда покажет большевикам…

 
Мастер, лесенку подай!
Зумбалай, зумбалай, мастер…
И полезем в божий рай,
Зумбалай, зумбалай, мастер! —
 

начал петь какой‑то парень. Он притворялся пьяным просто для того, чтоб заглушить типа, вспомнившего фюрера.

Кто‑то попросил у Кику прикурить, и пекарь, подняв глаза, вздрогнул: перед ним был Сыргие. В душе шевельнулся легкий испуг, смутный и необъяснимый: как бы ответственный не прочел по лицу все колебания, которым он предавался в эту ночь. Волох, в конце концов, не может о них догадываться.

 – Не думаю, чтоб это было делом твоих рук, – еле слышно бросил Сыргие. – Тогда зачем ты здесь в такое раннее время?

 – Разве уже и на это не имею права? – Пекарю не понравился тон ответственного. – Тогда и у тебя нужно спросить: чего ты здесь ищешь? У тебя же только одно на уме: конспирация! Ради нее всех нас готов обратить хоть в леших! А сам?

 – Не стоит спрашивать…

Кику посмотрел на Волоха: в серых рассветных сумерках видно было, как метались у того глаза – то вверх, где висело пурпурное полотнище, то на лица людей, то на циферблат часов – и все словно бы искали кого‑то, затерянного в толпе.

 – Тебе сейчас нужно стоять у печи, следить за хлебом, ты же бродишь как неприкаянный. По–видимому, что‑то случилось, так вот, хотелось бы все‑таки знать: почему ты здесь?

Тут Кику вспомнил, – чего это вдруг, он и сам не мог понять, – где жила Лилиана, и подумал, что она совсем близко отсюда… Может, как раз на это и намекал Сыргие? Какая глупость, господи! Тем более что…

 – Не беспокойся – хлеб давно в печи, – заверил пекарь. – Просто бессонница, не могу заснуть.

 – Значит, что‑то случилось?

 – Случилось…

 – Ну ладно… Как тебе нравится толпа, собравшаяся вокруг красного знамени? – ответственный переменил тему, а заодно и тон. – По–моему, больше бьет в цель, чем настоящие выстрелы. Хотя относится к другому арсеналу: оружие слова!

Арсеналу… – все еще не мог успокоиться пекарь. – Все равно что дети. Запустили бумажного змея… В тебе самом тоже что‑то осталось от ребенка… Появился ни с того ни с сего… Здесь, где столько людей…

 – Ты, кажется, подал стоящую мысль! – довольно проговорил Сыргие. – Большой красный змей, и на нем – лозунги… Мне кто‑то рассказывал, что в гитлеровской Германии коммунисты выпустили над Берлином целую стаю журавлей с крыльями, выкрашенными красной краской… – Волох отвел пекаря в сторону. – Завтра, кажется, мы должны встретиться – так вот: я не смогу. Перенесем на послезавтра. Скажи, пожалуйста, Гаврилэ поддерживает с тобой связь?

 – Нет, ни разу не выходил на встречу. Когда собиралась вся группа, тоже не пришел. И вообще отказывается от любого задания… Даже не узнает на улице, остерегается, будто мы какие тифозные.

 – Вот как… – задумчиво проговорил ответственный. – Вот, значит, как…

 – У человека семья, дети. Ждут еще одного. Такому только с кумовьями поддерживать отношения: крестины за крестинами. А сам, по–моему, строит из себя великого конспиратора. Хотя что ему таить, этому Гаврилэ?

Он огляделся вокруг. Сыргие молчал, как будто не слышал его, и это слегка тревожило.

 – Может быть, ты в самом деле башковитый и серьезный человек, только мне все равно кажется, если каждый из нас и заползает в свою берлогу, то виной этому как раз то, что ты слишком уж мудришь, – решил высказать наболевшее пекарь. Он ждал, что Сыргие оборвет его, однако тот по–прежнему молчал. – Один возится с весами, чинит примусы ради пользы хозяина, второй якшается с братьями во Христе, третий вообще заделался дипломатом. А цистерны с горючим стоят, как и стояли, целехонькие… Разве не так? Зато меня стараются изолировать от Антонюка, нас обоих – от Бабочки, Бабочку – от Дана. Получается, что из всей группы остался только один честный человек, тот самый, который заменил троих арестованных.

Он понял, что переборщил, хотя сделал это намеренно, чтоб вывести Сыргие из себя.

 – Подумать только, как любуются люди красным флагом! – прошептал Волох, словно не расслышав пекаря, – Как хорошо, аккуратно сделана вышивка! И лозунг, и кайма по краям – до чего здорово!..

 – Здорово, здорово.

 – В самом деле здорово, – машинально повторил Сыргие.

Он снова поднял глаза, даже сделал несколько шагов вперед, чтоб еще раз полюбоваться ровным рядом букв, составляющих призыв. Потом присмотрелся к крюку, которым флаг был прикреплен к столбу. Подобный крюк он совсем недавно видел на верстаке у Гаврилэ.

 – Вот так! – совсем по–детски воскликнул он, затем, поймав на себе недоуменный взгляд пекаря, так же шутливо добавил: – В конце концов окажется, что я выиграл на пари… железный крюк!

 – Нехорошо, что мы стоим на одном месте – с минуты на минуту появятся индюки, – недовольно заметил пекарь. – Значит, завтра не можешь выйти на встречу? Очень хорошо. Я как раз хотел кое‑что сообщить… если так, то потерпи. А флаг вон как развевается!

 – Не беспокойся, – поспешил рассеять его сомнения Волох. – Можешь сердиться – и на меня, и на кого угодно, только не ставь под сомнение наше дело. Слышишь, брат мой, – верь в него до конца! Даже если случится так, что не увидишь результатов, – оно все равно будет жить в тебе. Вот, смотри, красный флаг, скорее даже флажок…

 – Ну ладно, ладно, – пекарь смягчился, хотя решил не подавать виду. – Если сам все время твердишь про оружие слова, то, значит, скоро получишь удовольствие!..

 – Там видно будет, – проговорил Волох, стараясь рассмотреть что‑то поверх головы Илие. – Пока что нужно… смываться. Сначала ты… топай, парень!

 – Только не считай меня всерьез этим своим братом! – даже на прощание подпустил шпильку Илие. – Меня вполне устраивает «товарищ»!

Сыргие и на этот раз не принял всерьез его слов. Так они и разошлись; теперь, даже если бы и захотели найти друг друга, не смогли бы. Илие твердо решил: скорее, прямо сейчас же браться за листовку!

Ну вот, можно возвращаться в пекарню. Однако он и сам не смог бы понять, почему оказался у знакомого дома, у калитки, настежь распахнутой в такое раннее время. Ее даже не нужно было толкать – только легонько поддеть коленом. Пройдя несколько шагов, он очутился у парадного. Но нет, входить не будет. Не имеет права. И внезапно заметил, что в комнате горит лампа. В такой глухой час! Неужели проснулась ни свет ни заря? Или, наоборот, до сих пор не ложилась? Постой, постой, ее ли это окно? Ее! Значит, что‑то случилось – нужно непременно разведать, что именно. До слуха донесся легкий скрип дверей. Потом – громкие голоса… Он приник к стене, прячась в черной тени, которую она отбрасывала.