Текст книги "Ангелина. Проклятая сила (СИ)"

Автор книги: Салма Кальк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Меня привели в обычную спальню, даже не самую холодную, и велели занять одну из кроватей. Дверь заперли на засов снаружи.

А я села на ту кровать и порадовалась, что одна и что никто не помешает мне спать – наконец-то.

4. Полезное знакомство

Я проснулась от того, что кто-то с воплем пробежал мимо меня, ещё и с громким топотом. Подождала немного – вдруг показалось?

Тот же самый кто-то или другой – но он пробежал обратно, и ещё кто-то за ним, а следующий кто-то даже присвистнул. И тут я уже подскочила – потому что ну сколько можно-то, почему даже в отдельной комнате не поспишь?

Подскочила, открыла глаза и ничего не поняла.

Потому что света не зажигали, весь свет – от луны в окно, и тени от оконного переплёта чётко лежали на соседней кровати. Кровать застелена, как и была.

Я осторожно огляделась – все кровати застелены, никого ко мне не подселили, пока я спала. И что это тогда? Повертела головой, не увидела никого. И снова легла, потому что ну мало ли – вдруг кошмар какой приснился?

Но стоило мне закрыть глаза, как вся эта дребедень началась снова. Бегали, швырялись чем-то, и даже говорили, но слова я разбирала отчего-то плохо, это топали громко, а болтали тихо. Почему я сначала и подумала, что это сон.

Решила не шевелиться и не подскакивать, а тихонечко открыть глаза и посмотреть, прикрываясь кромкой натянутого на голову одеяла. Дышать ровно, спокойно, и поймать врасплох тех, кто тут носится – кто бы это ни был. И когда в очередной раз понеслись мимо, затаила дыхание, приготовила руку, молниеносно вытащила её из-под одеяла… чтобы схватить пустоту. И услышать смех, издевательский смех.

Смех-то меня и доконал, я снова подскочила, чтобы теперь уже вломить, по-настоящему вломить. И увидела их.

Пятеро, четыре девочки и мальчишка, мальчишка поменьше, лет десяти, а девочки – плюс-минус как я. Только вот… прозрачные. Сквозь одну виднеется луна, сквозь вторую – тени на стене.

– Что за нахер? – смотрю и не понимаю.

Ну нет у меня приличных слов, вот правда, потому что… потому что.

А эти паразиты ржут – чем-то я их очень насмешила.

– Слышь, Любка, как она нас назвала, – хохочет мальчишка.

– Замолчи, дурень, – прошипела ближайшая ко мне девочка. – Она того, нас одним пальцем прихлопнуть может, и если до сих пор этого не сделала, то потому, что не проснулась ещё до конца, ясно тебе?

Я ничего, совершенно ничего не понимаю и высказываюсь, так сказать, без ограничений – как в домашней жизни, когда не было уже сил эту жизнь спокойно терпеть и никак не комментировать. Ржут все пятеро, хоть и относит их от моей кровати к стенкам, но всё одно ржут.

– Ты осторожней, близко к ней не подходи – она и слова-то какие правильные знает, – мальчишка от хохота только что не пополам складывается.

– Иди-ка сюда да объясни уже, что здесь вообще происходит, и какого чёрта вы мне спать не даёте, – вздыхаю и сажусь на кровати.

– Смотри, сама позвала.

– И что-то от нас хочет.

– И вообще она нас слышит.

– И говорит с нами.

– Это как так получилось?

Мои ночные гости недоумевают, я жду.

– Маруся, ты самая умная, иди объясняй, – говорит мальчишка.

– Отчего я-то? Сам бы объяснил, ты у нас бойкий, – девочка нервно передёргивает плечами.

Я приглядываюсь – она одета в нарядное платье и изящные туфельки, а волосы её красиво заплетены.

– Маруся, объясни мне, пожалуйста, что происходит, – говорю. – Кто вы такие и что здесь делаете.

– Живём мы туточки, – ухмыляется мальчишка. – Я Степан, а ты кто?

Он одет в косоворотку и штаны, тут так все мальчишки одеваются, у них такая форма, а на голове у него такая кепка… мне вспоминается слово «картуз».

– А я Ангелина. Меня сюда закрыли в наказание, я думала, хоть высплюсь, а тут вы.

– Да выспишься ещё, успеешь, – машет рукой ещё одна девочка, с двумя тонкими косичками. – Я Вера.

– Я Варя, – волосы этой девочки окружают голову пышным светлым облаком.

– Я Люба, – девочка в косынке на голове подходит чуть ближе, и я понимаю, что уже видела её.

– Это ты приходила в нашу спальню? Старшая-вторая группа.

Групп девочек четыре – старшая, старшая-вторая, помладше, средняя и младшая. Меня отнесли ещё не к выпускницам, но на предыдущую ступень.

– Там моя кровать. Я любила спать больше всего, и до сих пор прихожу там поспать.

– Иди, пока меня нет, – усмехаюсь. – Заодно попугаешь тех, кто остался.

– С ними неинтересно, они только верещат да пугаются, а ты разговариваешь, лучше уж с тобой, – честно говорит девочка.

Наше знакомство привлекает еще двоих – откуда-то из самого тёмного угла. У одной в руках лампа – обычная керосиновая лампа, только, гм, прозрачная. И свет от неё какой-то такой же.

– Я Нюта. Могу посветить, если темно, – хихикает она.

– Я тоже могу, – у второй девочки в руках подсвечник на три свечи. – Я Туся.

– Вот и познакомились, – киваю. – Рассказывайте давайте.

– Чего тебе рассказывать-то? Сама, поди, всё знаешь, – мальчик Степан пробирается ко мне и садится рядом на кровать. – Скажи, только честно – тебе что, совсем-совсем не страшно?

Я задумалась – страшно ли мне? И понимаю, что – нет, не страшно.

– Я думала, что вижу вас во сне. А когда поняла, что нет, не во сне – то уже вроде бы и привыкла, – пожимаю плечами. – И нет, я ничего не знаю. Я всего десять дней, как сюда попала, а до того у меня была совсем другая жизнь. И я пока совсем не понимаю, как вообще здесь можно жить.

– Можно, если больше негде, – хмыкает девочка с лампой, Нюта. – Если у тебя все умерли, и никого не осталось.

– У меня все умерли и никого не осталось. Только дед с бабкой, но они меня сильно не любят. Дед меня сюда и сдал.

– А некромантов никто не любит, я слышала, – говорит тихо Маруся, девочка, которую назвали самой умной.

– Кого-кого? – не понимаю.

– Таких, как ты, – ухмыляется Степан. – Мы тебя, конечно, тоже не любим, но готовы поговорить, и может, ты нас за это сразу не побьёшь.

– Да я вообще не собираюсь вас бить, вы мне зачем? – не понимаю. – Особенно если расскажете, что вы тут делаете и что вообще происходит в этом дурацком приюте.

– Происходит ровно то же, что и везде, здесь ещё не самое плохое место, я знаю, я ещё в двух была, – сообщила девочка с подсвечником, Туся. – А тут… ну мы просто остались, и всё. Так вышло. А прогнать нас некому.

– Куда прогнать? – я понимаю, что как-то отчаянно туплю, но пока иначе не выходит.

– На ту сторону, – поясняет Маруся. – Ты из тех, кто может это сделать. Но если ты хочешь, чтобы мы что-нибудь тебе рассказали, тебе придётся не развоплощать нас.

– Я не умею никого развоплощать, – говорю честно. – Но готова поговорить. Почему я могу с вами разговаривать?

– Потому, что ты некромант, – серьёзно говорит Маруся.

– И потому, что ты тоже мёртвая, – хохочет Стёпка.

– Чего это я мёртвая? – не понимаю.

Потому что живая я, живая! Мне бывает холодно и голодно, я ощущаю боль – и от розог дедовых тогда, и когда месячные – отдельная проблема в этом месте-времени, да и вообще! Живая я!

– Правда, Стёпка, ты с чего взял-то, что она покойница? – недоумевает Люба.

– А я не говорил, что покойница, я говорил, что мёртвая! Ты сама-то покойница что ли?

Та только вздыхает.

– Расскажи, в чём разница, – прошу Стёпку.

– А я чо, знаю? – говорит он как ни в чём не бывало. – Вижу, ну, да это всякий увидит. Всякий, кто как мы. Девчонки тоже видят, просто помалкивают.

– Да расскажи уже, что ты там видишь, паразит мелкий, – начинаю злиться.

– Ну вот, и этой я тоже мелкий, куда деваться-то, – а он, знай, усмехается, ещё и орехи из кармана достал – такие же призрачные, как он сам, и принялся их грызть, а скорлупу сплёвывать на пол, но она до пола не долетала.

Я слышала, что осенью всё население приюта отправлялось на заготовки – грибов, ягод, орехов. Но щелкать орехи разрешали только на улице, и если находили хоть скорлупочку на полу, то отбирали у всей комнаты.

– Мы видим, что ты не такая, как все другие живые, – терпеливо сказала мне Маруся. – Ты как будто немного такая же, как мы. Такая же девочка, могла бы быть с нами. Но внутри у тебя кто-то совсем другой, не девочка.

– Бабушка, ага, – хмыкаю.

– Чего бабушка-то? – не понимает Стёпка.

– Потому что когда я дома умерла, мне уже было шестьдесят семь лет.

– Сколько-сколько? – не поверил Стёпка. – Врёшь, бабы столько не живут. Или в родах мрут, или опосля, от работы. Ну или ты там барыня была, но на барыню не похожа, барыни матерно не ругаются, они страсть какие воспитанные все, – и снова ржёт.

– Так я и по-воспитанному могу, – пожимаю плечами. – Дома я сначала долго училась, потом работала преподавателем в медицинском университете, а потом устала и пошла к знакомцу помощником руководителя. А потом уже меня из рук в руки передавали, как ценного специалиста, – усмехаюсь воспоминаниям.

– Дома – это где? Расскажи! – потребовал Стёпка. – А то мы ничегошеньки не увидели, никто – ни я, ни девчонки! Я-то хоть родную деревню повидал, и ещё Нютка, мы хомутовские. И Любка вон из Карлука. А остальные здешние-городские, жизни не знают!

– Что же ты всё время Марусю спрашиваешь о том да об этом, если она жизни не знает? – подкалывает его Люба.

– Она много книжек прочитала, – отмахивается Стёпка. – Это другое.

– Ну вот раз вы такие умники-разумники, то расскажите уже, что происходит. Почему я вас вижу, что вы вообще такое и что здесь делаете.

Потому что никто, ни один человечек здешний не сказал мне – что я такое, чем отличаюсь от всех прочих и что с этим делать. Пока я не ощущала в себе никакой особой разницы с другими, и ничего не понимала о той мифической силе, которую пообещала мне та женщина в начале и которая до полусмерти напугала Кирилу Евсеича и его Демьяна.

– Живём мы тут, сказали же, ты что такая непонятливая, – Туся с подсвечником тоже подходит ближе и садится на кровать напротив.

Это становится сигналом – рядом с ней устраиваются Люба и Вера, и лохматушка Варя, а Нюта и Маруся пристраиваются с другой стороны от меня. Наверное, это выглядит со стороны очень странно, но мне сейчас совершенно нет дела до того, что подумает Ольга Зиновьевна, если ей вздумается проверить, сплю я или нет.

– Мы жили в этом доме, – говорит Нюта, она тоже бойкая, как Туся и Люба. – До прошлой зимы жили, а потом что-то случилось.

– Мор случился, – говорит Стёпка со знанием дела.

– Эпидемия, – поправляет его Маруся, девочка, прочитавшая много книг.

– Тиф? Холера? Оспа? – что там ещё могло быть, в семидесятых годах девятнадцатого века?

– Не знаю, – вздыхает Маруся, – нам здесь не говорили.

– Кажись, кто-то из возчиков привёз сырую воду, не кипячёную, и сам уже не то кашлял, не то дристал, не то всё разом, – сообщает Нюта. – И учителка ездила в город к своим на пасхальную седмицу, и тоже вернулась нездоровая. Но она злая была, мы её не любили.

– И напились той воды, и учителка ещё ходила и кашляла на всех.

– А потом закашляла директриса, Марь Васильна. Она так-то не злая была, ходила, проведывала заболевших, хоть доктор и сказал – и-зо-ли-ро-вать. То есть запереть и чтоб никто живой не входил.

– Правда, того доктора мы больше и не видели.

– Я первым того, и ваще не понял, что случилось, раз – и я есть, и ещё один я есть, лежу на кровати, но новый я уже могу и на кровать, и в окошко, и меж половиц, и куда хочу вообще! Потом ко мне Маруся присоседилась, а уж потом и другие.

– Все, что ли, кто не пережил эпидемии? – не верю я.

– Не, не все, – качает головой Стёпка. – Только те, кто быстро кончался – раз, и тут. Не успевали понять, куда им надо.

– А куда им надо? – я ж не знаю!

– Ну как, а царствие небесное для кого? Нам зачем про то каждый божий день твердили? И где теперь то царствие небесное? – Люба только что руки в боки не упёрла.

– Бога побойся, Люба, что ты такое говоришь, – вздохнула Вера.

– А что? Я бы посмотрела, каково там. Но как туда заглянуть – не ведаю.

– И что, вас здесь ещё сколько-то? – надо же понять.

– Нет, мы все здесь. Больше никто не остался, – со знанием дела говорит Стёпка. – Остальных в яме хоронили, чуть опосля, большая такая яма, этим самым засыпали, как его…

– Известью, – тихо говорит Маруся.

– Остальных, а вы? То есть… ваши тела?

– Сгорели быстро, был пожар в лазарете, он отдельно стоял, теперь нет его, разобрали, – Стёпка показывает куда-то в окно.

– Так, и что же, заупокойную служили? – надо же что-то понять.

– А как же! Батюшка из города приезжал, – кивает Вера.

– И мы послушали, – сообщает Туся. – Красиво пели наши, кто выжил.

– И вы всё равно здесь остались? – не понимаю.

– Всё равно, – Стёпка поднимается. – Шут знает, отчего, но вот видишь, остались. И пока ты не пришла, даже поболтать-то не с кем было. Нас не видят и не слышат, только пугаются да визжат. Дураки.

– Вот она я, со мной можно поговорить. И что теперь?

– Приходи к нам, играть будем, – улыбается Нюта, выглядит это жутковато.

– Или отпусти нас туда, где нам положено быть, – вздыхает Вера. – Ты можешь.

– Я, конечно, может и могу, только ничего, ничегошеньки о том не знаю, – говорю им честно.

– Как так не знаешь? – спрашивает меня недоумённо сидящая рядом Нюта. – Ты же говоришь, раньше бабушкой была! Бабушки всё знают, – сообщила она непререкаемо.

– Так про мою тогдашнюю жизнь я всё и знала, или почти всё, – усмехаюсь. – Но там не было никакой силы и никаких некромантов тоже не было. У нас, понимаете, всё просто – либо ты жив, либо нет, и никаких промежуточных вариантов. Это когда душа там живая не пошла, куда положено, или тело трепыхается и душу подходящую ждёт или что там ещё бывает.

– И нежити что ль нет? – не верит Стёпка.

– Ну в сказках там или в книгах, или ещё в чём таком, – у них тут нет ни кино, ни игр, так что можно не вдаваться в подробности. – А в настоящей жизни нет.

– Да ну, не может такого быть. И что, не бывает так, что кто-нить погано помер и шляться пошёл?

– То есть – шляться пошёл? Помер – значит, помер, всё. Страшилки рассказывают, но это и есть страшилки, а на самом-то деле все знают, что такого не бывает, потому что не бывает никогда, – о как я загнула.

– Не-е-ет, – качает головой Стёпка, – если жил, как человек, да помер, как положено – ну там от старости, или от болезни какой – то и посмертие тебе будет, какое человеку свыше дадено. А если лихие люди порезали али голову проломили и под кустом бросили без погребения и молитвы – вот тут уже можно подняться, пойти да поискать тех лихих людей и с собой на эту сторону забрать.

– Если бы у нас было так, то стольких бы забрали, живых бы не осталось, наверное, – усмехаюсь нервно, потому что очень хорошо представила.

Так-то я пережила девяностые со всеми вытекающими, и после тоже встречала разное. Уж кое-кого точно бы пришли и забрали, если бы могли.

– Так у вас поди тоже некроманты есть, они нежить изничтожают и людям жить дают, – возразил Стёпка.

– Да ладно тебе, нет у нас никаких некромантов. И поэтому я вовсе не верю, что какая-то особенная. Вот разве что с вами поболтать могу.

– И что, ничего-ничего особенного не делала никогда? – не верит Туся.

– А смотря что считать особенным, – возвращаю ей усмешку. – Ну, хотел дед высечь меня и уже было начал, но мне так плохо стало, что рассказали потом – сила из меня полезла. Я-то в беспамятстве была, ничего не помню.

– И что, все в живых остались? – изумляется Люба.

– Да вроде, – пожимаю плечами. – Это ж купец Апрелков, попечитель здешний.

– А откуда у него внучка-некромант? – не поверила Маруся.

– От зятя, – говорю, – вроде Голохвостовы как раз некроманты.

– Так ты не Апрелкова.

– Мама покойная у меня была урождённая Апрелкова. А отец из Голохвостовых.

– Не знаю таких, не слышала, – пожала плечами Маруся.

– А ты откуда такая умная, что обо всех слышать должна? – надо же понять, правда?

– Мой батюшка служил в доме губернатора, – вздохнула она. – Сам всё знал и нас учил. У меня учителя были, пока он был жив. Это потом уже нас с братом бабушке отдали, маменьке нашей матери, когда он преставился, а бабушка брата в дело определила, в лавку, а меня не захотела кормить и сюда отправила.

Что же, выходит, купец второй гильдии Апрелков не единственный, кто сплавил родню в приют с глаз подальше?

– Мы ей давно говорим – сходи уже к той бабке да попугай её хорошенько, не до смерти, понятное дело, но там чтоб язык отнялся, скажем, а она не хочет, – хихикнула Люба.

– Негоже это, грех, – вздохнула Маруся. – Не надо так делать. Что-то ты не пошла своих пугать, кто тебя на ярмарку взял и в городе бросил.

– Чего? – не поняла я.

Мне тут же начинают рассказывать, что Люба – сирота, жила в доме дядьки, отцова брата, и тот брат взял её, как и других детей, на ярмарку. А двоюродные братцы, дети того дядьки, завели девчонку куда-то далеко от торга и бросили там – в незнакомом-то городе, и Люба далеко не сразу поняла, что с ней, и в приют тоже попала не сразу.

Мне очень жаль и Любу, и Марусю, и я начинаю расспрашивать остальных – а они как тут оказались. И что же, тут у каждого, оказывается, своя история и свой счёт к окружающему миру.

Стёпка и Нюта признакомились ещё в родной деревне, жили из милости в доме купчины, где служили их матери. Сначала умерла родами одна мать, а потом и вторая – от побоев, и другие дети стали задирать и шпынять сирот. И тогда эти двое не придумали ничего лучше, чем стащить на кухне хлеба и флягу под воду и пойти по тракту искать счастья. И это в моё время Хомутово Иркутску фактически дальний пригород, и то километров пятнадцать-то есть, а тут и все двадцать с гаком будет. Но дети оказались упорны, пару раз переночевали в лесу, благо, стояло лето, а потом добрались до города. Попытались стащить хлеб и козий сыр в каком-то дворе, были изловлены и прямо сразу отправлены в приют, благо, он тут недалеко.

У Верочки мать умерла от чахотки, она жила заботой монахинь Знаменского монастыря – смотрела за монастырскими курами. Хотела и сама стать монахиней, но сначала нужно было Верочку вырастить и устроить в жизни, и – не успела. А по смерти матери Вера очень быстро оказалась в приюте.

Отец Вари был комедиантом. Бродяжничал по губернии и показывал всяческие представления по воскресеньям и в праздники, за то его кормили. Её тоже много чему научил, в том числе – заглянуть в карманы, чтобы никто этого не понял. Отца убили, обвинив в краже, а случилось это в Сибирске, и уже здешний городовой отвёл Варю в приют.

Семья Туси погибла на пожаре – задохнулись в дыму. Сама она была в ту ночь в гостях у бабушки, отцовой матери, у неё и осталась жить. Но бабушка не пережила зимы – простудилась и слегла, и уже не встала, а дядька не пожелал кормить лишний рот и определил Тусю в приют.

Мне захотелось их всех обнять и утешать. Я даже попыталась.

– Ты чего, мы давно уже привыкли, – отмахнулся Стёпка и вывернулся из-под моей руки. – Но всё одно приятно. Ты, если что, зови, поняла? Мы придём и поможем.

– Хорошо, – не стала отказываться я. – Вы тоже говорите, если что нужно, хорошо? Я здесь никто и звать никак, сами понимаете, но вдруг смогу что-то для вас сделать?

– Приходи ещё, с тобой хорошо разговаривать, – отвечает серьёзная Маруся.

– Если всё пойдет так же, как сейчас, то я сюда просто переселюсь, – усмехаюсь нервно. – Но я только за, с вами интереснее, чем с моими соседками.

– Они в твою кровать что-то спрятали, – хихикает Нюта. – Думают, ты придёшь и не глядя, ляжешь в постель.

– Они уже подсовывали туда дохлую мышь. Но потом оказалось, что она живая, просто прикидывалась, потому что она убежала.

– Не, врёшь. Или дохлая, или убежала. Или ты её оживила, – ухмыляется Стёпка.

Я? Оживила дохлую мышь? Видимо, на моём лице написано всё недоверие этого мира, потому что они снова ржут надо мной, все, кроме серьёзной Маруси.

– Конечно, ты, – говорит Нюта. – Если ты некромант, ты можешь оживить мышь, тебе стоит только захотеть.

– Я не захотела, я просто очень разозлилась.

– Теперь знай, что будет, если ты просто разозлишься, – хохочут они все.

А я думаю – может, мне вообще попроситься сюда жить? Надо будет попробовать.

5. Иллюзия победы

Конечно же, я снова не выспалась, но безусловный профит молодого тела – много сил. И когда засов на двери открыли и громко велели мне подниматься, я проснулась, поднялась и в совершенной несознанке отправилась в родную спальню.

Сейчас я даже не могла точно сказать, чем и когда завершились наши ночные посиделки. Помню только, что мы рассказывали друг другу всякое из нашей прошлой жизни – здешняя компания о приюте и о том, что у каждого было до него, а я – о семье купца Апрелкова и немного о той, другой, домашней жизни. Чуть-чуть, о том, что может быть понято здешними детьми. И в какой момент я всё же уснула – не знаю.

И вот Глафира разбудила меня и велела идти умываться и одеваться, и дальше, и я иду. В спальне нет никого – все в умывальне, надо думать. Я осторожно исследую кровать, помня о словах Любы, что мне снова подсунули какую-то гадость – ну точно, мокрая грязная тряпка пролежала под одеялом всю ночь. Я даже не стала смотреть, что это там такое, быстро подхватила полотенце и всё прочее и побежала умываться.

В умывальной как всегда бесились и брызгались, но я как-то пристроилась с краю, что наши меня не заметили, и ладно. И встретилась я с ними только в столовой.

– Смотрите, пришла, – усмехается Стеша.

– Сейчас обратно пойдёт, – Лиза нехорошо сощурилась.

Я неожиданно для себя мгновенно поняла, что она сейчас сделает – обольётся и скажет, что это я её толкнула.

– Стой, – говорю тихо и внятно, и она замирает, вот прямо замирает, а я продолжаю: – Не смей, поняла? А если обольёшься, то скажешь правду – как есть, ясно?

Лиза молчит и смотрит на меня расширившимися глазами, а Стеша продолжает за неё:

– Поговори тут ещё у нас!

Переворачивает на себя стакан морса и громко визжит, привлекая к себе внимание Эмилии Карловны – та уже бежит от стола маленьких девочек, и Ольги Зиновьевны – она всегда присутствует на всех трапезах.

– Что происходит? – спрашивает эта последняя громко и грозно. – Снова Апрелкова?

– Да! Да! Это опять она! – верещит Стеша.

– Козина, замолчи уже, – морщится Ольга Зиновьевна, и Стеша наконец-то закрывает рот, и становится тихо. – Я слушаю, Апрелкова. Что произошло?

– Говори, как есть, – велю Лизе, не сводя с неё глаз.

Она вздыхает, видно – ей не хочется говорить, как есть. Но всё же говорит – очень тихо.

– Ну… мы хотели, чтобы её снова наказали. И договорились, что кто-нибудь обольётся, а скажем, что это она облила, – и смотрит в пол, глаз не поднимает.

– Вот как, значит. Кто это – «мы»? Ты и Козина?

– И ещё Мысикова, Васькина и Гвоздодёрова, – добавляет Лиза тихо.

– А мышь кто вчера принёс? – спрашивает Эмилия Карловна, но её как будто не слышат, молчат.

– Кто вчера принёс дохлую мышь? – я оглядываю всех пятерых, задерживаю взгляд на каждой.

– Не смотри на меня так, мне страшно! – взвизгивает Маша. – Ну, я принесла, мне мальчишки сказали, где взять дохлую мышь!

– Почему дохлую-то, живую, – хмурится Ольга Зиновьевна.

– Она была холодная, – бурчит Маша.

– Замёрзла и отогрелась потом? – хмурится Эмилия Карловна.

И я понимаю – не верит, у неё в голове не стыкуется – мышь была дохлая, а потом бегала по спальне и коридору и вовсе убежала куда-то. Ну да я сама не верю тому, что мне вчера рассказали мои новые друзья.

– Все пятеро сейчас ко мне, потом на уроки, – командует Ольга Зиновьевна. – Козина, сначала убрать тут всё и переодеться, потом ко мне.

– А как же завтрак? – Маша пытается посмотреть умильно.

– Без завтрака сегодня. И без обеда, – разворачивается и отходит к столу мальчишек, и там тоже выводит кого-то едва ли не за ухо.

– Ну мы тебе потом покажем, – злится Лиза.

– Лиза, – останавливает её Эмилия Карловна. – Не ты ли говорила мне со слезами, что Акулина мешает вам всем спать, дразнится нехорошо и что ещё делает? Обливает тебя водой? А на самом деле это делала ты?

Лиза тут же смешалась – вроде ей и врать не хочется, и сдаваться – тоже. И я отчего-то всё это отлично вижу.

– Может быть, Лиза хоть раз скажет правду? А не как всегда делает? – смотрю на неё внимательно и недобро.

Лиза так глянула на меня, что я на миг испугалась – а ну как вцепится в волосы сейчас? Но она разревелась и выбежала из столовой. Остальные потянулись следом за ней, а Эмилия Карловна взглянула на меня, как будто хотела что-то сказать… но не сказала ничего. И пошла следом за ними.

Я же спокойно доела кашу – да неужели! – и пошла на первый урок, а это словесность, и вчера задавали прочесть длинное стихотворение о государе императоре и сегодня нужно было его обсуждать. Я прочитала вчера после уроков сразу же, и хорошо, и вроде даже что-то помню ещё. Кроме нас шестерых, в классе ещё двенадцать девочек – из двух соседних спален, и конечно же, все они видели скандал в столовой и с удивлением смотрят на меня.

– Ты их победила? – первым делом спрашивает меня Таня, или ещё её зовут Тань-Тань, она отчасти китаянка, и у неё есть две сестры – Маня и Саня, так их называют.

Они тройняшки и очень похожи друг на друга, но волосы Тани черны, а у Мани и Сани светлые, у Сани даже рыжеватые немного. Говорят, их отец служил кому-то из местных купцов и привёз их мать из Поднебесной из очередного вояжа за чаем и фарфором. Как они оказались в приюте, я не знаю. Но все три отлично говорят по-русски и вообще стараются учиться. Им проще, чем другим – их уже трое, они держатся сплочённой группой, но иногда заходят поболтать в нашу спальню.

– Не знаю, но Лиза созналась, что я не виновата, и это они всё придумали – и мышь вчера, и морс сегодня, – пожимаю плечами.

– Так ей и надо. Садись со мной, а Мань и Сань сядут вдвоём.

– Спасибо, – улыбаюсь ей.

И тут зашла Александра Петровна, и мы все вскочили, приветствуя её.

– Добрый день, дети. Начинам урок, – кивает она и оглядывает класс. – Где остальные?

– У Ольги Зиновьевны, – говорю.

– А что случилось? – похоже, Александра Петровна не была сейчас в столовой.

И ей тут же начинают пересказывать, как Козина и Коломенцева хотели напакостить мне и попались сами, и что же, выходит, зря я думала, что моё противостояние с соседками по комнате никого не интересует? Да ещё как интересует, оказывается! Они знают ещё побольше моего об этом деле!

– Что ли всё знают и обсуждают? – спрашиваю тихонько у Тани.

– Конечно! – говорит она, но тут же толкает меня в бок – мол, слушай.

Я слушаю, и Александра Петровна – тоже.

– В самом деле, так и вышло? – хмурится она. – Ладно. Значит, Апрелкова, с тебя и начнём. Домашнее задание.

С уроками, слава богу, у меня здесь проблем не было. Я ещё не закончила выразительно читать восхваление государя императора Александра Николаевича, когда явились мои соседки – все пять. Мрачные, зарёванные. Следом за ними вошла Эмилия Карловна, извинилась, попросила разрешения забрать ненадолго к Ольге Зиновьевне ещё нескольких девочек. И забрала Мань и Сань, сказала – они сейчас вернутся.

Я прочитала стих и что-то там сказала о том, какими словами автор пытается подчеркнуть исключительное положение того человека, о котором стих, чем вполне так удивила Александру Петровну. Она милостиво кивнула – садись, мол, и тут же спросила особо зарёванную Стешу.

Стеша хлюпала носом и ничего ответить не смогла.

– Козина, домашнее задание было не для тебя? Ты у нас занята важным делом – с новенькими воюешь? – сощурилась на неё Александра Петровна.

– Простите, Александра Петровна, – вздохнула та.

Получила свой «неуд» и села, и зыркнула на меня, и попыталась что-то шёпотом сказать Лизе, с которой сидела за одной партой.

– Не сметь разговаривать, – Александра Петровна подошла и громко стукнула указкой по их парте, обе вздрогнули.

Вообще она и раньше боролась с шумом, посторонними делами и всем прочим, что мешает уроку. Я же про себя посмеялась – эту бы Александру Петровну к нам, где что ученику, что студенту лишний раз не возрази и замечание не сделай – потому мне и надоело в конце концов. Или ты требуешь, и у тебя в итоге получаются знающие твой предмет ученики, или ты развлекаешь их в течение пары, чтобы на головах не ходили, и вытаскиваешь из телефонов, не имея, по сути, никаких средств воздействия, кроме себя самой и содержимого своей головы, и может быть, экрана проектора. Интересно, как скоро она бы сбежала? После первой же родительской жалобы?

Александра же Петровна, не подозревающая о моих размышлениях, спросила ещё троих, что ли, выставила им оценки и достала нам очередную книгу на чтение. Это были какие-то духоподъёмные истории о героях, что ли, или святых, я не успела въехать, когда снова вошла Эмилия Карловна, с ней вернулись девочки, а она запросила меня.

– Лина, к Ольге Зиновьевне.

Я поднялась и пошла – что делать-то, надо. Было бы странно, если бы она не захотела и меня тоже пропесочить в профилактических целях.

Сама Эмилия Карловна молчала и хмурилась. Уж наверное, у неё было какое-то мнение о происходящем, но она не говорила ни слова. Довела меня до кабинета и открыла дверь.

– Ольга Зиновьевна, Апрелкова.

Я вошла в совсем небольшой кабинетик – там еще помещался стол, стул и книжная полка. И пара квадратных метров для провинившихся учеников.

– Апрелкова, чем ты умудрилась так разозлить приличных девочек? – строго спросила Ольга Зиновьевна, глядя на меня сквозь стёкла пенсне.

– Но ведь они и до меня выживали новеньких, – я сначала ловила обрывки слухов, а потом даже увидела двоих, кто пытался ужиться с моими соседками, одна сейчас в спальне с китаянками, вторая в другой соседней.

– Наверное, эти девочки не хотели принять наши правила? – сощурилась, гм, наставница.

– Отчего же сейчас приняли? Может потому, что в других спальнях их не травят? – спрашиваю. – А Стеша с Лизой просто уверены, что им ничего не будет. Что вам на самом деле нет разницы, как они себя ведут и что делают.

– Отчего же, все твои соседки получили наказание, а Коломенцева и Козина – на два дня. Я надеюсь, это поможет им вести себя, как положено воспитанницам. Но тебе не мешало бы тоже посмотреть, как ты себя ведёшь и как ты с ними себя держишь. Ты не ужилась с домашними собственного деда, теперь ты не можешь ужиться с соседками по комнате, куда тебя девать дальше? Другого приюта здесь нет. Тебе самой нужно научиться договариваться. А потом ты выйдешь замуж и что, будешь день-деньской со свекровью спорить о том, как правильно кашу варить?

То-то вы, уважаемая, не замужем, подумала я. Очевидно, со свекровью не смогли договориться, как кашу варить. Но всё это я думала про себя, а вслух сказала только:

– Мне кажется, я умею договариваться. Но для договора нужны две стороны, нет? Я – и ещё тот, с кем будет мой договор. А если вторая сторона не желает договариваться, то что тут можно сделать? Я не всемогуща, и не могу заставить их доброй волей относиться ко мне хорошо. Могу тоже подставлять их по-всякому, и если я пойму, что иначе не выжить, то так и стану поступать. Но это будет война. Вам нужна война в этих стенах, Ольга Зиновьевна?