Текст книги "Ангелина. Проклятая сила (СИ)"

Автор книги: Салма Кальк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

7. Кто-кто в теремочке живет

В следующие две недели я именно что приживалась в новом месте. Отчаянно собирала крохи информации и понимала, куда меня закинула добрая тётечка.

К слову, сейчас она уже не казалась мне такой и доброй. Потому что… ну так себе жизнь вообще-то. Но говорят же, что ко всему человек привыкает? Вот, и я привыкала тоже.

Мою неосведомлённость в здешних делах и родственных связях объясняла тем, что как они обо мне ничего знать не желали, так и мне о них обо всех разузнать было неоткуда. Работало.

А дальше уже – хожу по дому, слушаю, если выпадает шанс – разговариваю с Матрёной, Матрёна меня жалеет и на все мои вопросы отвечает без разговоров.

И сложилась у меня такая картина.

Дед, Кирила Евсеич, оказался местным аж в третьем уже поколении. Его прадед Емельян Апрелков был сослан на каторгу лет так сто назад, ещё при Екатерине Великой, у них тоже такая имелась – кажется, за разбой на большой дороге, но узнать детали за давностью лет у меня не вышло. Человеком он был живучим, из тех, кто не пропадёт нигде, и не только в руднике не пропал, но ещё и дожил до освобождения, подался на запад, перебрался на другой берег Байкала и осел было сначала в Сибирске. Но неуёмная натура взяла верх, и уже здесь он нашёл новых друзей и с ними взялся за старое, но при нападении на какой-то обоз был убит, а его жена с малолетним сыном спаслась от расправы бегством к родным в тот самый Урик, где я пришла в себя.

Это в моей прошлой жизни тот Урик, в тридцати километрах по Александровскому тракту расположенный, находился всё равно что рядом, так, ближний загород. А тут, как оказалось, после похорон мы ехали часов пять, как мне потом Матрёна рассказала. А пять часов по тракту – это вам совсем не рядом, это уже, можно сказать, другой мир.

Так вот, дед и отец Кирилы Евсеича жили себе в Урике, дед Михаил Емельяныч разводил коров – супруга Емельяна, мать его, спаслась с какими-никакими накоплениями. Позже коровы и остатки накоплений позволили Евсею Михайлычу, прадеду Ангелины, начать торговать – и даже в Сибирске на ярмарках, не только у себя. Появились средства, их Евсей Михайлыч вкладывал в расширение дела – и сыну передал уже вполне так капитал.

Дальше расширялся Кирила Евсеич. И к тому моменту, как меня занесло к нему в дом и под опеку, он занимался торговлей – по всей немалой губернии и даже из Поднебесной, здешнего Китая, что-то возил, добывал какие-то руды на севере, а ещё поставлял лес на запад, в Россию, как здесь говорили. Я, было, изумилась – а тут вам не Россия? Оказалось – нет, тут Сибирь. Не слышала, что ль – до бога высоко, до царя далеко, сами справляемся.

Я, конечно же, слышала. В прошлой жизни местами оно было ровно так же, даром, что и Россия другая совсем, и народ более просвещённый. А здесь, выходит, и подавно.

Если от Урика ехать пять часов шагом, то в Москву сколько? Я помнила сведения из учебника истории о месяце пути, но всё это оказывалось… далековато от меня. Теперь же – самая что ни на есть реальность.

В реальности этой шёл февраль тысяча восемьсот семьдесят пятого года. До Транссиба ещё двадцать лет. И Кирила Евсеич, который умудрялся торговать и богатеть в таких условиях, невольно вызывал уважение.

Семья Кирилы Евсеича оказалась невелика. Его супруга, бабушка Ульяна Федотовна происходила из некого местного купеческого рода Веденеевых, выбившихся в гильдию ещё в начале века, и оттого почитавших сватовство Кирилы Евсеича мезальянсом. Но тот, рассказывали, был не лыком шит и доказал, что человек не бедный – выполнил какое-то условие по обороту капитала и тоже дорос до второй гильдии.

В браке этом родились, гм, одиннадцать детей. Мне когда Матрёна сказала, я и глаза выпучила, и рот разинула, потому что ничего себе – это раз, и где они все – это два?

Про ничего себе – понятно, примета времени. А насчёт второго вопроса ответ оказался тоже в духе времени – на кладбище они. Иерусалимское кладбище оказалось известным по моему времени, здесь оно как раз ещё, что называется, работало, там и хоронили представителей семейства Апрелковых.

Так вот, из множества детей Кирилы Евсеича и Ульяны Федотовны до взрослого возраста дожили трое. Старший сын Алексей Кириллович, ему уже лет сорок с чем-то, проживал в Петербурге и, что называется, сидел на тамошнем представительстве торгового дома Апрелковых. Заключал сделки на доставку леса, руды и товаров из Поднебесной, искал новых клиентов, в общем – представлял собой успешного топ-менеджера компании.

Женился Алексей Кириллович там же, в Петербурге, и его супруга Елена Васильевна родила троих сыновей, все, к счастью, живы и здоровы. Она тоже происходила из купеческого рода, с её отцом у Алексея Кирилловича случилось какое-то совместное дело, видимо, успешное, раз отдали дочь за человека из Сибири.

А в родительском доме подрастала у Алексея Кирилловича доченька, та самая барышня Наташа, с которой я делила комнату. И Наташа эта родилась вне брака, от кого-то из горничных, дело было сделано в один из приездов Алексея Кирилловича домой. Когда положение несчастной уже нельзя было скрыть, её вынудили назвать имя отца ребёнка, и если сначала хотели гнать взашей, то тут передумали и оставили, конечно же, все решения принимал Кирила Евсеич. Когда бедняга родила, хозяин огорчился, что девочку, но велел ту девочку окрестить, дать ей отчество и фамилию, а когда старший сын явился в следующий раз домой, папенька крепко его побил, так рассказывали. И велел оплачивать содержание Наташи. Мать же девочки умерла, когда той исполнился год.

Сейчас Наташе сравнялось тринадцать лет, и содержали её, судя по тому, что я видела, не так и плохо. Но – дед не скрывал своих намерений отдать её с выгодой для семьи замуж, как только она войдёт в возраст.

Следующим дожившим до вменяемого возраста ребёнком была мать Ангелины Дарья Кирилловна. Очевидно, её тоже хотели выдать замуж с выгодой для семьи, но что-то пошло не так, и в Урике на ярмарке она повстречала Платона Петровича, быстро за него выскочила – побегом и увозом, потому что Кирила Евсеич упёрся и сказал, что свадьба состоится только через его труп. Родила дочь и не пережила родов.

А третьим оставшимся был самый младший сын, Михаил Кириллович, ему едва сравнялось двадцать лет, типичный «сыночка-корзиночка», любимец матери. К его услугам были все модные портные, каких только можно было найти в губернском городе Сибирске, у него был свой выезд, он посещал театры, концерты и прочие проявления общественной жизни и наотрез отказывался жениться, как ни настаивал Кирила Евсеич. В отличие от отца, вырос он высоким и стройным, и даже фамильный крупный нос на нём смотрелся поизящнее, чем у его батюшки. Ульяна Федотовна любовалась и пшеничными кудрями, и голубыми глазами, и повторяла, что Мишенька – вылитый Петя, её покойный старший братец.

Жил Мишенька в родительском доме, и хоть стремился на полную волю, Кирила Евсеич ему той воли не давал. Говорил – вот женишься, возьмёшь на себя филиал – хоть в Хомутово, хоть в Култуке, хоть даже и в Верхоленске, тогда и будешь жить сам. Но Мишенька не хотел ни в Култук, ни в Верхоленск, он хотел оставаться в губернском городе с его светской жизнью, и в семейном бизнесе участвовал поскольку-постольку. Кирила Евсеич злился, но заставить его не мог – Ульяна Федотовна уговаривала пожалеть младшую кровиночку.

А ещё в доме обитало множество совсем других людей.

Я понимаю, что богатство человека в здешние времена определяется ещё и тем, сколько человек он способен прокормить. Так вот, в доме Кирилы Евсеича кормились человек двадцать. И это при том, что он показался мне весьма прижимистым. Но – очевидно, на статус он не скупился.

У него самого был человек в услужении, я затруднялась, как назвать эту должность – тот самый Демьян. Он правил лошадьми, если Кирила Евсеич куда-то ехал, он стаскивал с хозяина сапоги по возвращении вечером домой, он передавал его распоряжения – подавать, накрывать, принести воды, хлеба или настоечки в неурочное время, позвать к нему кого-нибудь из домочадцев. Он же передавал задания на день от хозяина, если таковые случались.

Кирила же Евсеич вставал до зари, завтракал и отправлялся заниматься делами – или в лавку, или куда-то в городе, или же принимал визитёров в кабинете. Если визитёры были достойные, то разговоры велись тихие, а в кабинет то и дело носили либо чаю с пирогами, либо настоечки с закуской. А бывало, приходил кто-нибудь совсем по иному поводу – например, на второй день моего житья в этом доме пришёл какой-то человек виниться, что не может долг отдать и просить отсрочку. О деталях узнал весь дом – потому что голос хозяина гремел на оба этажа и подвал с чердаком. Он высказался о бездельниках, не желающих и не умеющих работать, и о том, что таковых совершенно не жаль. Видимо, в глазах Кирилы Евсеича неумение зарабатывать было самым страшным грехом, какой только можно вообразить.

При Ульяне Федотовне состояли целых три женщины – Фрося, я с ней первым делом познакомилась, помладше, и две постарше – Аксинья и Серафима Севостьяновна.

Фрося была на все руки – горничная, камеристка, лекарка. Обихаживала хозяйку, одевала-умывала, бегала в лавку за целебными травами, заваривала их и давала, следила за одеждой и обувью. И собирала по дому слухи и сплетни – подслушивала, подглядывала, и рассказывала потом хозяйке. Матрёна мне сразу сказала, чтобы я была с этой Фросей максимально осторожна – потому что соврёт и недорого возьмёт, и оболгать кого-нибудь для неё дело обычное. А если вдруг хозяйка на кого нажалуется хозяину, то дело плохо.

В чём именно состоит это «дело плохо», мне пока узнать не удалось. Но через три дня после моего водворения в дом Кирила Евсеич подался куда-то из города по делам – да надолго, дней на десять. И дышать в доме стало ощутимо проще.

Аксинья же и Серафима Севостьяновна были приживалками Ульяны Федотовны. Обе состояли с ней в каком-то дальнем родстве – одна была дальней кузиной по матери, а вторая кем-то там по отцу. Обеим уже шёл седьмой десяток, Аксинья плохо видела и перемещалась по дому, держась за стеночку, а Серафима Севостьяновна ходила только с тростью – что-то там у неё было с ногой, очевидно – что-то не то. Обе почтенные женщины день-деньской сидели в гостиной с Ульяной Федотовной и говорили, говорили, говорили – я изумлялась, как они не устают. Им прямо туда доставляли все городские новости – часть в виде тех же слухов и сплетен, а часть в виде газеты «Восточно-Сибирские губернские ведомости». Газету из них читала только Ульяна Федотовна, и то с помощью пенсне, и как мне показалось, она не слишком любила это занятие. Чаще звала Наташу, и Наташа ту газету им читала вслух. Кроме чтения и разговоров, почтенные дамы занимали себя прядением и вязанием, а ещё весьма любили пить чай. К Ульяне Федотовне нередко заходили в гости соседки и приезжали жёны других купцов, в этом случае подавался чай с выпечкой и сладостями.

Чай подавали горничные, их в доме было несколько, все они подчинялись Фросе, то есть это для Ульяны Федотовны она была Фрося, а прочим – Ефросинья Еремеевна. Ей кланялись, называли по отчеству, говорили уважительно. Лет так сорока, статная, с недобрым взглядом – так и рыскала по комнатам в поисках какого-нибудь непорядка. А в горничных служили деревенские девчонки, желавшие устроиться в городе – если им везло, они выходили замуж и съезжали по месту службы мужа. А Кирила Евсеич привозил из деловых поездок новых. Считалось, что девушка из деревни лучше городской, потому что скромнее, держится тихо, довольствуется малым, а если с ней что не так – городская домой к батюшке побежит, а деревенской куда бежать? Значит, будет изо всех сил за место держаться.

Что делать, если дорогу заступит Мишенька свет Кириллыч – тут рекомендаций не было, но девчонки боялись его, как огня, и старались лишний раз на глаза не попадаться.

На кухне царила кухарка Арина Мироновна. Она знала наизусть все пищевые привычки и любимые блюда хозяев, и готовила в первую очередь как раз «для господ» – а потом уже и «для людей». Говорили, что обучалась она на кухне в особняке генерал-губернатора, и Кириле Евсеичу стоило немалых денег переманить её к себе. Ей в помощь и была назначена моя Матрёна – как раз варить «для людей».

Кроме женской части обитателей дома, была и мужская. Дворник, кучер – возить Ульяну Федотовну, и у Мишеньки тоже отдельный кучер, и камердинер, и дядька Степан, что растил его и воспитывал. Двое или трое разнорабочих – я никак не могла сосчитать их и запомнить, и ещё в доме жили два приказчика из лавки. Главный после Кирилы Евсеича приказчик, Яков Андреевич Лужин, проживал отдельно и приходил либо в лавку на службу, либо к Кириле Евсеичу в кабинет, и если бывал в доме или в лавке, то всегда оставался на обед.

А ещё ежедневно приходил Василий Игнатьевич Лебедев, учитель Наташи. Парень лет двадцати – вот и весь учитель, был он студентом, отсюда, из Сибирской губернии, учился в университете где-то «в России», но был исключён за противоправную деятельность и вернулся с позором домой. И как раз тут Кирила Евсеич искал учителя, чтоб приходил к Наташе, а отец неудачливого студента был его компаньоном, или компаньоном компаньона – в общем, не чужим человеком, дело и решилось.

Всем этим разношерстным сообществом командовал Кирила Евсеич – и командовал жёстко, все должны были следовать раз и навсегда установленными правилам. Если же нет – то, как я понимала, вон бог, а вон порог, до свидания. С теми же, кто правила соблюдал, обращались достаточно цивилизованно – кормили-поили, не так, чтоб разносолы, но сытно, одевали – добротно и скромно, и давали крышу над головой. И как мне рассказала Матрёна – служить в доме Апрелкова считалось удачей, потому что купчина прижимистый, конечно, но не бедный.

Большую часть сведений мне как раз сообщила Матрёна – потому как и жила она в людской, и работа её происходила среди местного сообщества. Я же осталась в комнате с двоюродной сестрицей, и должна была находить свои пути в этом доме.

Что же, этим я и занялась.

8. Новые знания и новые печали

Дом Кирилы Евсеича в губернском городе Сибирске был велик только в сравнении с домиком в Урике. Если в двухэтажном каменном доме живёт толпа народу, то все равно мало места и тесно.

Меня определи жить к двоюродной сестре, и Наталью свет Алексеевну это совершенно не обрадовало. На второй кровати в её комнате спала горничная Танька, Наташина подружка, дочка кухарки Арины Мироновны. Девица шестнадцати лет, крепко сбитая, грамотная – вместе с Наташей научилась, очень гордая своим особым положением – остальные-то горничные в людской живут, а отдельно только она да Ефросинья Еремеевна.

А тут, извольте видеть, я, нарисовалась, не сотрёшь. И с места выжила бедную Таньку, и статус её обрушила. Была, значит, наперсница барышни, а стала как все.

Более того, той Таньке вменили в обязанности ходить и за мной тоже. То есть – подавать умывание, смотреть за одеждой, ведро отхожее выносить поутру. И если с Наташей Танька, можно сказать, вместе выросла, то я была для неё никто и звать никак.

И вообще статус мой в доме оказался очень не очень. Наташа, конечно, родилась вне брака, но и мать её Лизу все помнили и ей сочуствовали. Опять же, с рождения перед глазами, и Кирила Евсеич велит заботиться, и Ульяна Федотовна по головке гладит и жалеет. Я же хоть и родилась в браке, но о том, что этот брак не одобрял всевластный хозяин, знал решительно весь дом. Дарью Кирилловну осуждали – как так, вышла из воли отца, да ладно бы ещё с кем приличным, а то с государственным преступником.

О том, что предок самого хозяина тоже был государственным преступником, да не политическим, а самым обыкновенным разбойником, предпочитали молчать. «Вы не понимаете, это другое».

Мне очень хотелось узнать, кто таков был Платон Петрович и из какой семьи, и нет ли у него каких живых родственников. Но здесь мне никто в таком деле не помощник, как я понимаю. Нужно было расспрашивать друзей Платона Петровича, ту же Катерину Дмитриевну. Но теперь она далеко, а Матрёна особых деталей не знала. Из благородных, да, вроде бы из Петербурга, и вроде бы где-то там у него должен быть старший брат, а как того брата зовут и где его искать – она не представляла. Писем братья друг другу не писали, посылок из столицы Платон Петрович не получал. И выходило так, что пока я никак не могу о той родне узнать и как-то их найти.

Ключевое слово – «пока».

Сейчас же нужно было выгрызать себе место под солнцем.

Наташа не скрывала неприязни. Когда я расспрашивала у неё, что тут да как, отвечала через губу – если вообще отвечала.

В первый же вечер, когда мы обе пришли в столовую, там уже сидели и ждали все остальные. Кирила Евсеич, Ульяна Федотовна, Мишенька, Аксинья, Серафима Севостьяновна. Но о последних я тогда ничего не знала, просто увидела двух особ почтенных лет.

– Вот, извольте видеть, Акулька, Дарьина, значит, дочь, – сообщил Кирила Евсеич. – Сиротою осталась.

Я так и вспылила.

– Не Акулька, Ангелина, – говорю, значит.

– Пфе, можно подумать, есть разница, – презрительно хмурится дед. – Наташка, сядь. Не мельтеши. А ты послушай, – и впился в меня своими тёмными глазами. – В этом доме говорю я, а прочие молчат и слушают, да на ус мотают. Ты же мало того, что баба, так ещё и мелочь, до бабы-то даже и не доросла. А про бабу что говорят? Волос длинный, да ум короткий, и не зря говорят-то. Ты сама по себе не больно-то ценный приз – мала, кормить тебя, одевать да образовывать, денег за душой у тебя нет, пользы никакой. Пока. Войдёшь в возраст – будем смотреть, как тобой распорядиться. Будешь слушаться и держать себя, как подобает – сможешь найти свою выгоду. Я родную кровь не бросаю, если сами относятся ко мне, как подобает. Мать твоя сказала, что слово моё ей ничего не значит, и жила после того в нищете, да и вообще недолго, господь наказал её за своеволие, не иначе. И ты сейчас за стол сядешь, как положено, молитву вместе со всеми скажешь, и станешь молча есть. И чтобы не смела больше приходить за стол после меня, кто после меня пришёл – тот не голодный, я думаю, и может без обеда прожить. Садись, – и кивнул на свободный стул – между Наташей и Аксиньей.

Я молча села, услышала шепоток – что хоть бы спасибо сказала, неблагодарная. Но я как-то не ожидала столь… недружественного приёма и внутри себя переваривала сказанное, и вообще особо не слушала, о чём там говорят за столом.

Впрочем, говорил главным образом Кирила Евсеич. С Мишенькой – о том, сколько леса привезли уже и сколько ещё должны привезти. С Ульяной Федотовной – о том, сколько денег нужно на закупки, в воскресенье ярмарка, что-то из ближних сёл должны привезти. И просто сам с собой – о лютых морозах и сколько они ещё продлятся.

Ужин завершился, когда доел сам Кирила Евсеич. Он поднялся из-за стола, и это оказалось сигналом для прочих, поднялись все. Я подвисла – уйти он тоже должен первым или как?

Оказалось – или как. Посмотрел на меня волком, велел подойти.

– Ты, Акулька, гордыню смири, гордыня тебя до добра не доведёт. Завтра поутру вместе с Наташкой пойдёшь к Ваське Лебедеву, пускай он тебя проэкзаменует да тоже учит. Не знаю, чему там твой отец кого учил, но грамотную да образованную пристроить проще окажется, я так думаю. Всё, ступайте обе с глаз моих.

Мы и пошли, и уже в комнате я спросила Наташу:

– Кто такой Васька Лебедев?

– Тебе Василий Игнатьич, учитель. Спросит, что ты знаешь из словесности, арифметики, истории и географии.

Учитель – это неплохо, наверное.

– А отчего дед тебя в девичий институт не определил?

– Дорого это, – сказала она важно. – И Василий Игнатьич не хуже, чем тамошние наставники. Спать ложись, свечи жечь ночами у нас нельзя.

Что ж, спать так спать. По крайней мере, здесь тепло, а что дальше – увидим утром.

Утро настало с приходом Таньки ещё затемно.

– Поднимайтесь, барышни, уже пора, – возгласила она громко-громко. – Барышня Наташа, поднимайтесь! Барышня Акулька, поднимайтесь!

Эта «Акулька» меня всё равно что подбросила, остатки сна пропали мигом, как и не было.

– Ещё раз услышу про Акульку, мало не покажется, – говорю Таньке тихо и грозно.

– А Кирила Евсеич сказал…

– То Кирила Евсеич, а то ты, знаешь разницу? Расскажу ему, как увижу, что ты себя к нему приравняла, ему понравится, – зыркнула на неё недобро, потому что ну что за ерунда, в самом-то деле?

– Больно велика разница, можно подумать, – бормочет под нос вредная девка.

– А если невелика, то я буду тебя звать не Танькой, а Машкой, и попробуй только не отозваться, – замечаю лениво, сую ноги в свои башмаки и бреду умываться.

Танька зыркает на меня и исчезает, а Наташа замечает:

– Она всё-всё своей маменьке расскажет, а та Фросе, а Фрося бабушке.

– Ну и пусть. Если что, тебя тоже можно Машкой звать, вдруг тебе по душе придётся?

Потому что людям только дай возможность сесть тебе на шею, они сядут и ноги свесят, в прошлой моей жизни было ровно так же. Но в прошлой жизни мне не приходилось так жестко доказывать, что я – это я, а не то, что себе тут разные вообразили. И так вообразили, что называют, как хотят, а не как положено.

Завтрак происходил в той же столовой, и мы прибыли туда вовремя – за столом сидела одна лишь Серафима Севостьяновна, кивнувшая на наше «доброе утро». Возле прибора деда лежала газета, очевидно, свежая, те самые «Губернские ведомости», и я попыталась что-то прочесть и понять.

Так, сегодня суббота, двадцать третье января, и первая страница вся состоит из деловых и официальных объявлений, так мне показалось. Где-то торги, где-то подвоз товара, где-то новое назначение. Вчитаться не удалось – появилась Ульяна Федотовна.

– Куда лезешь? – поинтересовалась она у меня первым делом, вместо, значит, доброго утра.

– А разве нельзя? – притворилась я дурочкой. – Папенька всегда давал мне читать газеты, говорил, это расширяет кругозор. И позволяет знать, что вокруг происходит.

– Что будет нужно, мимо тебя никак не пройдёт, – отрезала бабушка и села на своё место.

Следом за ней медленно вышла Аксинья и тоже села, и потом уже появился дед. Перекрестился на угол с иконами, громко прочёл молитву, и стали мы есть кашу с маслом, и запивать чаем с оладьями. О нет, голодом здесь никого не морили, я встала из-за стола во вполне сытом состоянии. Поблагодарила за завтрак и была готова отправляться следом за Наташей – где они тут учатся.

Учились в классной комнате – в ней стоял широкий стол, за ним – стул, и ещё один стул напротив, видимо, для учителя. Меня система не подразумевала. Но я решила не унывать и посмотреть, что будет, а пока уселась на тот самый отдельный стул.

– Это стул Василия Игнатьича, нечего тебе на нём сидеть, – сообщила Наташа, усаживаясь за стол.

– А вот он сам придёт и скажет, кому где сидеть, – не спустила я.

Нормальный учитель сам позаботится о том, чтобы у всех учеников было всё, необходимое для занятий, да?

Учитель появился следом за нами, и оказался тем самым молодым человеком двадцати лет – сероглазым, вихрастым, немного сутулым. Вот кому бы не мешало съесть с утра порцию горячей каши да горку оладьев, потому что тощ и неуклюж.

– Здравствуйте, Наталья Александровна, – приветствовал он Наташу. – А вас как зовут? Мне сказали, что будет ещё одна ученица.

– А я Ангелина, Ангелина Платоновна Голохвостова. Я дочь покойной Дарьи Кирилловны.

– Дочь государственного преступника, – пропела Наташа.

– Платона Петровича? – уточнил учитель, дождался моего кивка и продолжил. – Я наслышан, и о том, что они с товарищами пытались сделать, и даже проект Конституции доводилось читать. Я Лебедев, Василий Игнатьевич, окончил три курса юридического факультета Казанского университета, – улыбнулся он.

А я краем глаза заметила вытянувшееся лицо Наташи.

– Очень приятно, – я сползла со стула, улыбнулась и даже сделала реверанс.

– Сидите, я сейчас раздобуду ещё один стул.

И он в самом деле вышел, и через небольшое время вернулся с тем самым вторым стулом.

– Господин Апрелков попросил меня установить уровень ваших знаний, Ангелина Платоновна.

– Спрашивайте, – киваю я.

Ну что-то же я должна знать, правда ведь? А если не то, ну так для того и учиться пришла.

Правда, сначала Лебедев задал Наташе упражнение на чистописание из учебника, учебник взял тут же с полки. Наташа вздохнула, раскрыла тетрадь, достала перо и чернильницу и принялась писать. А я подумала, что опыта с чернилами у меня всё равно что нет, но – придётся научиться.

Пока же Василий Игнатьевич раскрыл передо мной книгу и предложил прочесть из неё. Я взглянула – «История государства Российского», надо же, вот как. Фамилия автора мне, ясное дело, не знакома. И раскрытая глава была о деяниях здешнего Петра Великого. Что ж, я не сразу приноровилась разбирать начертание букв, но – в целом справилась. Речь в отрывке шла о войне со шведами, здесь она тоже была, отлично. Дома я нет-нет да делала уроки с внуком Лёшей, да и сама тоже кое-что из истории помнила, и надеялась, что прорвусь.

– Назовите трёх великих государей, Ангелина Платоновна.

– Пётр Алексеевич, Елизавета Петровна, Екатерина Алексеевна, – сказала я наугад.

– Очень хорошо. Что знаете о войне тысяча восемьсот двенадцатого года?

– Это же с Наполеоном, так? Ну, он перешёл границу с Великой армией, дошёл до Москвы, генеральное сражение произошло под Бородино, а потом Москва была оставлена, – был ли у них тут Кутузов? И армия Наполеона не смогла преодолеть отсутствие снабжения, сопротивление местных жителей и удары русской армии…

От истории перешли к математике, но от девицы не требовалось многого – считать в столбик, делить, умножать я, к счастью, не разучилась, решать простые задачи тоже смогла. Показала на географической карте Петербург, Москву и Байкал, и некоторые европейские страны – отметив попутно, что называются немного иначе, чем я привыкла дома. Потом мне был предложен ещё один текст – опа, иностранный язык. Но кажется, я на таком языке уже что-то читала в книгах папеньки, принимаюсь читать – и даже понимаю, о как. Память тела, не иначе. Басня о вороне и лисице, ну или очень похожая какая-то.

– О чём вы прочли сейчас, Ангелина Платоновна?

– О том, как вороне бог послал кусочек сыру, а она, на ель взгромоздясь, позавтракать уж было собралась, но что-то мешкала, а сыр во рту держала, и на беду лиса близёхонько бежала, – в общем, понятно, что именно я худо-бедно смогла припомнить.

– Замечательно, Ангелина Платоновна. Теперь чистописание.

А с чистописанием ожидаемо оказалась засада. И навыка с пером у меня было немного, а сколько у здешней Ангелины – я не знаю. Ну то есть писать выходило, но довольно коряво, и ещё я всё время забывала, что нужно пополнить запас чернил на пере. И то перо металлическое, а не какое-то там гусиное, уже хорошо. И ещё с орфографией выходило так себе – потому что я тупо не знала всех правил, они не везде совпадали с теми, какие я знала всю жизнь. Ну и ладно. Тем более, что Наташа тоже с чистописанием справилась так себе.

Дома я писала… не самым разборчивым почерком. Особенно после того, как перешли на электронную документацию. Но ничего, мелкая моторика – залог ментального здоровья, говорила я себе.

Перед обедом Василий Игнатьевич похвалил нас обеих и дал задание на завтра – чтение, выдал по книге каждой и сказал, сколько прочесть. Я посмотрела – мне достался том «Истории», а Наташе вроде тоже, но другой.

Вот и хорошо, после обеда займусь.