Текст книги "Ангелина. Проклятая сила (СИ)"

Автор книги: Салма Кальк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

9. Засада в сундуке

Перед обедом Василий Игнатьевич – его тоже ждали за столом – отчитался деду о моих знаниях.

– Господин Апрелков, Ангелина Платоновна подготовлена весьма хорошо для её возраста – и в словесности, и в арифметике, и в географии, и в истории, и во франкийском языке. Почту за честь заниматься с ней дальше.

– И то ладно, что не дикарка неграмотная, – похвалил меня дед.

Бабушка и вовсе промолчала. Интересно, она совсем не любила свою дочь, и поэтому не интересуется внучкой? Скажем, на ту же Наташу она смотрела более благосклонно. А когда обед завершился, подошла к Василию Игнатьевичу и спросила:

– Скажите, а что же Наташа? С Наташиными знаниями всё в порядке?

– Неплохо, Ульяна Федотовна. Но понимаете, Наталью Алексеевну обучаю я сам, и чтобы узнать точнее, вам следует пригласить преподавателя из Института благородных девиц или из Сиропитательного дома Медведниковых, и вам скажут точнее. А Ангелину же Платоновну обучал, как я понимаю, её покойный батюшка, и я вижу, что обучил хорошо.

На это Ульяна Федотовна только губы поджала, зыркнула на меня – и я быстро поблагодарила за обед и исчезла в направлении нашей с Наташей комнаты. На столе меня поджидала книга, и я растянулась на кровати и с удовольствием в ту книгу провалилась.

В моей домашней жизни чтение бумажных книг давно уже осталось в прошлом – я читала электронные. В телефоне всегда был доступ в какие-то онлайн-библиотеки и всегда были какие-то скачанные книги, чтобы читать без сети. Тут же я с удовольствием, да, прямо с удовольствием взяла в руки толстый том и раскрыла, и честно, мне было всё равно, о чём читать, лишь бы читать. Читать я любила всю свою предыдущую жизнь, и кажется, со здешней Ангелиной мы сошлись в этой любви.

Наташа пришла значительно позднее, но я не обратила на это особого внимания. Потому что увлеклась. И кажется, читать ей не хотелось – она села за стол, полистала выданную учителем книгу, поморщила нос, а потом открыла лежащую на столе тетрадку и принялась что-то в ней не то писать, не то рисовать.

Я читала до ужина, пока не стало темно, правда, текст я видела всё равно, и свечу на столе зажгла Наташа. Правда, вскоре после того позвали ужинать – Танька стукнула в дверь и прокричала, что пора.

Пора так пора, пойдём. Я поправила покрывало, сложила книгу на стол и была готова пойти, когда в комнату протиснулась Танька с кувшином.

– Омовение вечернее, – пояснила она в ответ на мой вопросительный взгляд.

– Спасибо, Таня, – кивнула я, и тут уже пошла в столовую.

Ужин прошёл, как я понимаю, традиционно – болтал Мишенька – о том, с кем сегодня встречался и какие новости узнал, говорил Кирила Евсеич – о том, что из-за морозов застопорились какие-то перевозки, потому что за городом и в горах ещё холоднее, чем в Сибирске, остальные молчали. Но еду подавали вкусную, чай тоже хорош, к чаю сладкие пирожки, мне хватило этого вполне. А слушать и мотать на ус – ну, это становится моей безусловной здешней привычкой.

А когда я пришла в комнату после ужина, то первым делом полезла в сундук. За свежей сорочкой на завтра и ещё – достать тетрадку с записями папеньки, сравнить. Можно и Василию Игнатьевичу завтра показать, кстати. Но когда я подняла крышку сундука, то оказалось, что все вещи в нём совершенно мокрые.

Я принялась лихорадочно вытаскивать всё наружу. Одежда – бог с ней, с одеждой. Там ведь ещё шкатулка, и те самые тетрадки, и некоторые книги!

Вещи я вытащила прямо на стол, докопалась до шкатулки… слава всем высшим силам, сухая. И лежащие под ней две тетради – тоже. А вот книгам досталось, но не слишком, и хорошо, что переплёты кожаные.

Я схватила самую старую сорочку и принялась вытирать ею книги, вытерла, разложила по столу. Упёрлась в тот самый глиняный кувшин.

Заглянула внутрь – ни капли нет. И кто же это, Наташа или Танька? Скорее Наташа, наверное, Танька не осмелится. Или осмелится?

– Что это ты тут устроила? – вошедшая Наташа оглядела разгром и наморщила нос, как она всегда делала.

Ну да – стол и оба стула завалены разложенными сохнущими книгами и моей мокрой одеждой.

– А может быть, это ты устроила? – взгляд у меня в тот момент был совсем не мирный. – Когда я пошла ужинать, ты тут оставалась, и Танька твоя. Ты и сделала, да?

– Нет, нет, я не виновата! – заверещала Наташа и побежала куда-то наружу.

Я же вздохнула, высунулась в коридор и задумалась – где сушить мокрое-то? На улице морозить? Нужно кого-то спросить, к Матрёне сходить, что ли?

Но пока я соображала, Наташа привела Ульяну Федотовну, за бабушкой медленно шли обе её наперсницы.

– Что тут такое стряслось? – нахмурилась Ульяна Федотовна.

– Она вылила всю воду в свой сундук и говорит, что это я! – громко хныкала Наташа.

Ульяна Федотовна молча и хмуро посмотрела на меня. Подняла подсвечник, случившийся в руке, осветила наш разгром хорошенько.

– А мне зачем свои вещи портить? – спросила я. – Я бы, наверное, ей в кровать эту воду вылила, но никак не в свой сундук. У меня там книги ценные, между прочим, – о шкатулке и документах я благоразумно умолчала. – Я ужинать пошла, они с Татьяной тут вдвоём оставались.

– Неправда, это ты тут оставалась, Танька первая ушла, потом я, а ты последняя! – продолжала качать права дурная родственница.

Меня прямо до глубины души возмутило это наглое враньё, мне очень-очень захотелось просто подойти и дать ей в глаз, и дёрнуть за волосы… вдох, выдох, спокойно, Лина, не поможет.

– Не ври, – просто сказала я Наташе.

– Ульяна Федотовна, девочка-то новая правду сказала, она первой пришла, Наташа потом, – вдруг громко сказала подслеповатая Аксинья. – Я ж рядом с ней сижу, слышу всё. Сначала она села, а потом уже, спустя время, и Наташа подоспела. А воду вылить – много времени не нужно.

– Бабушка, она ж не видит ничего, откуда ей знать, – дерзко начала Наташа, но Ульяна Федотовна громко цыкнула на неё:

– А ну тихо. Что говоришь, Аксинья Савельевна, обмануть решила Наташа, да? Наташа, я тебя уже предупреждала, чтоб не смела мне врать, ясно? А ты что?

– Да это она врёт, – захныкала Наташа, – ничего я ей не выливала!

– Значит, её Танька вылила, она невоспитанная, дороги не уступит никогда, – заметила Серафима Севостьяновна.

– Фрося, иди к нам, – позвала Ульяна Федотовна. – И Таньку Аринину веди!

Фрося как будто поджидала неподалёку за дверью – тут же явилась.

– Что стряслось, голубушка Ульяна Федотовна?

– Таньку найди, да веди сюда.

Танька нашлась быстро, а за Танькиной спиной маячила маменька её, повариха Арина Мироновна.

– Что стряслось, Ульяна Федотовна? – почти что пропела повариха.

А следом за той по лестнице поднялась моя Матрёна, я даже выдохнула немного, и кто-то ещё – видимо, обитатели людской.

– Татьяна, смотри мне в глаза и не смей врать, поняла? – надо же, оказывается, бабушка-то умеет так же сурово, как и дедушка. – Кто воду в сундук вылил и вещи попортил?

Татьяна сначала хотела что-то сказать, но вдруг замялась и молчала.

– Говори, дитятко, как есть, говори, – подтолкнула её приживалка Аксинья.

Та молчала, молчала, и вдруг заревела.

– Я не виноватая, всё случайно вышло!

– И в чём ты не виноватая? – Ульяна Федотовна смотрела жёстко.

– Ни в чё-о-ом!

– Наташа? – бабушка взглянула в другую сторону.

Та тоже хлюпала носом.

– Говорите, девоньки, говорите, – негромкой голос Аксиньи разнёсся по небольшому коридорчику и словно заполнил его весь.

И обе девчонки, перебивая друг друга и хныча, начали рассказывать – что я им не сдалась низачем, что я заняла Танькино место в комнате, что меня похвалил Василий Игнатьич, а Наташу нет, и что вообще без меня им обеим было лучше.

– И что же, вы решили, что если напакостить, то лучше и будет? – сощурилась Ульяна Федотовна.

Обе продолжали реветь – что ничего они не решили, а просто так нечаянно вышло. Но всё равно поделом ей, то есть мне, а то что она вообще.

Вот-вот, а то что она вообще, нарисовалась, не сотрёшь.

– Что тут развели, спать пора уже добрым людям, а они разговоры разговаривают, – мы и не заметили, как подкрался по лестнице Кирила Евсеич, и тут же стало тихо, очень тихо, даже обе дурищи хныкать перестали.

Ему Ульяна Федотовна тут же и пояснила – что Наташа с горничной испортили мои вещи.

– Арина Мироновна, – хозяин только бровью повёл, а повариха уже стояла перед ним.

– Прости, Кирила Евсеич, нечаянно она, – повариха поклонилась едва не в пояс.

– Сама всё знаешь, так? – взглянул сурово. – Забирай, – кивнул он на Таньку, – и сама определи ей наказание, а мне потом расскажешь, как наказала. Напомни, что здесь я решаю, кто где живёт и кто что делает, а если она не согласна, так дорогу знает. И это тебя в любом доме примут с радостью, а её – нет, мы уж с Ульяной Федотовной о том позаботимся.

Арина Мироновна сжала сурово губы и только головой на Таньку шевельнула, да вниз пошла. Та припустила за матерью. А Кирила Евсеич продолжал.

– Наташка, много воли взяла, да? В тёмную до утра ступай.

Та заревела и беспрекословно пошла куда-то вниз. А Кирила Евсеич уставился на меня.

– Что испортили?

– Вся одежда моя мокрая, сушить надо.

– Суши. Фрося, покажи, где сушить, – огляделся, упёрся взглядом в Матрёну. – Поможешь.

Та только молча поклонилась.

– А ты придёшь утром до завтрака в мой кабинет, – сказал мне, повернулся и пошёл дальше по коридору в свою комнату.

Все выдохнули.

Ульяна Федотовна с ближними молча удалилась, остались Фрося, Матрёна да я.

– Показывай, что там, – брезгливо сказала Фрося.

Осмотрела в комнате мои вещи, сказала, где внизу можно их развесить, где взять тряпку, чтобы убрать воду на полу и что у нас с Матрёной полчаса на всё, а больше нечего по дому ночью шарахаться. Это звучало справедливо.

– Спасибо, Ефросинья Еремеевна, – я даже чуть поклонилась.

Та приняла это, как должное, и с поджатыми губами отбыла куда-то к себе. А Матрёна выдохнула и обняла меня.

– Ох, Ангелинушка, непросто тебе здесь будет. Что-то ещё хозяин для тебя с утра выдумает!

– Да как будет, что теперь. Я уж вовсе думала, меня признают виновной, а эти две просто всех обманут, и только.

– Кирилу Евсеича, говорят, обмануть сложно. Ещё Аксинью – про неё сказывают, что давно, в юности ещё, ходила к святому месту, и снизошло там на неё благословение, и неправду она на полёте чует, и говорит о том всегда обоим хозяевам, за то её тут и кормят.

Надо же, как бывает-то, подумала я, пока мы с Матрёной перетрясали мои немногочисленные одёжки, складывали их в деревянное корыто и потом тащили вниз, где вправду был закуток с верёвками – наверное, там обычно и сушили стирку.

– А Арина меня не заест за свою доченьку? – спросила потом уже,когда поднялись обратно в комнату и привели её в порядок.

– Ох, с ней тоже непросто. Она ж раньше служила аж в самом губернаторском доме, и муж её тоже, да кого-то он там, говорят, ограбил, и пошёл по этапу. Саму её не выгнали сразу только потому, что стряпуха отменная, хорошо выучилась, а Танька её совсем ещё мала была тогда. А когда Кирила Евсеич её оттуда переманил, то её и отпустили-то легко – мол, жена вора, зачем такую держать. Её-то за честную считают, но не забывают, кто её муж. А Танька… такая Танька. Кирила Евсеич Арину уважает, потому и Таньку сам не выпорол, а мог бы.

– И что, выпорют её?

– Арина сама и выпорет, да и выпорола уже, надо думать.

– А с Наташей что?

– А есть в нижнем этаже каморочка без окон, там лавка есть да ведро отхожее, туда отправляют тех, кого пороть вроде не за что, а наказать надо.

– И сколько ей там быть?

– Да до утра скорее всего, там и выпустят. А ты ложись спать, не тяни. Будешь долго сидеть – тоже достанется. И не забудь завтра явиться к хозяину-то.

Эх, рада бы забыть, да не забудется.

Матрёна ушла вниз, но свечу мне оставила. И я, конечно же, наказом пренебрегла, потому что когда ещё у меня будет повод рассмотреть моё имущество без неизменных свидетелей?

10. Преступление и наказание

Книги книгами, хоть я и готова их читать – доставшиеся от папеньки сочинения посвящены истории и географии, и две книги вовсе на франкийском – так сказал сегодня Василий Игнатьевич – языке. И сейчас их сначала нужно просушить, а потом уже читать. Завтра спрошу во время урока – как лучше сделать.

Пока же я достала из сундука шкатулку. Поцарапать палец, помазать замочную скважину каплей крови, облизать царапину – и смотреть, как та шкатулка открылась.

Вроде бы всё на месте, но если замок открывается кровью, и явно не кровью Апрелковых, то никто его без моего участия не откроет, и хорошо. А сейчас можно прочесть, что здесь ещё есть, и посчитать деньги.

Девять рублей ассигнациями и ещё три с половиной монетами – наверное, это не слишком много? Но пусть будет. А что с бумагами?

Я ещё раз прочитала своё здешнее свидетельство о рождении, подумала, что это вообще может оказаться единственным доказательством принадлежности к папенькиному роду. Как сказала та женщина, в начале? Голохвостовы они, способны обращаться к смертным силам. И Матрёна говорила, что у папеньки остался брат – где-то там, в столице. Раздобыть бы контакты да письмецо написать, да?

Или уважаемый Платон Петрович все письма писал, брата извещал – и о женитьбе, и о рождении дочери, но никакого ответа не получил? Потому что оставшийся родственник не горел желанием общаться с государственным преступником? Тем более, если ему самому оставили всё титулы и имущество. Типа – моя хата с краю, ничего не знаю. Ладно, разберёмся.

Дальше в шкатулке лежали две записочки – очевидно, когда-то их писала своему возлюбленному Дарья Кирилловна. Красивый тонкий почерк, «Платоша», «вечно твоя Д». Вот-вот, вечно. Но если всё правда про тот свет и прочее, то они там сейчас вместе и счастливы.

Ладно, а что ещё? Письмо. Срочно-срочно читать.

Здравствуй, Платон.

Я всегда полагал тебя человеком разумным, и надеялся, что ты позаботишься об имени и чести нашего рода и не совершишь ничего такого, что могло бы навлечь на нас опалу у государя. Однако же, какие-то там идеалы, которыми заразили тебя твои приятели, оказались тебе дороже и имени родового, и фамильной чести. Мне жаль писать тебе такое, но произнесённых слов ты не слышал, может быть, обратишь внимание на слова написанные. Раз ты пренебрёг всем тем, что завоевали для нас наши предки, и что получили за верную службу государям нашим, ты не можешь рассчитывать на поддержку семьи. Ни на ту защиту, что даёт имя Голохвостовых, ни на имущество, ни на семейную силу. Тебе придётся справляться самому – или с помощью тех твоих друзей, кто там рядом с тобой, вместе с которыми вы придумывали и осуществляли ваши бредовые теории.

Даже не имея магических способностей, ты всё одно принадлежишь к магическому роду. И должен понимать о том, что маги всегда отвечают за тех, кому свыше не отсыпали сил. Тебя учили и воспитывали ровно так же, как и меня. Но ты, вместо того, чтобы помогать в поддержании порядка, переметнулся на сторону беспорядка, и заразил своим безумием других. Мне очень, очень жаль, что ты не слушал голосов разума, а ведь все мы говорили тебе, что не стоит – и я, и Червиньские, и Лосевы, и остальные наши друзья. Ты мог бы продвинуться по службе и что-то в самом деле изменить в жизни тех, о ком ты, как говоришь, печёшься, но ты предпочёл полную бессмыслицу – бунтовать против государственных устоев.

Что ж, я не оставляю надежды на то, что когда-нибудь достучусь если не до разума твоего, то до сердца. И тогда смогу похлопотать за тебя – чтобы разрешили тебе вернуться и наконец занять то место, которое ты должен был занимать по праву. Пока же ты упорствуешь, и я не желаю знать того человека, который принёс нашей семье столько бедствий.

Надеюсь, ты пребываешь в своих далёких краях в добром здравии и ясном рассудке, насколько это для тебя сейчас вообще возможно.

Твой брат Андрей

Вот так, оказывается. Брат Андрей. Андрей Петрович Голохвостов, надо понимать. Но он где-то там, далеко, неимоверно далеко от губернского города Сибирска.

Кстати, дата на письме стояла довольно давняя – за пару месяцев до рождения Ангелины. Платон Петрович уже был женат и ожидал прибавления в семействе. И может быть, надеялся на помощь и поддержку родственников своей жены, и полагал, что без поддержки со стороны собственной родни обойдётся. И раз больше писем от Андрея Петровича в шкатулке не нашлось, то, видимо, более братья и не общались.

Он там хоть жив, этот Андрей Петрович, или нет?

Чёрный бархатный мешочек лежал в самом низу. Интересно, что же там, думала я, когда распутывала завязки и заглядывала внутрь. Заглянула… и ничего не поняла.

Потому что там лежали три маленьких крестика, одинаковых, серебряных, совсем простых. Мне показалось… а потом я вытащила из-под слоёв одежды шнурок и посмотрела, и поняла, что нет, не показалось. Мой нательный крестик был ровно такой же, брат-близнец этих трёх. Совпадение? Вряд ли. Специальные крестики для детей семьи Голохвостовых? И что это означает?

Но более в шкатулке ничего не было, может быть, нужно поутру спросить у Матрёны, вдруг она знает? Пока же сложить всё обратно, да поскорее.

Шкатулка захлопнулась, и тут я услышала шаги в коридоре – полы поскрипывали, и ходить бесшумно невозможно. Что, увидят в щель под дверью, что у меня свет, и накажут? Я задула свечу, на ощупь разделась и упала в постель – потому что ну их, в конце концов их дом – их правила.

Мне ещё поутру с Кирилой Евсеичем объясняться, если я что-то понимаю.

Утром кто-то стукнул мне в дверь и прокричал:

– Барышня, поднимайтесь! – и убежал.

Ну да, если наша Танька наказана, то ей не до меня. Что ж, я и сама умею одеться, причесаться и умыться. Воды я вчера набрала, когда ходили с Матрёной, и предусмотрительно оставила часть на утро. Так что на аудиенцию к деду я была готова пойти в максимально возможном для меня в тот момент приличном виде.

Я уже знала, за которой дверью на этаже его кабинет, и постучалась. Дождалась разрешения войти и толкнула тяжёлую дверь.

Хозяин дома сидел за большим столом, на котором аккуратными ровными стопками лежали бумаги, приходные книги, письменный прибор из зелёного камня занимал ощутимую часть свободного места.

– Пришла, значит, – кивнул он удовлетворённо. – Дверь закрой и послушай.

Я закрыла дверь – плотно, никаких щелей не осталось. Но наверное, никому не нужно подслушивать, все вроде заняты? Или нужно?

– Ты, Акулька, гордыню свою смири, поняла? – дед сверлил меня взглядом.

Мне так и хотелось взвиться и объяснить уже этому невозможному человеку, что никакая я не Акулька.

– Да, Еремей Петрович, поняла, – киваю, кланяюсь.

Он аж фыркнул.

– Языкастая Акулька, значит. И ничего-то ты пока не поняла. А вроде не младенец уже, могла бы и пораскинуть мозгами-то, раз Василий говорит, что они у тебя там какие-то есть в небольшом количестве. Ты, наверное, думаешь, что очень нужна отцовым друзьям? Тем, что в Урике остались? Да у них у самих в кармане вошь на аркане, своих детей едва тянут, ты им там совсем не сдалась. Или, может, думаешь, что дядька твой столичный прибежит за тобой? Да он о тебе даже не знает, а если и знает, то у него там своих дел по горлышко. А я взял тебя в дом и кормлю, и готов дальше кормить. Но ты у нас больно горда и не ценишь хорошего отношения. Умнее нужно быть, поняла? Сирота сама по себе долго не проживёт. Девку твоих лет уже можно поиспользовать, а потом в поломойки отдать или ещё куда. Тебе же дали крышу над головой и место за столом, а ты?

– А что я? – нет, я не понимаю, какие ко мне могут быть претензии.

Мне не нравится, что меня называют как попало, а не по имени, ну да кому угодно не понравится. Да и всё.

– Из-за тебя девок пришлось наказывать вчера.

– Я, по-вашему, сама вебе кувшин воды в одежду вылила, а их оболгала? – интересуюсь.

– Нет, это они врать вздумали, но что их подтолкнуло? Точнее кто? Ты. Они, понимаешь, жили хорошо и без тебя, а тут и потесниться пришлось, и выслушать, что не так хорошо подготовлена. Наташка бестолочь, конечно, но всё же родная кровь. А у Таньки мать – золото.

– Но я же тоже родная кровь, нет? – нужно же понимать.

– Вот потому и взял в дом, потому и учу, ясно? Терпеливее надо быть, и ласковее, девка всё же, а не баран и не бревно. На ласковых-то и напраслину не пойдут возводить. Сами за них всё сделают. Сегодня посидишь и подумаешь, как дальше жить, вот прямо сейчас и начнёшь.

– Где посижу?

– Где все сидят, в тёмной. Пока до ужина, дальше посмотрим. Думаю, на голодное брюхо поразмыслить о жизни самое то. А потом, как выйдешь – будете с Наташкой работу по дому выполнять, Ефросинья вам назначит и опосля проверит, что вы там сделаете. Вот и поглядим, что ты услышала и поняла, а что – нет. О том, что ночью свечи жечь нечего, не услышала и не поняла. Вдруг что другое поймёшь?

Точно, кто-то подсмотрел и нажаловался, только вот кто? Да какая мне разница, кто угодно на это способен.

– И что, прямо можно сегодня на уроки не ходить? – спрашиваю недоверчиво. – И задания не выполнять? – как будто мне обещали что-то хорошее, чего и быть-то не могло.

– Задания, говоришь, – повторяет дед раздумчиво, будто пробуя на вкус. – Будешь ты выполнять задания, да ещё и побольше, чем если бы на уроке. Васька придёт – к тебе отправлю. А пока ступай.

Я повернулась да пошла, но была остановлена.

– Ничего-то ты не поняла, девка, – вздыхает дед. – А поклониться, а за науку поблагодарить? Не переломишься, голова не отвалится. Чему только тебя учил твой безголовый отец, как ты до своих лет-то вообще дожила?

– Да вот как-то дожила, без вашего участия, между прочим, – замечаю ему. – Благодарю вас, что предупредили. Как это – с волками жить, по-волчьи выть? – и кланяюсь, в самом деле кланяюсь.

Отчего-то мои слова его веселят.

– Можно подумать, ты с волками-то жила, дурища малолетняя, – он прямо булькал от смеха. – Проваливай давай, а то вовсе высеку,языкастая ты наша, чтобы поняла уже, когда язык-то придержать надо.

Я выскользнула наружу, а там меня уже поджидала Фрося, молча кивнула – пошли, мол, отвела на первый этаж и заперла в каморку без окон. Вот так, Лина, сиди и не чирикай.

Правда, когда глаза привыкли к темноте, оказалось, что я кое-что вижу. Очертания лавки, ведро в углу, доски стены. Ладно, доспать же не дали? Значит, будем спать здесь.

И я даже задремала, но спать долго не удалось. Дверь отперли с грохотом, и ко мне зашёл Василий Игнатьевич – со свечой, книжкой и тетрадью.

– Знать не знаю, Ангелина Платоновна, что вы не поделили с вашей сестрой, но Кирила Евсеич сказал – дать вам света и задание. Извольте, вот задачи на проценты, я думаю, нужно решить вот эти десять штук. Вот вам текст по чистописанию, перепишете в тетрадь без ошибок. И выучите наизусть стихотворение.

Всё это было мне выдано, и я даже поклонилась.

– Спасибо, Василий Игнатьевич, я непременно всё это сделаю.

Мне был оставлен подсвечник, и я принялась за задачи.

Задачи не были сложными – всё же, в прошлой жизни и посложнее выпадало решать. С чистописанием я тоже как-то справилась. И потом уже взялась учить стих – это снова оказалась басня, уже про волка и ягнёнка, но в новом для меня исполнении. Да-да, «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Кириле Евсеичу очень хочется кушать, как бы не лопнул от обжорства.

Впрочем, свеча кончилась раньше, чем я окончательно выучила басню, я так и сказала Василию Игнатьевичу, когда он пришёл спрашивать урок. Арифметикой остался доволен, чистописанием – не очень, но я сморщила нос и сказала, что на лавке неудобно, завтра за столом сделаю лучше. И стих тоже прочла кое-как – ну так не доучила.

– Вы и без того отлично постарались, – сказал он совершенно искренне, – я так господину Апрелкову и скажу. Правда, он пока не велел выпускать вас.

– Ну и ладно, посплю.

И впрямь поспала, хотя есть уже хотелось нещадно. Но сон помог – я продремала до вечера, а выпустили меня прямо перед ужином.

За ужином мне никто не сказал ни слова, а после ужина я отправилась в комнату, где увидела ворох своей высохшей одежды. Ну хоть что-то хорошее в этот день, хоть свежую сорочку надеть.

Надеть и спать. Завтра будет новый день.

А завтра оказалось, что Кирила Евсеич отбыл по делам, и командует домом Ульяна Федотовна.