Текст книги "Ангелина. Проклятая сила (СИ)"

Автор книги: Салма Кальк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

11. Трудотерапия и последствия

Дорогая бабушка в первый же следующий день перекроила наше с Наташей жизненное расписание. В первой половине дня мы по-прежнему должны были заниматься с Василием Игнатьевичем, а после обеда – делать домашку и работать по дому. Наташа попыталась захныкать – мол, она заданное сделать не успеет, но Ульяна Федотовна на удивление не поддалась – и сказала, что если постарается, то успеет. Наташа только вздохнула.

Я же ничего говорить не стала, по моим меркам нам задавали легко и немного. А найти время на пару часов уборки – тоже дело нехитрое. Я так-то дома без клининга жила. И без поварихи, и без горничной. Это Наташе оказалось непривычно, а мне нормально.

Дорогая кузина с некоторым злорадством ожидала начала нашей отработки. Не понимала, что её ждёт? Не верила, что её тоже ждёт, не только меня? Я не вполне понимала, в чём на этот раз дело, но послеживала – куда она ходит и что делает. Ходила она, ожидаемо, поговорить с Танькой. Я не знаю, как ту Таньку наказала её матушка, но весь следующий день она из матушкиной комнаты носа не показывала. А появилась уже после, как ни в чём не бывало – поднимайтесь, мол, барышни, уже пора. Без Акульки, слава богу, за эту Акульку мне прямо бить хотелось, очень странное ощущение. Так-то и я дома была спокойной и старалась в ссоры и скандалы не встревать, и здешняя Ангелина, как я понимаю, была тихой мышкой, а это что такое? Или это подростковые гормоны, недосформировавшаяся кора головного мозга и всё такое, да? Если так, то умеренные физические нагрузки только в помощь.

И вот, значит, после обеда Ульяна Федотовна велела нам дождаться Фроси, а Фрося выдаст, значит, урок. Хорошо, ждём.

Фрося появилась с двумя вениками и тряпками, и сообщила, что нам нужно подмести пол и вытереть пыль в части комнат второго этажа – в столовой, гостиной, в маленькой гостиной Ульяны Федотовны и в общем коридоре. А также сделать уборку в своей комнате – пыль, пол, пол не только подмести, но и помыть.

– Девицы большие уже, можете и сами за собой приглядеть, – сказала она.

Для меня в такой постановке задачи не было ничего особенного, я кивнула себе, да и ладно.

– Я у бабушки и в гостиной, – тут же застолбила Наташа.

Да и пожалуйста. Я спокойно восприняла доставшиеся мне столовую, коридор и нашу комнату. И пошла как раз в столовую.

Там на полу не было никаких ковров и дорожек, я живенько вытряхнула скатерть прямо на пол – подмету потом, вымела все крошки, остававшиеся после обеда, протёрла пыль с подоконников и деревянного шкафа, из которого сквозь стеклянные дверцы глядела кое-какая парадная посуда. Прямо как в детстве дома у бабушки, так же всё было.

Мусорное ведро на первом этаже, я быстро выбросила мусор и доложилась Фросе – мол, взгляните, Ефросинья Еремеевна, всё ли хорошо. Она вошла, долго смотрела, потом кивнула и сказала, что годится. Кажется, даже с некоторым удивлением.

Дальше наша комната, ну да она невелика. Два коврика я вынесла в коридор, быстро вытерла пыль, вымела немногочисленный мусор и вымыла пол. А потом оставался только коридор, там пол, и нормально. Я даже рыкнула на горничную Марфушу, которая сунулась было на этаж, но услышав меня, резко передумала и исчезла. А пока пол в коридоре просыхал, я набросила платок с тулупчиком да вытрясла коврики с чёрного крыльца.

Вернулась, осмотрела – всё хорошо. Коврики вернуть, сказать Фросе, что всё готово, и что я пошла делать уроки.

Наташа появилась где-то через час, злющая. Ничего мне не сказала, плюхнулась на кровать, и так лежала до ужина, смотрела в потолок. Очень ей не понравилась трудотерапия.

Я тоже не сказать, чтобы была рада, ну да – обычное ж дело, верно? И честно говоря, задание нам дали несложное – не стирать руками, не таскать воду, не помогать на кухне. Правда, внутри меня тоже ворочалась здешняя Ангелина и страдала. Она-то, надо думать, ничего тяжелее писчего пера в руках отродясь не держала, Матрёна всю домашнюю работу делала. Но я сказала ей – цыц, мол – и уткнулась в чтение на франкийском языке, которое задал Василий Игнатьевич.

Так и повелось – с утра уроки в классной комнате, после обеда трудотерапия и домашка. Пока дня три спустя не появилась в свежеубранной мною комнате Ульяна Федотовна.

– Что это, кто тебе помогает? – воззрилась она на меня.

– Почему помогает? – не поняла я.

– Потому что чисто и аккуратно, – ответила драгоценная бабушка.

– Никто не помогает, некому, все при деле. Хоть Ефросинью Еремеевну спросите, она то и дело смотрит, – а Фрося и вправду смотрит.

– В таком случае завтра вы с Наташей меняетесь. Ты придёшь ко мне, а она пускай здесь справляется, вот и посмотрим.

Мне-то без разницы, а вот что наша драгоценная Наташа скажет? У неё, как и у Ангелины, опыта нет, многолетней практики по этому предмету тоже нет. Она страдает – платье в пыли испачкала, воду на себя пролила, ещё что-то сделала. Мне так-то в длинном платье тоже неудобно, но вариантов нет, поэтому – улыбаемся и машем, то есть моем. Но для уборки я надевала самую старую свою «парочку», из которой, похоже, слегка выросла – юбка короткая, рукава тоже, да я их ещё и подворачивала.

На следующий день после обеда я впервые пришла в гостиную Ульяны Федотовны. Что ж, здесь было достаточно чисто и не захламлено – никаких разбросанных вещей, всё прибрано. Вязание и прядение по корзинкам, газеты стопочкой на столике. На полу ковёр, конечно, но мне сказали, что его можно не выносить, это горничные в субботу сделают, а только промести хорошенько мокрым веником и прочую пыль убрать, а больше ничего не нужно.

А ещё здесь был большой шкаф с какими-то вещами и рядом с ним – зеркало, прямо от пола до потолка. И это было первое зеркало, увиденное мною в этом замечательном мире – не считая того, в которое то и дело гляделась Наташа.

Шаблон попаданок – рассмотреть, что такое мне досталось. Во всех, решительно во всех прочитанных книгах героини смотрелись в зеркало и изумлялись – ой, что это.

Мне в целом изумляться было нечему – потому что плюс-минус я себя новую уже разглядела. Лица вот только не видела, но с него, говорят, воду не пить, да?

Итак, из зеркала на меня смотрела девочка-подросток, худенькая, невысокая, одетая заметно не по фигуре и отчасти не по размеру – ну да я так примерно и хотела. Сероглазая очень бледная блондинка. Но в этих серых глазах я неожиданно увидела что-то, общее с тёмными глазами Кирилы Евсеича – в манере смотреть. Нос мне, видимо, достался либо от Голохвостовых, либо, может быть, от Ульяны Федотовны – не такой картошкообразный, как у мужчин Апрелковых, и у Наташи какой-то такой же.

А вообще – круглолицая, с косичками, я вроде бы уже приучилась эти косички расчёсывать и переплетать на ночь и утром. Одеть по городской моде – выйдет барышня из общества, одеть в «парочку» – будет девица из людской. Я же как будто застряла где-то между, не пойми где, и место моё в этой системе тоже пока не понять, какое.

Стала бы настоящая Ангелина мести полы в дедовом доме или бы взбрыкнула и отправилась жить в «тёмную»? А кто ж её знает-то! Но мне казалось, что всё равно пришлось бы согласиться, не добром, так наказаниями, на радость Наташе и прочим недоброжелателям. Поэтому… вперёд и с песней, что называется.

Песни, кстати, пели вечерами в людской. Матрёна говорила – за рукодельем. Там тоже кто-то прял, кто-то шил, кто-то вязал – практически на ощупь при лучине. Как по мне, лучина давала настолько мало света, что было невозможно делать совершенно ничего. Но я никакими рукодельями и не занималась, видимо – Ангелина ничего себе не шила и не вязала, и прясть тоже не умела. Но зрение у неё было просто отменным – за общей юностью, наверное. И какие-то вещи я могла сделать в комнате и после того, как мы тушили свечу. И хорошо.

Пока же я намочила веник и принялась чистить ковёр на полу, а потом вытирать пыль. И очень вовремя, потому что скрипнула, приоткрываясь, дверь, и кто-то явно стоял там и смотрел, что я делаю, а Фрося или Ульяна Федотовна – я не знаю и знать не хочу, ну их.

В тот день я довольно быстро завершила отведённую мне работу – потому что её было меньше, чем мне выпадало обычно. Вышла в коридор, упёрлась в Ульяну Федотовну и Фросю.

– Посмотрите, я всё сделала.

– И в самом деле сделала, и Татьяна ей не помогала, – удивилась бабушка. – Выходит, она только за Наташу полы мела?

– Выходит, – кивнула со вздохом Фрося.

– Я могу пойти делать уроки? – спрашиваю.

– Иди в классную комнату, Наташа пока ещё не справилась, – сказала Ульяна Федотовна.

Но я всё же заглянула к нам за тетрадями, увидела там злющую Наташу – она боролась с ведром и тряпкой, молча взяла, что хотела, и ушла.

От вылитой мне вслед воды долетели только брызги, ну да я пока ещё в чистое переодеться не успела. К ужину переоденусь.

Но перед ужином Наташу ругала Ульяна Федотовна. Я уже было вышла из классной комнаты в коридор, но прислушалась и притормозила.

– Наташа, ты не знаешь, как будешь жить, что у тебя будет за дом и будут ли деньги на прислугу. Уметь нужно всё.

В целом я даже была с ней согласна, но когда дома ещё сын рассказал, что они с невесткой заказывают клининг, и мне предлагают делать то же, я пожала плечами и ответила – нужна же человеку физическая нагрузка, моя будет вот такая. Вот когда сама не смогу себя обслуживать, там и посмотрим. Но до того момента я не дожила.

– Но дедушка найдёт мне хорошего мужа, потому что ему невыгодно отдавать меня за нищего бездельника, – сообщила рыдающая Наташа.

– За нищего и не выдаст, но хорошему ещё нужно понравиться, – заметила Ульяна Федотовна. – А брать тебя будут не только за деньги Кирилы Евсеича, но и за то, что сама сумеешь предложить. А неумеха кому нужна? Если ты сама не знаешь, что в доме следует делать, как ты станешь прислуге работу давать да проверять?

Наташа на то только всхлипнула.

– И не реви, брось эту привычку – чуть что реветь. Нечего тут, – сказала добрая бабушка и отправилась в столовую.

А я пошла переодеваться к ужину. Наташа на меня только зыркнула недобро, но ничего не сказала, да и ладно.

Так худо-бедно мы дожили до возвращения Кирилы Евсеича и Мишеньки. Вечером того дня за столом мы все слушали рассказ о поездке в Култук, о тяготах долгой дороги, о том, что по льду Байкала было бы быстрее, чем по тракту, но по дороге заезжали ещё в какие-то деревни, поэтому быстро не вышло. Я привычно отмечала, что моё домашнее «рядом» здесь обычно равняется долгой и непростой дороге, нужно привыкать. Но мне пока не нужно никуда ехать, и значит – посмотрим. Глядишь, вдруг тут поскорее Транссиб построят? Если такие вот активные купцы заинтересованы?

И я настолько погрузилась в свои мысли, что едва не прослушала о себе.

– Наташа и Ангелина всё это время занимались делами по дому, учатся, справляются. Почти всегда, – сказала Ульяна Федотовна.

Что же, неужели прямо за столом станет ругать Наташу?

Нет, не стала. Ничего не добавила.

– И правильно, – закивал Кирила Евсеич. – Умение девице полезное, пускай. И что делали?

Ульяна Федотовна рассказала, что делали, и тут встрял Мишенька свет Кириллыч, будто кто его просил.

– Пускай тогда и у меня завтра уберутся, что ли?

– Пускай, – не стала возражать Ульяна Федотовна.

Я даже не сомневалась, что к Мишеньке отправилась Наташа – в целом, как я поняла, отношения у них были неплохие, Мишенька её не шпынял. Он в тот день к завтраку не вышел – изволил спать, и любящая маменька уговорила сурового папеньку не ругать дитятко – устал ведь, умаялся с дороги, и вообще нужно ведь дать человеку и пожить немного, не только делами заниматься. К обеду Михаил свет Кириллович явиться изволил, и сказал, что вечером отбудет по делам, а пока дома.

Его комната была в самом конце коридора второго этажа, туда пошла Наташа с веником, но через небольшое время вернулась.

– Иди, я не справляюсь. Не достаю до притолоки, протереть надо.

При том, что я ничуть не выше неё, и что там? Я осторожно двинулась, осторожно открыла дверь – пошире, мало ли, и ощутила тот момент, когда что-то натянулось и откуда-то сверху упало Наташино ведро с водой – с невероятным грохотом. Завизжала оказавшаяся за моей спиной Танька, в глазах стоявшей рядом Наташи я увидела неприкрытое торжество.

На визг из общей гостиной вышел Мишенька.

– Вы рехнулись, девки? У меня ж там сюртук новый возле двери, – побежал, поскользнулся в луже, подхватил с лавки сюртук, принялся стряхивать – сколько-то воды на него, конечно же, попало, а откуда-то из внутреннего кармана вывалился портсигар и прикатился по мокрому полу прямо к моим ногам.

Я подняла его, собираясь отдать, но он оказался раскрыт, видимо, от удара, на пол посыпались сигары, я попыталась закрыть и бросила взгляд на внутреннюю поверхность крышки. Чёткими буквами там было выгравировано: «Его превосходительству Петру Андреевичу Голохвостову на добрую память. Петербург, 1851»

12. Неожиданность

Вот честно, я даже не сразу сообразила, что такое попало мне в руки. Но всё же зацепилась взглядом за фамилию – так-то у меня пока ещё нет на эту фамилию безусловного рефлекса. Точнее, есть, но – у памяти тела? Или как это ещё назвать? То, что там ещё оставалось внутри от той, здешней Ангелины, дёрнулось. И даже можно сказать, беззвучно завопило.

Пётр Андреевич, говорите? Дедушка, однако? И… какого чёрта?

Видимо, на лице моём написалось что-то нехорошее, потому что я услышала какое-то бурчание, недовольство, возмущение… пока ещё не выраженное в словах, не произнесённое, но – уже готовое пролиться. Однако мне сейчас море было по колено.

– Откуда у вас эта вещь? – спросила я у Михаила Кирилловича.

Просто спросила. Дрожащим тоненьким голосом, совершенно не производящим впечатления.

– А тебе какое дело? – он, кажется, тоже пока ещё не понял, что произошло.

– Это… не ваша вещь, – тихо, но настойчиво проговорила девочка, то, что осталось от той несчастной Ангелины.

Девочка, которую не сказать, чтобы баловали, но любили и заботились. Как могли, как умели. И уж наверное, что-то рассказывали о семье – не только материнской, но и отцовской тоже. И наверное, она знала, кто таков этот Пётр Андреевич и по какому поводу ему подарили эту штуку. Штука, к слову, тяжёленькая, ещё, поди, литая, серебряная, наверное, превосходительствам что попало не дарят?

– С чего ты взяла? – продолжал переть буром Михаил свет Кириллович.

– С того, что тут подписано, вот! Вы у папеньки моего это взяли, да? Пока мы его хоронили, вы в его вещах рылись?

– Ты что несёшь, – попытался было он притормозить меня, но куда там!

– Вы вор, Михаил Кириллович, – сообщила я ему в полной тишине – люди вокруг в изумлении слушали всё это. – Вы взяли вещь, которая вам не принадлежит, хотя не имели на то никакого права. Вы обокрали покойника.

Я смотрела ему прямо в глаза и потихоньку, по небольшому шажочку наступала на него. Он попятился.

– Рехнулась, да? Уберите от меня эту сумасшедшую, – Михаил Кириллович только головой вертел, довольно беспомощно, к слову, вертел.

– Ангелинушка, стой, – кажется, это Матрёна.

– Да остановись ты, куда прёшь!

– Акулька рехнулась, смотрите все!

– Загрызёт Михайло Кириллыча, как есть загрызёт!

– Спасайте, сам-то не справится!

– Сам только серебро у покойников тащить!

– Покойник-то придёт и спросит, он же, говорят, колдун был! Али зазря треплют?

– А Михайло Кириллыч-то в штаны и наложит!

– Смотрите, кто кого!

– Что за шум, а драки нету? – вездесущий Кирила Евсеич прибыл на поле битвы с запозданием и потребовал пояснений.

И ему тут же в множество голосов радостно рассказали:

– Михайла Кириллыч спёр у колдуна, Дарьи Кирилловны, царствие ей небесное, покойного супруга, какую-то колдунскую штуку, а дочка егонная это дело просекла и призвала его к ответу!

– Да это Дашкина дочь взбесилась, её собака бешеная покусала, не иначе, – пытался отболтаться Михаил Кириллович, но как-то неубедительно.

Может быть, как раз потому, что никакой поддержки ему не случилось?

Послушай я тогда повнимательнее, поняла бы, что и Мишеньку распрекрасного в доме не любят, и скажи я иное и иначе, дальше всё тоже повернулось бы по-другому. Но мною в тот момент владела та, мелкая несчастная Ангелина, которую лишили всего, и даже не дали отгоревать и оплакать отца, и вот она видит предмет, явно знакомый ей и явно связанный с той, прошлой жизнью, у чужого человека, и просто бьётся в истерике.

– Вы тут главный, да? – я отвернулась от Михаила Кирилловича и попёрла на его отца. – И скажите тогда ему, можно воровать или нет! И кто он после такого! Или что, главный только над бессловесными, а своих не трогаете, какими бы гнилыми и подлыми они ни были? – мне не то, что не было страшно, мне вообще было в тот момент никак, только бы выплеснуть всё то, что назрело внутри, и рвалось наружу.

– А ну тихо, – прикрикнул Кирила Евсеич на нас на всех. – Молчать!

И стало тихо. Не шептались, только глазами друг другу показывали – гляди, мол, что творится.

Я тоже молчу, стою, дух перевожу.

– Акулька, девка бестолковая, опять ты впуталась куда-то, – вздохнул Кирила Евсеич. – Чего стоим, дела нет никакого, что ли? – оглядел грозным взглядом собравшееся местное население. – Коли нет, так найду сейчас, рады не будете!

Конечно же, всех бездельных как ветром сдуло. Остались Ульяна Федотовна, её ближние, Фрося, Наташа и Михаил Кириллович. Танька тоже попыталась сбежать, но Кирила Евсеич не дал – схватил за шиворот и затормозил.

– А ну, стой, чует моё сердце, без тебя сызнова не обошлось, – оттолкнул он её к стене. – Ну девки, ну бестолковки, ну задам я вам, долго будете помнить! Много воли взяли, да? Михаил, ты-то как в эти бабьи дела замешался?

– Так, что он вор, – выдохнула я в полной тишине. – Взял у моего отца вещь, которая никак ему не принадлежит.

– Молчи, Акулька, теперь уже сам разберусь. Тебе бы язык-то придержать, про отца-то твоего, который долгов оставил больше, чем имущества. А ты, Михаил, говори, как на духу – что там ты взял и почему от меня скрыл?

И так зыркнул на сына, что тот смешался.

– Ну красивая же вещь, подумал – чего добру зря пропадать, вот и взял. Там и вправду надпись дарственная, вдруг бы с ней не купил никто, если деньги выручать? А в переплавку нести, так половина стоимости пропадёт, это ж того, искусство!

Я закрыла несчастный портсигар и посмотрела на крышку. Искусная тонкая чеканка – башня, словно вырастающая из пригорка, а тот пригорок обхватил своими кольцами могучий змей, и голову сверху на те кольца положил. Красиво.

Правда, дальше ничего рассмотреть не вышло, потому что Кирила Евсеич выхватил портсигар из моих рук и велел:

– В тёмную ступай! Потом с тобой разберёмся!

И ещё развернул и в спину меня подтолкнул.

Пришлось идти. Я конечно, обернулась, посмотрела на деда – но тот только притопнул – мол, сама добром не пойдёшь, так понесут. Я не хотела, чтобы понесли, и пошла сама, но как только за мной захлопнули дверь и задвинули засов – Фрося лично – так я упала на лавку и разревелась. Потому что очень уж несчастной и беспомощной ощущала себя в тот момент. Никто и звать никак. Кто как хочет, так и зовут. И все только и ищут случая, чтобы лишний раз задеть да подковырнуть. Ладно Наташа с Танькой, дурищи эти, они малолетки глупые, да и всё. А вот почему взрослые тоже ведут себя, как те же малолетки в лагере?

Ревела я долго, потом просто сидела, таращилась в темноту. Ну как в темноту – полумрак, немного света в щель под дверью проникает, там окошко рядом в коридоре. И слушала, что происходит снаружи. Но этот отнорок далеко от обычных путей по дому, и сюда обычные звуки почти что и не долетают, разве что кто примется ругаться, но сегодня, подозреваю, все будут тише воды, ниже травы. Всю норму скандалов я уже выбрала на неделю вперёд.

Впрочем, ещё сумерки не наступили, а Фрося уже пришла за мной.

– Выходи, быстро. Иди молча и не вздумай дерзить, – дала мне она доброе напутствие, прежде чем выпустить и запереть дверь.

Пришли мы, ожидаемо, к дедову кабинету, она втолкнула меня внутрь, но сама со мной не пошла. Закрыла снаружи дверь за моей спиной.

Я взглянула – сидит Ульяна Федотовна, губы поджимает, сидит Мишенька Кириллыч, злющий-злющий, и Кирила Евсеич – смотрит недобро, ну да он всегда так делает.

– Ну что, Акулька, наскребла на свой хребет? Мишка тоже наскрёб, не огорчайся, и Наташка с Танькой. Была бы умная – пришла бы ко мне, поклонилась да сказала тихонечко – мол, так и так, дед, видела я у Михаила портсигар другого моего деда, а нельзя ли мне его обратно получить, всё ж наследие моё и памятка родовая, другой такой нет. А я бы послушал тебя, подумал, и скорее всего, Мишку встряхнул бы и отдал тебе твою памятку, играйся. Но ты заместо того орать взялась, скандалить, и Мишку на весь дом позорить. Не за то наказываю, что Мишку обвинила, а за то, что не думаешь и дел своих решать не умеешь, а только орать да скандалить. Глядишь, научишься наконец, чай, не маленькая уже, в деревне таких уже замуж отдают. А куда тебя такую замуж, позора не оберёшься потом с таким замужеством, никакому приличному человеку тебя не предложить. А просто так кормить – не в моих правилах. И значит, будешь учиться. Не научишься – тебе же хуже, будешь, как мать твоя, своевольная – кончишь так же. А научишься – там, глядишь, и сама поймёшь уже, что да как в этой жизни. Ты, Акулька, в целом неплохая, но дурная, а нельзя тебе дурной быть, долго не проживёшь. Поэтому терпи, страдай и учись. Вот она, памятка твоя, потом заберёшь, – и вправду, показал на лежащий на столе портсигар. – Михаил, ступай к себе, потом договорим. И пока тоже подумай, как отрабатывать будешь свой промах. Ты же, Акулька, иди сюда и стань ближе.

Я ничего не поняла, но вдруг из-за спины моей появился стоявший где-то там, у дверей, Демьян, схватил меня, согнул, опер на стол и задрал верх от «парочки» вместе с рубашкой. Я заорала – потому что это уже за гранью добра и зла, как по мне, но ладонь зажала рот, и осталось только мычать и дёргаться… и снова вопить, когда спину обожгло болью. А потом ещё и ещё.

Я вопила, извивалась, пыталась вырваться… а потом внутри меня что-то лопнуло, и напугало почище розог Кирилы Евсеича. Как будто сломалось, или порвалось, или рассыпалось от переизбытка боли. И меня разом накрыло другой болью, в сто раз сильнее, и ещё холодом – да не тем, что стоял уже который день на улице и щипал за щёки, если я выскакивала вытряхнуть половички, а каким-то совсем иным, как будто предвечным и неодолимым, тем, что не победить, чему нет названия ни на одном человеческом языке. Я перестала орать и обмякла, неспособная бороться с этой новой напастью, и будто в отдалении услышала голоса:

– О, ты глянь, Ульяна Федотовна, дошло до неё, дошло наконец, что если не противиться, то и не так больно будет, и не так тяжко. Зря говоришь, не безнадёжная она у нас, а с пониманием, и характер наш, апрелковский, а не этих безмозглых революционеров, – говорил тем временем Кирила Евсеич.

Перевёл дух и ударил меня снова, и тут запоры слетели и плотину прорвало.

Я ощущала себя сосудом, у которого вынесло дно, и что-то, чем был он наполнен, теперь хлестало наружу со страшной мощью. И щепкой, которая крутится в водовороте того самого, и не имеет ни силы, ни воли, ни возможности прекратить это. И проводником, который сделал что-то грандиозное, и утратил контроль над тем, что делал, и теперь может только смотреть, как эта самая грандиозная волна захватывает мир, и понимать, что он ничего, ничегошеньки с этим сделать не способен.

Я услышала, как завизжала Ульяна Федотовна, как заматерился Демьян, и даже железный Кирила Евсеич тоже что-то завопил. Но мне уже не было дела до них, меня поглотила чёрная бездна.

О нет, она была не просто однородно чёрной, внутри неё различались оттенки серого. То, что жило здесь, радостно приняло меня, и торжествующая приветственная песнь раздалась сначала тихо, но с каждым звуком, каждым аккордом становилась она сильнее, мощнее, и громче. Мне здесь рады, меня здесь ждали, и теперь рассказывают, как мне будет хорошо и как меня здесь будут любить.

Мне даже показалось, что я различаю какое-то движение и какую-то жизнь в этих оттенках серого, и готова идти дальше, вниз и вглубь, и больше узнавать и понимать… но внезапно всё закончилось и меня всё равно что выбросило в обыкновенный мир.

Разлепляю глаза, ничего не понимаю. Что случилось-то? Почему я лежу на полу, одежда моя в беспорядке, спина нещадно болит, и сил нет совсем, будто разом их из меня вынули, и ничегошеньки не осталось?

– Вот припадочная-то.

– Бес вселился, не иначе.

– Да плюнь, какой там бес!

– Какой-никакой, а Кирила Евсеич крепко струхнул, хорошо, Аксинья спросила, на ней ли крест, а как сказали, что шнурок развязался и крест на пол упал, так и сказала немедленно поднять и ей вернуть. Кирила Евсеич так сделал – и тьма из неё лезти перестала!

– Кто мог подумать-то, скажи! Чтоб в соплюхе мелкой столько темнотищи! Как в её помещается-то, скажи! Вот же проклятущая!

– А ну, молчать! – это уже Кирила Евсеич. – Вон отсюда, все. Демьян, живой? Ноги держат? Вот и ладно, бери её и тащи в комнату.

– Там же Наташка.

– Наташку в тёмную гони.

Меня подхватывают и несут, и более я о том дне не помню ничего.