Текст книги "Ангелина. Проклятая сила (СИ)"

Автор книги: Салма Кальк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

12. Грядут перемены

За следующую неделю мы пережили несколько убийств честных жителей, дважды жителям удалось договориться и получить большинство голосов за осуждение разбойника, первого решили повесить, а второго отправили на двадцать лет на каторгу. Этот второй, Тишка, оказался прямо актёром, затребовал себе последнее слово и вещал, что с каторги непременно сбежит, вернётся и всем мало не покажется. Ванька-Мокрый тоже оказался неплохим болтуном и призывал на его голову всякие кары. Ещё почти сразу задумались, что нужен священник, и тем священником стал как раз Тихон – я громко объявила, что предыдущий Тихон был убит при попытке побега с каторги, а это отец Тихон, совершенно другой человек, присланный в губернский город Эн заботиться о душах здешнего населения.

Тишка придумал себе какое-то облачение из простыни и вечерами обращался к населению с проповедью – в какой-нибудь спальне, за закрытыми дверями. Проповеди были калькой с того, что говорил нам батюшка Феофан, только с поправкой на наш виртуальный город. Парень отлично понимал, что если его за таким делом поймают, то высекут, поэтому вёл себя особо тихо и на людях ничего такого себе не позволял.

Преподаватели косились на нас, в первую голову – на меня, но молчали. Не говорили ничего. День, два, неделю. Где-то через десять дней от старта игры Ольга Зиновьевна на обеде велела мне прийти к ней. Что ж, я пришла.

– Что происходит, Апрелкова? Что ты устроила?

– Вы о чём, Ольга Зиновьевна? – спрашиваю осторожно.

– О ваших разбойниках. Какие ещё разбойники? – спросила она брезгливо и устало.

– Мы просто играем.

– Играют они, как же. Во что хорошее бы играли!

– Мы как раз играем в хорошее. Учимся действовать коллективно и поодиночке, учимся придумывать решения для тех задач, которые возникают у нас по ходу игры, учимся общаться, в конце концов. А разбойников мы как раз ловим, задача игры – найти и наказать всех разбойников.

Или разбойники вынесут нам весь город, но об этом я молчу.

– Откуда всё это в твоей голове, Апрелкова? Кто внушил тебе эти мысли?

– Никто не внушал. А игру я от батюшки знаю покойного. Он ведь в Урике тоже занимался образованием местных детей, и играл с ними во всякое, чтобы подружить между собой, чтобы они захотели учиться, чтобы не грызли друг друга и не травили.

Начальница хмурится.

– Батюшка покойный? И кто же у тебя батюшка? Ты же Кирилы Евсеича внучка?

– Именно так, – я даже легко кланяюсь. – Внучка от дочери. А батюшка мой – Платон Петрович Голохвостов.

Она так и впивается в меня глазами.

– Государственный преступник? Политический ссыльный?

– Он всего лишь хотел облегчить положение неимущих слоёв населения.

– Потому и подбиваешь других в разбойников играть, что сама из семейки преступников?

– Из семьи князей Голохвостовых, если уж начистоту, – нечего тут про преступников, вот правда, нечего!

– Нашлась княжна, – пробурчала начальница. – А потом нам скажут, что мы тут крамолу разводим! Никаких больше разбойников, ясно? Прекратить немедленно!

– Разбойники безобидные, Ольга Зиновьевна. А вот когда травят новеньких – это намного хуже. И это говорит нам о том, что начальство может только наказывать, а организовать, привлечь и занять – не может.

– Не тебе судить, что начальство может, а что не может. Ты здесь из милости живёшь, как и все прочие. Где там твои могущественные родственники, отчего они не забрали тебя к себе? Настоящая княжна не может жить в Сибири в приюте, она живёт в столице и получает образование в Смольном институте! Выдумала ты всё! Видимо, мать твоя впрямь спуталась с каким-то преступником, и дочь получилась такая же! А Кирила Евсеич, святой человек, позаботился о твоём образовании и воспитании!

Я на минуточку даже подумала показать этой, гм, особе свою метрику. Но потом подумала дальше – мы здесь с нею вдвоём, никто нас не видит и не слышит, отберёт бумагу – и поминай потом, как звали. Вот если бы свидетели были, тогда другое дело. А так…

– Никто не отвечает за грехи своих родителей. Даже если они не во всём были правы, я-то тут причём?

– Если ты и с соседками по спальне такая же высокомерная, то неудивительно, что девочки недовольны, – сообщает мне начальница. – А про княжну забудь – по документам ты Апрелкова и звать тебя именно так! И если не прекратишь своё самоуправство, распоряжусь высечь и в тёмную запереть, поняла?

Понять-то я поняла, но вот начальница никак не понимала, что я дала своим товарищам по здешней жизни то, чего им не хватало – объединяющее дело. И это дело ещё было ценно тем, что исходило не от учителей-воспитателей, а от товарищей, возникло на том же самом уровне, от человека, равного по статусу.

Я подумала-подумала и тихонько обсудила ситуацию сначала с Тимохой и Тихоном, самыми разумными старшими мальчишками, а потом и с моими призрачными друзьями. Тимоха был только рад нагреть воспитателей, он так и сказал.

– А мы тихонько, орать не будем и запираться не будем, – усмехнулся он. – А Стрекоза пускай утирается.

Стрекозой Ольгу Зиновьевну звали за массивное пенсне, в котором она и впрямь напоминала стрекозу. И воспитанники её не любили – в отличие от той же Эмилии, например, хоть она и сделалась с обитателями нашей спальни холодна, наверное получила от той же Ольги Зиновьевны за непорядок.

Ночная моя команда пригорюнилась, когда я рассказала им о разговоре с начальницей.

– Она будет за тобой следить, – вздохнула Люба. – И ничего не спустит и не даст.

– Она вредная, – вторила Нюта.

– Да ладно, что мы, вредных не видели, что ли? – возражал Стёпка.

Нужно было понять, как проводить голосования, чтобы не попадаться. Конечно же, ставили на стражу городовых, те предупреждали о появлении воспитателей, и мы успевали разбежаться. Но игра замедлилась в формальном смысле, зато пышным цветом расцвели всякие другие игровые события. Мы собирались на светский вечер, а Эмилии сказали, что учим стихи на завтрашний урок, мы провели заседание у губернатора о том, как жить дальше, мы устроили бал, но танцевать никто не умел, поэтому играли во дворе в «третьего лишнего» и в «ручеёк», пока не замёрзли.

Ольга Зиновьевна попыталась пару раз выговорить мне за неподобающее поведение, но все наши стояли за меня горой – не была, не делала, не говорила. Пай-девочка эта ваша Апрелкова.

А ещё дня через три стало понятно, к чему всё это – в приюте ожидалась проверка. Какие-то представители комитета попечителей, от которых зависело, как нас будут дальше финансировать.

К приходу той проверки дом наш поставили на дыбы – мыли, скребли и чистили. Конечно, мыли и скребли мы сами, нас снимали с уроков в хвост и гриву. Никто нам толком не говорил, что за проверка, нам приходилось ловить обрывки разговоров воспитателей, но те, конечно же, замолкали, только лишь увидев, что кто-то из воспитанников прислушался к ним.

На моих глазах соседки – Лиза и Стеша – попытались подлизаться к Эмилии, и расспросить – кто такой к нам едет, но та не сказала ничего, не ваше, мол, дело, и отстаньте, займитесь уже чем полезным. И тогда я додумалась наконец-то отправить в разведку моих невидимых прочим друзей.

Я уже неплохо наловчилась ходить непонятным, но доступным мне способом по помещениям приюта. Правда – только ночью, когда меня не могли увидеть живые и спросить, что это вообще такое. И мы встречались почти каждую ночь, чаще ненадолго, чем до утра, но иногда, бывало, засиживались – обсуждали игру, конечно же.

Они знали, кто что сделал, кто о чем договорился втайне от других, доносили мне всё, о чём сговаривались оставшиеся разбойники, о чём сплетничают старшие девчонки. Они же рассказали, что мои распрекрасные соседушки, Лиза и Стеша, насплетничали Эмилии, будто я встречаюсь с Тимохой и Тишкой исключительно из сердечного интереса, а вовсе не по игре, игра – только маскировка. Меня это взбесило до крайности, потому что для меня как раз главным была игра, а все возникающие на её почве и невозможные в другом случае ситуации – побочным продуктом. Но в приюте должны быть здоровые отношения между воспитанниками, а не то, что было до игры, теперь-то даже те прежние задиры, кто в игре не участвовал, бить и задирать других остерегались. Потому что мальчишки пару раз получили от тех же Тимохи, Тишки и молчаливого Савки, а девочки – от старших Марьяны и Сони, те были на хорошем счету и у Ольги Зиновьевны, и у самой директрисы, и обидчики получили заслуженное.

Так вот, разведкой занялись Стёпка, Люба и Нюта. Они дня три выслушивали, вынюхивали и всячески пользовались выгодами своего положения, а потом принялись рассказывать мне, что узнали.

– Слышь, Лина, там не просто комиссия, там прямо, ну, всё серьёзно и непросто, – говорил Стёпка. – Какой-то человек прямо от самого губернатора. То ли нажаловался кто-то, то ли наши попечители кому дорогу перешли.

– Не заплатили что ль? – хмыкает Люба.

– Может, и так, мне сказать забыли, – пожимает Стёпка плечами.

– А ещё к кому-то из попечителей приехала родственница из самой Москвы, и тоже захотела в попечители, и она придёт и будет здесь всё высматривать и вынюхивать. А в Москве-то всё не так, как у нас, ясное дело, и она ж наверное захочет всё сделать, как там у них бывает, а наши боятся. Вдруг всех выгонит без расчёта даже и новых найдёт? – сообщает Люба.

– И все-все боятся, не только Эмилька, а ещё и Ольга Зиновьевна, и как бы не сама директриса! – Стёпка важно поднимает палец к потолку.

Я благодарю их за сведения – так всё становится понятно. Если и впрямь нам грозит какая-то новая метла, которая по новому пометёт – то конечно же, все боятся за себя и своё место. А тут ещё Апрелкова с какими-то завиральными идеями.

Но завиральные идеи чувствуют себя хорошо. Потому что игра потихоньку идёт, несмотря на прямой запрет. И нормальные, человеческие отношения тоже продолжают распространяться.

Комиссия приезжает в один из обычных будних дней – когда мы все на уроках. И для начала именно что ходят по классам, смотрят на сами классы, на вид детей и учителей, идут дальше. В обед мы видим их в столовой – важные люди, и мужчины, и женщины, человек десять, одеты примерно как Кирила Евсеич и его семейство одевались, но его самого нет, и хорошо. Дальше ходят на уроки, сидят и слушают, что мы отвечаем, смотрят за нами в столовой, и некоторые даже остаются на ночь в приюте – вовсе что-то неслыханное, никогда такого не было, говорят старожилы.

Игра притихла – голосований не проводим, потому что если увидят, то явно подумают что-то лишнее, чего нет и не было. И так на каждую кучку детей в коридоре смотрят с подозрением, ну или мне так кажется.

Я ведь и впрямь не подумала о том, что с дочери государственного преступника может быть совсем другой спрос, нежели с обычных детей. И что же, выходит, Кирила Евсеич ещё и всё правильно сделал, когда определял меня сюда?

А потом ещё и начинаются беседы с воспитанниками. И управляет ими, как говорят, как раз та самая чья-то родственница из Москвы, и наши здешние сотрудники говорят о ней нехорошо, а проще сказать – злобно шипят. Что приехала тут и раскомандовалась. Но она среди тех, от кого зависят деньги, поэтому в лицо, конечно же, улыбаются. Да, Мария Владимировна. Никак нет, Мария Владимировна. Конечно, Мария Владимировна.

Я сама видела эту Марию Владимировну раза три, и чем-то она отличалась от прочих. Ощущением каким-то, что ли. Но старшие, кто уже побывал на такой беседе, рассказывают – не ругается, не кричит, расспрашивает – сколько лет, давно ли в приюте, что любишь-умеешь делать, что думаешь о своей жизни после приюта. И вроде как она довольна, если на все вопросы ей ответишь и особенно – если понимаешь, куда можешь пойти и применить себя. Если не можешь ответить – она сама говорит, мол, куда можно устроиться сироте с небольшим, но образованием.

Нашу спальню отправили на эту беседу с урока рукоделия, вот правда, я б лучше пошила. Но меня ж не спросили. И пошла я в кабинет к директрисе последней из шестерых – кто бы сомневался, да?

Захожу, смотрю – директриса, Ольга Зиновьевна, Эмилия, эта самая странноватая Мария Владимировна и ещё трое из комиссии, двое мужчин.

– Апрелкова, господа, – говорит директриса.

– Родня Кириле Евсеичу что ль? – интересуется один из мужчин, важный, в пенсне, цепочка от часов виднеется.

– Родня, – директриса не вдаётся в детали.

Я же подхожу… и упираюсь, прямо физически упираюсь во взгляд этой самой Марии Владимировны. Она смотрит… изумлённо смотрит.

– Кто ты, девочка? – спрашивает с расширенными глазами.

Я молча пожимаю плечами.

– Я понимаю, что мага здесь днём с огнёмне сыщешь, но именно для таких случаев нужно всех новеньких показывать кому-то из управы! – говорит она гневно. – У вас тут, между прочим, маг-некромант! Девочка, – дама снова смотрит на меня, – кто ты такая и откуда здесь взялась? Правду, пожалуйста!

– Акулина она, Апрелкова, – повторяет директриса уже вовсе не так уверенно.

А я решаюсь. Кажется, сейчас это нужно сделать.

– Меня – зовут – Ангелина. Ангелина Платоновна Голохвостова, – говорю я чётко, выделяя каждое слово.

Брови дамы так и взлетают.

– И ты сможешь подтвердить это серьёзное заявление? – интересуется она.

А я снимаю с шеи мешочек и достаю оттуда метрику, разворачиваю и показываю даме.

– Вот, смотрите.

– Некромант из Голохвостовых, прелестно. Поздравляю вас, господа и дамы, – смеётся представительный мужчина.

Дальше они говорят все хором – и Платона Петровича поминают, и ещё кого-то, Ольга Зиновьевна твердит, что я ужасна и неуправляема, и что-то ещё…

– Мага нужно учить, ясно вам? – говорит Мария Владимировна. – Любого. А некроманта – учить в первую очередь.

* * *

Дальше наша героиня увидит совсем другую жизнь, и мы вместе с ней ))) Не переключайтесь ) Впереди финальная часть первого тома.

Часть третья
Тяжело в ученье – легко в бою. 1. Я получаю наставника

Тот день, когда меня прилюдно назвали магом-некромантом, да не мои призрачные друзья, а вполне живые люди, длился и длился. Мне не разрешили вернуться на урок рукоделия. Мария Владимировна велела всем идти по делам, а мне – остаться.

– Итак, Ангелина Голохвостова, маг-некромант. И как так сталось, что маг оказался в этом воспитательном доме? – спросила она меня первым делом.

– Вы хотите знать, как это произошло? Мой дед так решил. И его ближний человек привёз меня сюда.

– Почему же твой дед не позвал к тебе учителя, – вздыхает она.

– У меня был учитель, обычных наук, мы учились с двоюродной сестрой, – пожимаю плечами.

– Магу нужно изучать и обычные науки, и магические, – строго говорит дама.

Она в тёмно-вишнёвом платье, юбка спереди прямая, а сзади в фигурных складках, и складки эти перехвачены хлястиком с резной костяной пуговицей. Спереди у ворота брошь с камеей. Волосы не просто убраны в узел, как у наших воспитательниц, но в хитрую причёску. Волосы тёмные, глаза тёмные, кожа светлая.

– А вы… тоже маг-некромант?

– Нет, я стихийник. Меня учили дома, потому что обученный маг – это ценность. Государь император велел искать, регистрировать и обучать всех магов, чтобы они потом приносили пользу отечеству.

– И вы… тоже приносите пользу отечеству? Прямо здесь, в Сибирске? – говорю недоверчиво.

– Стараюсь, – вздыхает она с улыбкой. – Я замужем, и супруга моего, надворного советника Ремизова, перевели по службе в магическую управу Сибирской губернии. И я нашла здесь себе дело в благотворительном комитете. Кроме общих проверок, я, как единственный в комитете маг, ещё и смотрю – есть ли магически одарённые дети. И я рада, что увидела тебя, Ангелина.

Молодец, запомнила, бонус тебе. Я, честно говоря, пока ещё не готова доверять этой даме. Наверное это от того, что для приютских воспитанников все взрослые – естественные враги. Они только и думают, как запретить делать то, что хорошо и нравится, и заставить делать какую-нибудь ерунду. Или не ерунду, а нужные вещи, вроде работы по дому и по кухне, но все ж равно!

– О тебе говорят, что ты организуешь других детей на совместные игры и что ты против соперничества, – она внимательно смотрит на меня.

– Я против травли. Когда толпой на одного. Когда бьют слабых. Когда травят новеньких, которые ещё не успели ничего понять, как здесь всё устроено. А соперничество в игре, где можно что-то получить, используя свои умения и дружескую помощь – это правильно.

– Это твой покойный отец так тебя научил? – она смотрит с интересом.

– Он был против притеснения одних людей другими, – пожимаю плечами.

В записках Платона Петровича нет ничего о его политических взглядах, ни слова. Думаю, такое и хранить нельзя, можно схлопотать что-нибудь посерьёзнее порки и отсидки в чулане. В его тетрадках – заметки о природе, погоде, животных, людях Сибирского края. Это намного интереснее политики, как по мне. Политика тоже важна, конечно, но если ею заниматься нельзя, то нужно изучать всё, что есть вокруг. И учить детей.

Что-то такое я и говорю Марии Владимировне.

– Маги должны приглядывать за теми, у кого нет способностей, и кто не может защитить себя сам. Твой отец хоть и не был магом, но вырос-то в магической семье. Поэтому и научил тебя так, думаю.

Что, здешние маги – прогрессоры, идеалисты, сторонники справедливого общества и что там может быть ещё? Отчего я сомневаюсь? Но не готова озвучивать свои сомнения, поэтому просто пожимаю плечами. Я же подросток. По определению колючий и недоверчивый.

– И что мне-то теперь делать? Идти в магическую школу? А такая вообще есть?

– Есть, в столице. Туда берут тех, кому уже есть двенадцать лет, и кто показывает устойчивую магическую силу.

– Нужно в столицу? – было бы неплохо, да?

– Если кто-то, кому можно будет тебя доверить, отправится в столицу, я непременно позабочусь об этом. Но путь до столицы долог, несколько тысяч вёрст. Быстро не решим. Поэтому я поищу тебе наставника здесь, в Сибирске, думаю, пара-тройка некромантов должна быть. Есть такие и в управе, да и просто так, думаю, тоже есть.

– Некромантов учат некроманты?

– Некроманты не такие, как все прочие маги, поэтому и учат их отдельно. Что-то общее, конечно, есть, и силой все мы пользуемся, думаю, сходным образом, но сила у тебя совсем другая. Поэтому я сегодня же узнаю, как в губернском городе Сибирске с некромантами.

– И у меня будут занятия с некромантом? – нужно же понимать.

– Да, посмотрим, как будет проще – наставнику приезжать сюда или тебя возить.

– Но… – я запнулась.

Не нужно говорить нехорошее ни о ком, особенно о тех, от кого ты зависишь.

– Что ты хотела сказать? Говори.

– Но вы точно его найдёте? Потому что ни Ольге Зиновьевне, ни директрисе, ни моим родным это всё оказалось не нужно.

– Найду. А теперь расскажи-ка, как ты осознала себя магом.

– Я не поняла, что я маг, я и до сих пор не уверена.

– От тебя характерное ощущение, перепутать невозможно. У тебя есть амулет, который тебе не велели снимать никогда?

– Крестик есть, – пожимаю плечами. – Он один раз упал… когда Кирила Евсеич хотел меня выпороть.

– Что? Выпороть некроманта? Необученного, неинициированного? И что, неужто жив остался?

– Да вроде ему плохо было дня три, что ли, и человеку его, и бабушке. Выжили.

– Счастливчики, – качает она головой. – Только зря не задумались ни о чём.

– Как раз задумались, – кривлюсь, – сюда меня отправили.

– И ни слова не сказали о способностях, вот молодцы, – качает она головой. – Ладно, мы решим этот вопрос, обязательно решим. Ступай и ни о чём не беспокойся.

Что для здешней меня, что для прежней слова «ступай и ни о чём не беспокойся» звучали очень непривычно. Как это – не беспокойся? Снова кто-то решит всё за меня, а я потом буду огребаться?

Но кажется, я не могла повлиять ни на что. Значит – идём дальше.

Дальше я пошла уже в столовую на ужин, потому что важная дама задержала меня как раз до конца уроков. Завтра придётся навёрстывать, но её ж это не волнует, правда?

Мысль о возможном учителе магии пока была непонятна. Каким он будет? Заинтересованным в том, чтобы научить? Или только в том, чтобы отработать деньги от благотворителей, или от неведомой управы, или кто тут вообще занимается обучением магов? Или если повезло родиться в нужной семье, то домашнее обучение, как и всему другому, а не повезло – так живи, как можешь? Или благотворительность распространяется и на обучение магии? Ладно, я это увижу.

На ужине меня сто раз спросили, о чём со мной отдельно разговаривала попечительница. Я честно говорила правду, но не всю. О родных, о покойном отце, о том, чему меня учили до того, как я попала сюда. Слова «магия» пока никто не произнёс.

Когда я после ужина пришла в свою спальню, то первым делом услышала:

– Тебя наконец-то отчисляют? – спросила Стеша.

– Нет, дадут нового учителя и новые уроки, – пожимаю плечами. – Хочешь тоже? Я спрошу, пусть и тебе дадут.

– Делать мне нечего, только ещё уроки учить, – фыркнула Стеша и замолчала.

Ночью я просочилась в пустую спальню и позвала своих тамошних друзей – нужно было обсудить с ними всё происшедшее.

– А мы слушали, – заявил Стёпка. – Всё слышали, что тебе говорила эта приезжая!

– И что, она маг? – вдруг они точно знают.

– Она маг, – кивает Нюта. – Она не такая, как все остальные. И не такая, как ты, хоть ты тоже маг.

– Она сказала, найдёт мне учителя.

– И правильно, – кивает Маруся, – учиться надо. А магу особенно надо, ему нужно всё знать и как обычному человеку, и как магу тоже.

Звучало очень разумно, но я просто не могла поверить, что в месте-времени, где и близко нет привычных мне представлений о том, как учить детей, что нужно знать для жизни и прочее, и бесплатного образования тоже нет, кто-то добровольно займётся моим обучением. Но впрочем, я погляжу.

Воспитатели и учителя смотрели на меня с некоторым страхом – я очень хорошо это ощущала. И точно знаю момент, когда новые сведения обо мне просочились к детям.

Ко мне в столовой подошёл Ванька-Мокрый и спросил:

– А ты что, прямо настоящий маг?

Естественно, спросил громко, на всю столовую. Я чуть по лбу ему не дала от полноты чувств.

– Сказали, что да. Я сама пока не знаю, – и плечами пожать. – Сказали, будет знающий человек, он посмотрит и скажет, да или нет. И научит, что с этим делать.

– Что делать, как раз ясно – деньги заколачивать, – усмехнулся рядом Тимоха. – Маги все богатые.

– И за что же магам платят деньги? – или что об этом знают дети?

– Да за всё. За охрану, за то, что видят, правду им говорят или врут, за то, чего не может сделать обычный человек.

– Я ничего такого не умею, почти, – пожимаю плечами. – Мне не за что деньги платить. Мне учиться надо.

– Тогда хорошо, если найдётся учитель, да. А играть-то дальше будем?

– Будем!

Разбойников оставалось пятеро, они оказались совершенно неуловимые. Если за два дня никого из них не поймают, разрешу завербовать ещё одного человека.

А на следующий день в обед в столовую явилась Ольга Зиновьевна с Марией Владимировной и молодым подтянутым мужчиной, хорошо одетым.

– Вон она, Апрелкова. Ну, или Голохвостова, – кривится начальница. – Апрелкова, иди сюда.

– В самом деле, девочка-некромант. Редкость, между прочим, – замечает неизвестный мне мужчина. – Но наверное, у Голохвостовых встречаются. Так, девочка, поела? – и после моего неуверенного кивка продолжил: – Значит, ступай одевайся, поедем с наставником знакомиться.

– А я потом вернусь? – спрашиваю неуверенно, но нужно же понимать.

– Вернёшься, куда ты денешься, – отвечает мужчина. – Вряд ли господин Каминский будет готов заботиться о тебе постоянно, впрочем, мы узнаем у него.

Я киваю и иду одеваться. Получаю у Глафиры одежду, собираюсь, думаю – что взять-то с собой? Ничего такого не сказали, значит – так обойдусь. И где-то через четверть часа подхожу к парадному выходу из дома.

Меня уже поджидают – Мария Владимировна, тоже одетая, и мужчина. Кивают мне – иди, мол, следом – и выходят наружу.

Снаружи вообще-то конец марта, но весна нынче не торопится. Снег тает, но через день да каждый день нам подсыпают нового. И я, конечно, надела кожаные башмаки, но в валенках было бы теплее. Но вдруг оттеплит? И буду я тогда в валенках как в лыжах на асфальте, простите за домашнее сравнение. И платок пришлось завязать плотнее, потому что холодный ветер.

Мы забираемся в элегантный экипаж, в нём тепло. Мне говорят садиться рядом с Марией Владимировной, а мужчина устраивается напротив.

– Скажи-ка, а у тебя одежда вообще есть? Или только вот этот тулуп? – интересуется дама.

– Валенки есть, но куда ж сейчас в валенках, – пожимаю плечами.

– Валенки могут намокнуть, всё верно. Алёша, видишь – нужно одеть девочку. Если фондов не предусмотрено, я из своих это сделаю.

– Разберёмся, Маша, – кивает мужчина.

Едем мы довольно долго, спутники мои говорят о каких-то людях из губернского управления, я же во все глаза таращусь в окно, на улицы губернского города Сибирска. Что ж, улицы не мощёные, там, где успело оттаять, и замёрзло, жёсткие колеи. Ходить-то по такому непросто, а ездить так и вовсе.

Домики деревянные, каменных немного. Но встречаются. Опять же, мы вырулили на знакомую мне чуть-чуть Большую улицу и проехали в том числе и мимо дома Кирилы Евсеича. Нет, ничего не шевельнулось, только вот Матрёну увидеть бы и обнять, да?

Свернули с Большой, начали подниматься в горку. И вот где-то там, на горе, экипаж остановился, и мужчина, названный Алёшей, вышел наружу и громко застучал в дверь.

– Пане Адаме, открывай! Гости дорогие прибыли!

Стучать пришлось… некоторое время, пока мы внутри не услышали скрип ворот и бормотание – к якей холере нужно пойти тем гостям.

– Пане Лех, ты чи ктощь еще? Яка холера че́бе прине́сла?

– Радуйся, дурак. Ученицу тебе нашли, Машенька моя нашла.

– Чего? Оно мне на кой?…

– Неужто откажешься? Хоть взгляни сначала, – до меня доходит, что важный человек посмеивается. – Дева, выходи, покажись.

Я выбираюсь наружу – в очередную колдобину, вижу деревянный домик в один этаж, ой, нет, ещё каменное основание и в нём тоже окошки, и ворота – куда-то во двор. В воротах стоит мужик – высокий, мощный… и что-то родное я и впрямь в нём ощутила. А он смотрит на меня и будто глазам своим не верит.

– Де́цко? Та́ке ма́ло? – я не вполне разбираю, что он говорит, но как-то смысл доходит.

Я, значит, маленькая, худая и заморенная, в чём душа держится, и что-то ещё он добавил.

– Какая уж есть, зато силы сколько, – посмеивается мужчина по имени Алексей. – Берёшь в обучение?

– Беру, – произнёс высокий и мощный, и как будто сам он был в изумлении от того, что произнёс.