Текст книги "Ангелина. Проклятая сила (СИ)"

Автор книги: Салма Кальк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

6. Неожиданное осмысление

Конечно, пан Адам поинтересовался – с чего вдруг «опужне́ние», ведь дорога недалека – один шаг, и всё. И я принялась рассказывать.

Конечно, с самого начала. Как меня гнобили соседки по комнате и всячески подставляли, как я пыталась игнорировать или отбрыкиваться, и как потом придумала игру, и как мы там до сих пор играем – все, и мальчишки, и девочки, и как сегодня мои соседки пришли проситься.

Пан Адам слушал с изумлением – мол, надо же, сколько наворотила-то, а по виду и не скажешь, что можешь!

– Даже и не думай теперь говорить, что чего-то не можешь, всё ты можешь, да ещё и поболее иных доро́слых и сильных!

Я, конечно, сомневаюсь насчёт «дорослых и сильных», и только вздыхаю.

– Мне же нужно было как-то выжить, вот и пришлось.

– Откуда выдумала-то такое диво? Где подсмотрела? Я уж сколько лет на свете живу, и много где успел побыть, прежде чем к вам сюда забрался, и то не слыхивал. А ты откуда-то знаешь.

И снова я зависла, и не могу собраться с ответом. Потому что скажу «батюшка научил» – и увидит он, что я вру. А врать преподавателю нельзя, так ведь?

И что делать? Рассказать, как есть?

– Опыт прошлой жизни, – говорю я, не глядя на него.

Он смотрит с интересом, не перебивает, очевидно – ждёт, пока я ещё что-нибудь скажу. Но я помалкиваю.

Впрочем, он истолковал моё молчание определённым образом, и принялся что-то магичить. Я не понимаю, что именно он делает, но ощущаю, как нас с ним обступает словно бы неодолимая мощная стена.

– Говори, никто более не услышит, – он не сводит с меня глаз.

А я, конечно, уже однажды рассказывала – моим призрачным друзьям, но для них это была сказка, примерно такая же, как для меня – их истории. А что скажет наставник, без которого я не справлюсь со всей этой здешней магией?

– Я живу вторую жизнь, – говорю, как есть. – Я умерла… там, дома, и то, что от меня осталось, поместили в тело здешней девочки Ангелины. Я никогда не была никаким магом, ни некромантом, ни другим, у нас там нет магов, и магии тоже нет. Мне сложно поверить во всё это, потому что я уже прожила одну жизнь совсем иначе.

И смотрю на него – что-то он скажет мне в ответ?

А он молчит, видимо, переваривает, и говорить начинает не сразу.

– Знам, же так мо́же бычь, але не спо́ткал ще ра́ней, – говорит раздумчиво, потом встряхивается и смотрит ещё внимательнее, и как будто даже на мгновение проваливается в тени.

– На той стороне ты – это ты, я не вижу твоей другой сущности, она осталась там, где осталась. Значит, всё магическое связано именно с этим телом, а душа… выходит, она не здешняя, другая. Ты знаешь, кто осуществил перенос?

– Я видела её, да. Она такая… в годах, – начинаю рассказывать о той женщине, благодаря которой я тут живу уже какое-то время.

– Старшая, – говорит пан Адам с уверенностью. – Но я ни разу не видел такую, не забыл бы, невозможно.

– Старшая… это значит – та, что была до людей? – он же говорил о таких сущностях!

– Или её предки были до людей, или она сама – по ним не скажешь, если точно не знать. А кто ж прямо-то ответит? То-то и оно, что никто. И кем же ты была в прошлой жизни?

– Сначала преподавателем, потом личным помощником руководителей, – пожимаю плечами, все эти слова уже кажутся невозможно далёкими.

Нет, я не забыла, кто я и откуда, но как будто это было… давно. Да так и есть на самом деле.

Ангелина Анатольевна Разумихина, по мужу Короткова, прожила неплохую и весьма насыщенную жизнь. Училась, влюблялась, строила семью, воспитывала сына, читала книги, слушала музыку, работала… Когда преподавательская работа сделалась невыносимой, сменила всё и не пожалела. Хорошая жизнь, правда, совершенно обычная, ну да все ведь так живут? Или можно было чего-то достичь и добиться, это ж у нас у всех в крови – добиваться и достигать? А я, выходит, не справилась?

Как-то так вышло, что не случилось у меня пока момента осмыслить мою прошлую жизнь и подумать, за что – или для чего – свыше дали новую. Конечно, если вдруг я снова увижу ту женщину, я обязательно её спрошу – почему я?

Но я не верю, что жила как-то особенно хорошо или плохо, и значит – что получила всё нынешнее в награду или в наказание. Тогда почему?

Вопросы и воспоминания нахлынули… и я не удержала слёз. По несбывшемуся, по ушедшему, по тому, что уже никогда больше не увижу, по сыну и внуку, в конце концов. Глупость какая – сидит на лавке тощая пигалица с косичками и плачет о том, что сына и внука больше никогда не увидит, извольте. Абсурдность картины вызвала смех сквозь слезы, я фыркнула…

– Пшипоминаешь? – усмехается пан Адам.

Я же могу пока только согласно кивнуть.

Всю прошлую жизнь мне хотелось чего-то этакого, я сама и не скажу, чего. Но увы, неведомое не достигалось ни путешествиями, ни книжными историями, ни какими-то интересными рабочими проектами. Может быть как раз потому, что именно такого неведомого в нашем мире-то и не было, а здесь – было и есть?

И отчего мне досталась из всего возможного спектра магических способностей именно некромантия? Кто-то там, свыше, решил выполнить мой запрос на необычное и неведомое? На тебе, Лина, держи, кушай, да не обляпайся?

И всё это я излагаю сейчас пану Адаму – перескакивая с пятого на десятое, размазывая по щекам слёзы, шмыгая носом. Он вздыхает, хлопает меня по плечу – осторожненько так, легонечко, понимает – если с размаху, то я и под лавку могу улететь.

– Ты плачь, плачь, децко. Поплачешь – и легче станет.

– Да какое я вам децко, – шмыгаю я носом особенно громко.

– Такое, обычное некромантское децко. Кому ещё о таком поплачешь, скажи?

– Только своим призрачным друзьям, более никому, и вот ещё вам теперь, – соглашаюсь.

– Ты их спроси, если захотят – приводи с собой, – вдруг говорит он. – Вместе будете учиться, раз друзья.

У меня даже всё слёзы разом высохли. А так вообще можно?

– А это… нормально? Им ничего не грозит?

– От меня-то? Ничего. Будут целые, такие, как есть сейчас, если сами иного не захотят.

– Я спрошу, – киваю.

Слёзы унимаются, я вытираю лицо платком, принимаю от пана Адама чашку остывшего уже чаю, выпиваю залпом.

– Пережила? Передумала? – спрашивает он.

– Да. Спасибо вам.

– Вот и славно. А теперь – что там у нас было? Свет? Сделай-ка мне быстро шар осветительный.

Я ставлю руки, как он учил, тянусь, нахожу внутри себя силу и добавляю её. Большой серебристый шар сияет перед моим лицом.

– Вот и молодец. Продолжаем.

Я продолжаю, и меня то и дело бросает из стороны в сторону – то у меня выходят все задания пана Адама с первого раза, то не выходит ничего, и это огорчает прямо до слёз. Я швыркаю носом, вытираю тот нос рукавом, пан Адам сочувственно посмеивался.

– Ничего, децко, справишься. Никому поначалу не просто.

– А вас же дома сначала учили, так?

– Так. Но пан мой отец не был слишком добрым к своим детям – не вышло, в лоб тебе, а если и три раза так не вышло, то иди дров наколи, скотину накорми, воду натаскай, а потом ещё раз попробуешь. И тут не вышло – иди без ужина в чулан, там упражняйся, пока не выйдет. Все беды, говорил он, от лени и безделья. И если не выходит что-то – то надо дел добавить, сразу выйдет.

Я вовсе не была уверена, что это вот прямо работающая схема, но кто там его знает, да? Вдруг для кого-то и работает. Но сама была рада без памяти, что мне не нужно колоть дрова, носить воду и что там ещё делать.

И это при том, что Вовка, живший здесь же, у пана Адама, за водой ходил, дрова колол и ещё какие-то дела по дому делал. И косо смотрел на меня, потому что я даже чашку за собой не мыла, Алёна Силантьевна мне не позволяла.

Вообще домик принадлежал как раз ей, вдове мелкого чиновника губернской управы. Три её сына разъехались из Сибирска по служебным делам, один служил на севере, в Верхоленске, второй в Култуке, на берегу Байкала, а третий подался куда-то аж на Дальний Восток после того, как губернатор Муравьев-Амурский заключил там договор с Поднебесной. Сразу потребовались и вояки, и чиновники, и поселенцы. И как раз младшенький Алёны Силантьевны, Трифон, подхватил молодую жену и отправился туда с назначением из здешней губернской управы. А оставшись одна, честная вдова согласилась пускать людей на постой, так ей пана Адама и сосватали.

Сам он брался за хозяйственный дела в том случае, если иначе не выходило никак. В целом Вовка с хозяйкой справлялись. А он занимался нашим обучением… и делами окрестных жителей.

Как раз в тот памятный день я и начала знакомиться с особенностями работы некроманта.

После очередной неудачи я снова тёрла шмыгающий нос сначала рукавом, а потом платком наставника, когда в дверь стукнули и спросили:

– Дома ли, Адам-свет Александрович? – и в комнату шагнул мужчина, столь же высокий и мощный, что и мой наставник, но одетый попроще.

Пан Адам одевался, насколько я понимаю, как человек образованный – не косоворотка со штанами, каким-никаким кафтаном и тулупом, а сюртук, жилетка и брюки с сорочкой. Гость же сбрасывал шапку и кланялся – как раз в той самой подпоясанной косоворотке.

– День добрый тебе, Михал Матвеич, – поклонился в ответ пан Адам. – Чего желаешь?

– Так вот дело к тебе, Адам Александрович, непростое, – зыркнул тот на меня тёмными глазами из-под кустистых бровей.

– Садись к столу да излагай, – сказал пан Адам. – То Ангелина, ученица моя, ей тоже надобно о таком знать.

– Ну про то тебе видней, – вздохнул гость и полез на лавку за стол.

– Пани Хеленко, неси чай, Влодка поймай, пускай поможет, – крикнул пан Адам в сторону кухни, и тут я его понимала – за чаем-то сподручнее говорить, это всякий знает.

– Ты знаешь, Адам, я человек честный, всегда рассчитываюсь, как положено, и ни от кого ничего не скрываю, – начал гость издалека. – И лавку мою все знают, и, бывает, я в долг даю – как без этого-то, я ж с пониманием, что у человека может сейчас денег не быть, а опосля будут, а есть-то ему уже сегодня надо, и жене его, и деткам.

– Знаю, пане Михал, знаю. Чего хочешь? – повторил пан Адам.

– Так вот Лушка моя который день заговаривается – мол, во сне к ней кто-то там приходит и уговаривает от меня уйти, потому что я тот ещё зверь – и деньги, значит, зажимаю, и людям своим дышать не даю.

– Ктощь то ест – Лушка? – нахмурился пан Адам.

– Так жена моя молодая, прошлым летом только за себя и взял, думал, она мне ещё пару сыновей народит, а что – сыновья завсегда нужны, это ж правильно, если в деле свои же люди заняты, а не кто-то там со стороны. Только вот что-то рожать она не торопится, а ересь какую-то что ни утро, то несёт. Что сон ей был вещий, что она пойдёт до храма грехи отмаливать, и свои, ибо безгрешным такое не покажется ни в жизни, и мои заодно, раз уж она моя жена.

– Так ты пану ксёндзу её и покажи, и спроси – что за напасть приключилась, он вернее скажет. Я ж тебе только о тех скажу, кого ужа не этом свете нет, и то не обо всех.

– Так о последнем разе она обмолвилась, что во сне-то видела Аграфену Алексеевну, первую мою супружницу, двадцать лет с ней прожили, и если не душа в душу, то просто хорошо прожили, как людям и положено. Сыновей прижили пятерых, все в деле, как то и подобает, и если бы господь у меня её не забрал – и посейчас жили бы, и всё бы у нас было по-доброму, – сообщил гость.

– Давно скончалась пани Аграфена?

– Два года уж тому.

– Давненько, если бы что не так с ней было – явилась бы сразу же. Где она два года-то была, раз только сейчас пришла? Те, кому не терпится за своими живыми присмотреть, те не ждут, те сразу показываются, нет у них терпения.

– Ну а вдруг? – гости посмотрел просительно. – Взглянул бы ты, Адам Александрович, на Лушку мою, да сказал бы – всё с ней, как надо, али нет. Мало ли, какая дрянь в неё вселиться могла, – крестится и, кажется, хотел сплюнуть, но подумал и не стал, всё ж не на улице, в доме.

– Взглянуть – дело нехитрое, можно и взглянуть. Сегодня?

– Да хотя бы и сегодня, как скажешь, как тебе удобно. Сам знаешь, не обижу, – подскакивает с лавки и кланяется.

– Добро, буду сегодня, как стемнеет. Дома у тебя, так?

– Так, так, – кивает гость.

– Договорились.

Они пожимают друг другу руки, гость поднимается, прощается и уходит, а я не свожу глаз с наставника.

– Чего смотришь? Слышала? Дело у нас. Сходишь сейчас к себе, покажешься, да предупредишь, кого там надо, что отлучишься по учебной надобности. И вернёшься. Поесть выйдет – тоже не забудь, не выйдет – здесь поужинаем.

Что? Меня берут на прямо вот практику? В самом деле? Я чуть не заорала от радости, правда, что делать на той практике, я пока совсем не представляла.

Но я думаю, что пан Адам мне всё расскажет.

7. Настоящая практика

Что ж, раз практика – то нужно приготовиться. Я поклонилась пану Адаму, задумалась – у кого отпрашиваться? Решила – сначала поговорю с нашей Эмилькой, а потом уже, если она заартачится, то придётся разговаривать с Ольгой Зиновьевной.

В спальне я никого не застала – последний урок закончится довольно скоро. В приюте часы были у Ольги Зиновьевны и ещё как-то отслеживал время наш сторож Семён, который и отзванивал начало и окончание уроков. У него имелось что-то вроде корабельной рынды, как я теперь уже понимала, и звука как раз хватало на все учебные классы. А у пана Адама на стенке висели часы с кукушкой, и кукушка эта прилежно куковала каждые полчаса. Так вот у пана Адама-то я время и приметила, что до конца уроков уже недалеко.

Что ж, можно быстренько пойти и стукнуть в дверь комнатки Эмилии Карловны, что я и сделала. Тишина. Прислушалась – тоже тишина. Рискнула войти в тени и посмотреть с той стороны – всё точно, нет никого.

Попутно отметила себе новое умение – подглядеть из теней. Необыкновенно полезное, если подумать.

Что ж, идём дальше, ищем. Обычно Эмилия встречала нас после уроков в столовой – я заглянула туда, никого не обнаружила и пошла туда, где располагается кабинет Ольги Зиновьевны. Поднялась на второй этаж, вошла в коридор… и натолкнулась на обеих.

– Вот она, Апрелкова, – говорит Ольга Зиновьевна строго. – Ты почему не на занятиях?

– Здравствуйте, Ольга Зиновьевна. Я пришла раньше, потому что господин Каминский отпустил меня отпроситься на вечер, он запланировал для меня практическое задание, – говорю с лёгким поклоном.

– Какое ещё практическое задание? – хмурится Ольга Зиновьевна, а Эмилия Карловна просто молчит, в глазах её тот же вопрос.

А я вдруг понимаю, что с того момента, как у меня начались занятия по магии, наши с ней занятия франкийским языком прекратились совсем. Но я была так занята, что этого совсем не заметила.

– Он не раскрывал сути, но сказал мне отпроситься и вернуться к нему. Если вы мне не верите, я сейчас приглашу его, он сам вам всё расскажет.

Они переглядываются, и я вижу, отчётливо вижу, что обе не горят желанием общаться с паном Адамом. Интересно, почему? Потому что маг? Потому что некромант? О том, что некроманты наособицу, я уже понимаю. Но не понимаю, отчего так.

– Когда ты вернёшься? – строго спрашивает Ольга Зиновьевна.

– Я думаю, что не задержусь долго.

– Двери закрываются в десять вечера, не успеешь – пеняй на себя, – говорит она.

– Прошу прощения, время моего возвращения зависит вовсе не от меня, – качаю головой. – Но я не собираюсь задерживаться где бы то ни было ещё. Занятие с наставником – и домой.

– Хорошо, ступай, – кивает она. – Эмилия, проводите.

Мы с Эмилией спускаемся на первый этаж, и пока идём, я спрашиваю:

– Эмилия Карловна, а уроки франкийского языка у меня ещё будут?

Та как будто запинается и замирает на ступеньке на мгновение, а потом только движется дальше.

– А ты полагаешь, тебе нужен франкийский язык? – интересуется. – Ты же теперь пошла по другой стезе.

– Мне нужно всё, маг должен быть образованным, пан Адам всё время мне это повторяет.

Она снова задумалась и замерла… а потом заговорила.

– Хорошо, завтра сразу после обеда. Предупреди своего учителя магии, что задержишься на час.

– Большое спасибо, Эмилия Карловна, – я снова делаю небольшой реверанс.

Как раз в этот момент звонят к окончанию уроков, и из ближнего к столовой класса выбегают с воплями старшие мальчишки.

– Ура! Ужинать! – орут они.

– Замолчите немедленно! – кричит на них Эмилия.

Я изумляюсь – надо же, она умеет кричать, я и не думала. Мальчишки тоже с изумлением останавливаются и смотрят на нас.

– О, Линка, привет! Сегодня как? – спрашивает Илья.

– Никак, – пожимаю плечами. – Или без меня. У меня дополнительный урок с наставником, я только к ночи вернусь.

– Ладно, у меня тут есть одна придумка, мы с Тимохой обсуждали, – кивает он и убегает.

Я же вежливо кланяюсь Эмилии Карловне и иду за наш стол. Там приходится ещё раз объяснить Тань и Сань, что сейчас я быстро поем и убегу, и вернусь, кажется, поздно. И строго глянуть на Лизу со Стешей, которые хотели как-то это комментировать, но после моего взгляда передумали.

Быстро поесть и шагнуть обратно к пану Адаму – прямо из коридора возле столовой.

Они с Вовкой тоже ужинают, и мне тут же ставят тарелку и чашку, и я с удовольствием пью хороший чай и ем пирожок с капустой.

– Ну как, отпустили? – интересуется наставник.

– Да, велели вернуться до десяти часов вечера.

– Может, и успеем. Там и дела-то может не быть никакого, поглядим. Влодек, готов?

– А что это, пане, она с нами что ль потащится? – изумлённо спрашивает Вовка, до которого вот только дошло происходящее.

– Ты имеешь что-то против? – усмехается пан Адам.

– А чего она, только под ногами будет путаться!

– В самом деле? Напра́вде?

– Да конечно, – Вовка смотрит хмуро.

– А кто решил-то, что делать будем? Ты, что ль? Ты, пан Володимер, напомни, кто ты ест? Ве́лкий маг, але мо́же покае́шчеу́чень мой? А то я цошь не пши́поминам, – и усмехается.

Я уже понимаю, что он хотел сказать – ты, мол, Вовка, кто таков – великий маг или мой ученик, что-то я не припомню.

– Учень, – со вздохом говорит Вовка.

– То-то, – кивает пан Адам. – И цоу́чень му́ви, ежели его никт не запы́тал?

– Ниц не му́ви, – отвечает Вовка, он уже неплохо наловчился отвечать нашему учителю на его языке. – Если не спросили.

– Ито до́бже, же паме́нташь, – пан Адам потрепал его по затылку и продолжил уже понятным всем образом: – Идём в тенях, как придём – я выйду, а вы оба останетесь. Если там всё в порядке, то пока я не скажу, не выходить. Смотреть в оба. Слушать. Если вдруг что приметите – тогда давайте знать незамедлительно. Ясне?

– Ясне, – кивнули мы оба.

– Тогда иде́мы, – он поднялся и кивнул онам обоим.

Взял меня за руку.

– Будешь учиться следовать в тенях за кем-то, сейчас – за мной. Не отставать ни на шаг, остановиться, когда я скажу, – и отпустил руку.

И вместе с Вовкой мы шагнули за ним… куда-то.

Пан Адам вышел в реальный мир и оказался на крыльце добротного двухэтажного дома – таких в городе хватает. Я совершенно не поняла, в какой части города мы находимся, но, наверное, близко к центру – дом хороший, справный, наличники резные, перила у крыльца – тоже, дверь мощная. Окошки светились – неярким, но несомненно живым светом. Полусонный дворовый пёс немалых размеров рыкнул было спросонья, но наставник только глянул в ту сторону, и пса всё равно что снесло в будку с тихим поскуливанием. А пан Адам постучал в дверь.

– Кого там несёт на ночь глядя, – слышим мы все дребезжащий старушечий голос.

– К Михал Матвеичу я, по делу, – говорит наставник.

Дверь отпирается, его пускают внутрь, Вовка тоже делает шаг вперёд.

– Ты чего, замёрзла? А ну пошли, – говорит он мне.

А я просто не вполне понимаю, что делать, вот и туплю. Но шагаю за Вовкой, и вот мы уже смотрим из теней в гостиную купцова дома. Хорошая гостиная, добротная, но у деда Кирилы Евсеича понавороченнее будет. И мебель резная, и фарфор за стеклом, и скатерть на столе – или у первоклассного мастера в Сибирске заказывает, или вовсе выписывает откуда-нибудь. А у здешнего купца лавки, а не стулья с высокими спинками, скатерть домотканая, чашки-блюдца обычные.

– Взглянешь, Адам Александрович? – тихо спрашивает купец, но мы всё слышим.

– Как не взглянуть, за тем и пришёл, – кивает наставник.

– Фимка, барыню зови!

– Так почивать легли, – невысокая, но юркая и верткая старушонка несёт поднос с чаем и баранками и ставит на стол.

– Разбуди, – говорит купец таким голосом, что я бы убоялась, наверное, и тут же побежала будить барыню со всех ног.

Фимка метнулась куда-то вглубь дома, там стучала-бренчала, вернулась одна.

– Не отвечают, барин, – сказала с поклоном. – Уж поди без сна-то намаялись Лукерья Саввишна, сердешная, сколько ночей-то колобродили, вот как было сказано, что отужинали и из-за стола уже можно, так оне и ушли!

– Стучи хорошенько, нечего тут, – проворчал барин и совсем другим тоном обратился к наставнику: – Совсем бабы рехнулись нынче, мыслят, поди, что могут делать всякое, как заблагорассудится.

– Так может пани Лушка и впрямь умаялась за день, и её следует оставить, пускай выспится? А я завтра приду.

– Не рассыплется, нечего тут, – сказал купец, – и без того много воли взяла! Отселилась в отдельную спальню – уж две недели тому, то она спит, то наоборот, не спит, то молится, при том в храм не ходила – мол, силы не имела. И всё сны эти мне свои рассказывает, как о чём ни спрошу – мол, уходить пора, и пускай я, значит, не держу её. Куда это годится-то? – и добавил голосу громкости. – Фимка, не спи! Куда ты там провалилась, в какую бездну?

– Иду, барин, иду, – прокричала та Фимка из нутра дома. – И барыня придут сей момент, достучалась я до них! Оденутся да придут!

– Ну вот сразу бы так, а то – не достучалась, не открывают, – пробурчал Михаил Матвеевич. – Ты, Адам Александрыч, пока чай-то пей, Лушка наша не из быстрых, соберётся, конечно, но баба есть баба, быстро не умеет.

Пан Адам с поклоном принял от Фимки чашку, понюхал, и – сделал вид, что пригубил, и поставил на стол. Интересно, почему? Что-то не так?

Они с хозяином успели обсудить цены на овёс для лошадей и на провизию для людей – хлеб и картошку, и ещё на что-то там, и Фимку ещё раз услали поторопить хозяйку, и вот она вернулась и говорит – сей момент будут, уже почти.

Мне уже тоже было интересно – что там за Лушка такая, что полчаса одевается. И когда эта самая Лушка показалась в дверях, я сильно не сразу поняла, кого вообще вижу перед собой.

Правда, наставник наш не сплоховал, а быстро что-то сделал – как будто отрезал гостиную от остального дома, так мне показалось, а потом ещё и хозяина отдельно огородил, я такого ещё и не видела. Но – для нас с Вовкой преграды не было, мы по-прежнему могли шагнуть туда единым движением.

– Ты глянь, какова, – восхитился Вовка. – И хорошо ведь пряталась, паскуда, никто не понял ничего!

Я смотрела на Лушку и видела… молодую, лет двадцати, девчонку, с необыкновенно красивым тонким нежным лицом, только… какая-то она была не такая. Двигалась медленно, скованно, голова платком по брови завязана, из длинных рукавов «парочки» только кончики пальцев и торчат. Глаза большие, голубые, чуть взглянула на мужа своего, и снова в пол уставилась. И какая-то не то, что бледная, а прямо вот серая, люди такими не бывают. Очень она отличалась от всех, кто в комнате был, те – живые, а она…

– Она что, неживая? – спросила я первое, что пришло мне в голову.

– Ну а то, – ответил Вовка. – Но не нападает, интересно, а чего она не нападает-то? Дохлые всегда жрать хотят. Иль кого сожра́ла уже сегодня?

Лушка вошла и поклонилась, не глядя более ни на кого.

– Чего изволите, Михаил Матвеевич? Вот она я, – сказала тихо.

– Что, говорите, две недели уже такая? И говорит, что вы неправы? – пан Адам легко подходит к Лушке и протягивает руку, из ладони словно течёт на неё расплавленное серебро.

Но не долетает буквально на волос – Лушка падает, как подкошенная, и пытается схватить его за ногу, не выходит, тогда тянется к другой, и мне уже мерещится, что на пальцах у неё не ногти, а синюшные когти, и зубы тоже не как у человека, а что это вообще такое?

– Дохляк это, скрытень называется, – с видом небывалого превосходства сообщает мне Вовка совершенно обычным образом.

– Но она же сейчас… – мне так и хочется рвануть на помощь пану Адаму, правда, я совершенно не понимаю, что могу сделать.

– Стой, где сказано, – Вовка истолковал мои сомнения совершенно правильно. – Пока не велено – нос свой туда даже и не суй, без тебя хватит, кому дело сделать. Пану Адаму она такая на один зуб, или даже на половину того зуба. Уж поверь, я всякое видал.

Я только вздохнула, даже и не желая представлять, что такое всякое он видал.

И в самом деле пан Адам тем временем скрутил завывающую Лушку тонкими серебристыми путами, она подёргалась в них и перестала, и теперь было видно, что она совсем не может быть живой.

– Поди, ещё и воняет, если две недельки-то где-то в доме пряталась, – комментировал Вовка. – Интересно, как они все до такой жизни-то дошли?

– Наверное, пан Адам сейчас будет спрашивать? – то есть мне бы этого очень хотелось, я как кино смотрела.

И наверное, пан Адам хотел спросить. Но стоило ему убрать заслон, ограждающий хозяина дома, как тот поднялся и попёр на него всем своим весом и ростом.

– Ты чего творишь, подлая твоя рожа? Я чего просил – взглянуть! А ты мне что с женой вытворил?

Правда, пана Адама этот выпад не смутил нисколько.

– Сядь, Михал Матвеич. Кто и что вытворил – про то мы сейчас и будем дознаваться. Сам позвал меня – теперь уже терпи.

Он лёгким движением руки вернул эту глыбу на его место на лавке и снова поставил ту преграду, что раньше, как я поняла, защищала его от Лушки, а теперь – не позволяла буйствовать и мешать выяснять, что, собственно, происходит.

– Да что такое-то, – тот попробовал рвануться обратно, налетел на невидимую преграду, заматерился.

– Не сквернословь, пане Михал, – пан Адам наклонился над лежащей Лушкой, осмотрел. – Не ведаю, что там меж вами вышло, но явно же что-то нехорошее, да? И ты ведь знать не знал, что она мертва, когда до меня шёл, так? Не видел я в тебе ни малейшего сомнения. Как так вышло-то? И что, у неё не было ни ближней девки какой, что ли? Как скрыть-то смогли?

Купец сидел на лавке, смотрел на лежащую Лушку и вид у него был… очень озадаченный, да? Ну, как проматерился, ясное дело.

– Девки дворовые были, две. Только я уж дня три али четыре не видел ни Маньку, ни Дуську. Да я им всем, бабам этим, что, сторож что ли? Не был никогда и не нанимался. Дом в порядке, ужин подают, дела идут – чего ещё надо-то? Бабу надо, ясное дело, для того её и завёл, а она, значит, сбёгла в отдельный покой, и говорила, что нездорова, но я подумал – одумается да в покой супружеский, значит, вернётся. А она, как ни велю ей прийти, всё время за своё – мол, сны ей снятся, что зовёт её, Аграфена, сталбыть, Алексеевна. И всё твердит, что грехи надо отмаливать, её и мои.

– Ну про грехи тебе виднее, и ксёндзу твоему. Кстати, не желаешь кликнуть, далеко он у вас тут живёт?

– И что я скажу ему? – вытаращился купец.

– Как есть, так и скажешь. А он молитвой поддержит, лишним, чую, не будет.

Купец подумал-подумал, видно, непросто было ему решиться, но – всё же решился.

– Фимка! Фимка! Сёмку посылай до отца Мирона! Скажи – важно! – закричал купец. – Что будет-то теперь, скажи? Вот ясно же, что всё зло от баб! В какую яму-то эта дурища меня затянула, вот скажи?

– Ксёндз ваш придёт, расспросим её, расскажет, – кивнул пан Адам на лежащую на полу кучей Лушку.

Теперь она совсем не походила на молодую красивую девчонку. Вот ведь, и что у них тут произошло? Да как так можно, чтобы неживой… кто-то там… выдавал себя за живого?

Видимо, я сказала это вслух, потому что Вовка только усмехнулся.

– Дохлые очень изворотливые бывают, иной раз и по цельному месяцу могут скрываться, и голову всем в доме морочить, ну, пока кто со стороны не придёт и запах не учует или ещё что. Она ж поди и в зеркалах не отражалась, и еды не брала, и лицо не умывала, ну и что там ещё люди делают, только никто ж не заметил, выходит.

– И многих ты видел таких? – надо же понимать, часто ли такое случается.

Вовка разом замолк, посопел, репу почесал.

– Если честно – первый раз живьём вижу. Ну, в натуре чтоб, не на картинке в книге, и не со слов пана Адама, – сказал, не глядя на меня.

– Но ты хоть знаешь, что это за штука, – я чуть было не сказала «фигня». – А я и как называть, не знаю, и вообще впервые вижу и слышу.

– Да ты и маг без году неделя, – пожал он плечами.

Застучали двери, послышались шаги – Фимка и Сёмка, оказавшийся мелким мальчишкой, привели, очевидно, здешнего священника. Отец Мирон выглядел молодым – лет тридцати, наверное, темноволосым, темноглазым. Приветствовал мужчин, хозяин подскочил с лавки и поклонился в пояс, пан Адам просто кивнул – как знакомцу.

– Что стряслось, Михаил Матвеич? – спросил отец Мирон уважительно.

– Так вот, отче, взгляни, что с Лушкой моей сталось, – вздохнул купец.

– Нежить? Как сталось, что Лукерья оказалась нежитью? – священник суров глянул на пана Адама.

Тот только развёл руками – мол, не знаю.

– Михал Матвеич сам позвал меня взглянуть на пани Лушку, да вот только смотреть-то не на что оказалось, нет больше той Лушки, а есть скрытень, и не удивлюсь, если тот скрытень кого-нибудь из домашних тоже прибрал.

– Ефимия, не пропадал ли кто из дворни? – спросил отец Мирон у здешней старушки негромко, но строго.

– Да нет, не пропал, никто не пропал, – замахала она руками. – Сами ушли. Дуська к матери отпросилась до воскресенья, третьего дня ещё, а Манька… что-то правда, я Маньку-то со вчера не видела, как не поняла-то, что не вижу? – старушка озадаченно уставилась на отца Мирона, а потом отмерла и принялась истово креститься.

– Дозволишь спросить её? – поинтересовался пан Адам у священника. – Али може сам расспросишь?

– Сам не смогу, – покачал тот головой. – Говори уже, я прикрою живых.

И раз! – поставил преграду между паном Адамом и Лушкой – и остальными. Живыми.

Что, отец Мирон – маг? И какой-то другой маг, потому что делал он сходное с паном Адамом, но ощущалось это совсем иначе?

А пан Адам тем временем поднялся на ноги, стряхнул пальцы, проговорил какую-то формулу, я не смогла разобрать ни слова, протянул руку… и я ощутила момент приложения силы.

– Кто ты? – спросил он.

Куча на полу зашевелилась… и оттуда раздался тихий хриплый голос.

– Лукерья я…

– Как ты умерла?

– Так муженёк, скотина, убил.

Что?

Кажется, я это заорала вместе с тем самым муженьком, но Вовка толкнул в бок – стой, мол, смирно и слушай.

– Как он тебя убил? – а вот пан Адам остался неколебим.

– Да как всегда бил… кулаком. Я всегда поднималась, а тут не смогла. Сразу не смогла. А потом меня такая злость на него взяла, что… что поднялась. И ушла в рабочий свой покой на лавку. И он не пошёл за мной, а ушёл к себе. А потом я ему сказала, что нечиста, и он не трогал меня… седьмицу не трогал. А после уже пришлось думать, что говорить… чтобы не дотронулся, чтобы даже не коснулся.