Текст книги "Ангелина. Проклятая сила (СИ)"

Автор книги: Салма Кальк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

13. Боль и бессилие

Я прихожу в себя и не понимаю ровным счётом ничего – почему я слаба, как после операции или приступа какого, почему лежу на животе, а спина болит, что вообще произошло и что дальше делать. Пытаюсь пошевелиться.

Шевелиться трудно и больно. Но на голову мою ложится рука и ласково гладит по той голове.

– Лежи, Ангелинушка, не шевелись. Спинку-то я помазала тебе, есть тут зелье целебное у окаянных этих людей, да нет, не людей, нелюдей, что уж, люди никогда так не поступят. Ребёнка обижать, как можно-то! Вот и досталось им, подлюкам, поделом и Демьяну, и хозяину! Демьян до сих пор, говорят, заикается, а Кирила-то Евсеич слёг, молчит, не пьёт, не ест, и никого кроме Ульяны Федотовны до себя не допускает.

– Что… со мной? – еле-еле выговариваю слова.

– Говорят – силушка твоя полезла, что спала, я, правду сказать, и не верила, когда Платон-то Петрович, царство ему небесное, говорил, что ты могла семейную силу унаследовать. Вроде, он говорил, у его старшего брата есть какие-то незаконные детки… значит, не его те детки, а ты единственная из своего поколения Голохвостовых, кто б подумать-то мог! А вот так господь рассудил, значит, и нам теперь с этим жить.

– Какая… силушка? – я ничего, совершенно ничего не понимаю.

– Колдовская, – вздыхает Матрёна. – Голохвостовы маги, да не из последних, у них всегда кто-то один в родове силу воспринимает, и обычно это старший сын, так говорил Платон Петрович, он-то меньшой, ему ничего не досталось. Но выходит, и дочь тоже может ту силу воспринять.

Я всё равно ничего не понимаю, звучит, как сказка – колдуны какие-то, сила. Ко мне это вроде бы никак не относится. Или относится?

Я вспоминаю момент своего переселения сюда и разговор с той женщиной, что вытворила это. Что-то такое она сказала, про смертные силы, кажется, и что кто-то может к ним обращаться. И что, я могу? И что мне за это будет? Боль и бессилие?

Пока я ощущаю именно это, и ничего более. Матрёна же помогает мне приподняться и сесть, и даёт напиться, и снова чем-то мажет спину, и гладит по голове.

– Спи, тебе нужно спать. Спрошу сейчас, кто в лавку за травками сможет сбегать, заварим, уснёшь без снов и без боли. А там глядишь, полегчает.

Она уходит, приходит, уходит снова. Я лежу как в полузабытьи – иногда меня словно выбрасывает в эту реальность, эту комнату и эту боль, иногда я снова куда-то проваливаюсь.

В один из таких провалов я снова ощущаю, как меня кто-то гладит по голове.

– Силы-то много оказалось, ну я так и думала. Это ничего, это хорошо, это пройдёт. Боль уйдёт, но не навсегда. Магия – это всегда страшно и больно, но это ещё и прекрасно, и ты ещё поймёшь, насколько. Дар у тебя редкий, найдёшь того, кто поможет раскрыть, будешь учиться, там, рядом с тобой, такие есть, чай, не откажутся от одарённой ученицы. И ты справишься, совершенно точно справишься.

Она сидит рядом со мной, такая… чужая здесь. Круглое лицо, совсем не европейский разрез глаз, волосы в косах – отчего-то вперемешку пшеничные и чёрные. И одета-то в этот раз не в европейское платье, а в какую-то замшевую рубаху с орнаментом, и с меховой опушкой на запястьях. Руки движутся, и тихо позвякивают на тех руках наборные браслеты – круглые бусины, резные костяные и полированные каменные. От её рук по телу расходится такое ощущение… тепла и покоя, и кажется, я засыпаю, засыпаю без сновидений.

В таком состоянии я провожу несколько дней. Изредка просыпаюсь, вижу комнату, которую делила с Наташей, но самой Наташи не вижу. Никто, кроме Матрёны, ко мне не заглядывает, а Матрёна тоже не задерживается надолго – приносит питьё, от него спится лучше, чем без него, намазывает чем-то спину, это тоже облегчает жизнь. Как будто силы возвращаются, но очень, очень медленно.

– Ты спи, пока дают, – говорит Матрёна в какой-то из заходов ко мне. – Кирила Евсеич как оклемался, то очень злой ходил, явно ж не ожидал, как всё выйдет. И как с тобой быть, он не знает. К тебе никто и приближаться не хочет, Наташка у Арины с Танькой за занавеской живёт, сюда и заглянуть боится. Ульяна Федотовна говорит, что у Дарьи-то Кирилловны не могло быть такой дочери, и что тебя подменили и подкинули, и что ты от какой-то полюбовницы, значит, Платона-то Петровича народилась, а выдали за их родню. Мол, у Апрелковых отродясь такого не бывало, стыд и позор, и что она такого в доме не потерпит. Кирила Евсеич помалкивает, но определённо что-то о тебе решает. Но что решает – никому не говорит.

– А что он может обо мне решить? – спрашиваю шёпотом, говорить в полную силу мне ещё трудно.

– Как с тобой дальше быть.

– Может, он меня обратно в Урик отправит? А Катерина Дмитриевна примет? – правда, я и сама в это не верю.

– Вряд ли, – вздыхает Матрёна. – Он сделает так, как ему проще. И выгоднее. Хотя какая уж тут выгода!

А потом, поздним вечером, неожиданно зашла Аксинья, ближняя Ульяны Федотовны, та самая, которая, говорят, где-то на богомолье себе что-то там намолила. Тоже села возле меня, вздыхала.

– Ты, девонька, не противься, тебе здесь быть не надо. Ничего хорошего для тебя здесь нет. Ни научения, ни помощи, ничего. И когда решат, как с тобой быть, ты подумай и согласись, всё лучше будет, чем вот так.

Я не понимала, на что соглашаться, да и не спрашивал меня никто. И я очень сомневалась, что в принципе спросят, скорее уж – нет, поставят перед фактом.

– Что вы знаете? – спросила я тихонечко.

– Ничего, – покачала она головой с улыбкой, – ничего. Мне не говорят, нет. Но определённо что-то решат. И это будет к лучшему, поверь.

Я в целом верила, потому что лучше, чем здесь – несложно. И когда меня наконец-то призвал к себе Кирила Евсеич, была готова соглашаться.

Я ещё была слаба и еле держалась на ногах, а пока дошла до нужной двери по коридору – держалась за стенку. Постучаться смогла очень тихо, еле-еле, меня даже не сразу услышали. Дверь распахнулась, едва не сбив меня с ног, и Ульяна Федотовна скупо кивнула – заходи, мол.

Сама она вернулась в кресло сбоку от стола Кирилы Евсеича, и он тоже восседал в кресле – за столом. Мне сесть не предложили.

– И что это ты нам устроила? – нахмурившись, поинтересовался Кирила Евсеич.

Что? Ещё я и устроила? Впрочем, в здешней вывернутой наизнанку логике, конечно же, во всём виновата я.

– И что же я устроила? – интересуюсь. – Я, видите ли, не помню.

Ну или почти не помню, что одно и то же в нашем случае.

– Не помнит она, надо же, – начала было Ульяна Федотовна, но Кирила Евсеич её тут же прервал.

– Помолчи, Ульяна, помолчи. Что мы знаем о её проклятом наследии? Я вот – ничего. Дарья наша отродясь ничем подобным не страдала, сердешная, это ж явно от Голохвостовых зараза проклятущая.

– Почему… зараза? – не поняла я. – Разве кто-то ещё в доме проявил себя подобным образом?

Я и о себе-то толком не поняла, если честно. А как можно заразиться чем-то подобным, и вовсе не представляла.

– В том и беда, что никто не хочет теперь с тобой дело иметь и под одной крышей жить, – сообщил он. – А мне проще тебя из дому отправить, чем лишиться людей, которые служат мне верой и правдой уже не первый год. Страху-то натерпелись с горкой! Более не желают. А ты ж не поклянёшься, что ничего такого больше никогда не вытворишь.

– Как я могу поклясться в том, чего сама не знаю и не понимаю? – интересуюсь.

И вообще, стоять тяжело. Бунт? Бунт.

Я сделала два шага назад, к стене, не спуская взгляда с Кирилы Евсеича. И медленно опустилась на лавку.

– А в том, что знаешь и понимаешь – неужто можешь? – усмехнулся он.

– В чём-то, может быть, и могу. Но о том дне вы знаете больше моего, – я про себя понимаю, что это не факт, но можно ж сказать?

– Ничего я не знаю. Дарья у нас была обычная, ничего такого. И в родове тоже никого не было с… подобным вот. Шила, говорят, в мешке не утаишь, а мне нельзя, чтоб знали – мол, у Апрелковых в доме опасная бесноватая. У меня, понимаешь ли, дело, торговля, если о таком узнают – кто ж тогда купит хоть лес, хоть пушнину, хоть соль, хоть ещё что?

– И что же теперь? Всё ж равно разболтают.

Мне в самом деле было любопытно – что теперь. И даже то, что решалась моя дальнейшая судьба, тоже отчего-то не трогало. Ну, решается. Ну, как-то будет. Я, конечно, понимаю, что всегда есть, куда хуже, и со дна могут постучать в самый неожиданный момент. Но сейчас я ощущала себя настолько слабой, что мне и вправду не было разницы – что там надумает Кирила Евсеич.

– А теперь поедешь жить в Воспитательный дом, – сообщил он. – А там уже сама сообразишь, что в твоих интересах держать язык за зубами.

– Что ещё за Воспитательный дом? Может быть, лучше Девичий институт? – интересуюсь как бы между прочим.

– Ишь, чего захотела, институт ей, значит. Ну конечно, по папеньке-то ты бы туда попасть и могла, да вот только кто подтвердит то родство и твоё право?

– Неужели некому? – удивляюсь.

– Так все, кто мог, в Урике остались.

Да-да, а Урик здесь у них далеко.

– Матрёна? Или даже вы или Ульяна Федотовна? Вы ведь всё знаете?

Он только усмехнулся.

– Знать-то знаю, но мало знать, нужно после ещё и заплатить. А скажи-ка, какая мне корысть за тебя платить, особенно теперь, когда ясно, что проклятье на тебе? Ещё не хватало, чтобы ты в том институте что-нибудь вытворила и на имя моё, и на репутацию бросила тень?

– А в Воспитательном доме не надо платить? – не поняла я.

– А это дом призрения, для сирот, как раз по твоей части. И я туда уже заплатил кое-что, и ещё заплачу, я ж с пониманием, не просто так. Человек моего круга должен жертвовать на благотворительность, иначе нельзя. Мы и основали его с несколькими такими же – Востровы, да Вересовы, да Родионовы, да Немчиновы, да Зигель Софья Людвиговна, запамятовал, кто там она нынче по мужу. И там меня не спросят – кто ты такова да отчего я тебя туда отправляю. Надо – значит, надо. А дальше уже от тебя будет зависеть – как станешь себя держать, как смотреть, как высоко нос задирать. Будешь держаться, как то сироте и подобает, так и жалость к своей доле сможешь вызвать, и сочувствие. Будешь снова на рожон лезть – значит, и будет жизнь учить тебя, пока не выучит.

Как по мне, я совершенно не лезла на рожон. Я выживала в их здешней системе, и это давалось мне ой как непросто. Я подумала, что терять уже нечего, и сказала Кириле Евсеичу об этом.

– Неисправима, – поджала губы Ульяна Федотовна. – Упрямая, как Дарья. Ту тоже учили-учили, ничему не научили.

Если Дарью Кирилловну учили, как меня тут попытались, немудрено, что она сбежала в первый попавшийся замуж.

– Тут уже пускай сама спасается. Мы с тобой, Ульяна Федотовна, дали девке шанс. Кто ж знал, как она отплатит за заботу? – Кирила Евсеич посмотрел на супругу с печалью во взгляде, а потом снова на меня. – Ступай собирайся, завтра поутру Демьян тебя отвезёт.

– Далеко это? – позволила себе спросить я.

– А вот и узнаешь. Всё, ступай, довольно с тебя.

И пошла я обратно в комнатку, и упала там на постель, потому что устала от этого разговора почище, чем от любой хозяйственной работы. Но, думалось мне, это ж начало чего-то нового, так? И в воспитательных домах люди живут! Значит, и я как-нибудь выживу.

* * *

Друзья, в этом месте завершается первая часть приключений нашей Ангелины, и мы следуем за ней дальше – в тот самый Воспитательный дом, и посмотрим, как она там устроится.

Часть вторая
Меня зовут Ангелина! 1. Я опять отправляюсь в новую жизнь

Матрёна пришла помочь мне собраться. Утирала слёзы, вздыхала.

– Как же ты теперь, Ангелинушка?

– Да как-нибудь, – я обнимала её в ответ, это ж явно самый близкий Ангелине человек в этом мире. – А вдруг мы бы с тобой смогли уйти и жить сами? Ты кухарка, каких поискать, хоть и не училась в доме генерал-губернатора, а я тоже смогу чему-нибудь научиться. Прожили бы!

– Так вот только с крышей над головой искать-то. Непросто. А тебе, голубонька моя, учиться надо, Аксинья сказала, что сила у тебя большая, и если не учиться, то всем худо придётся, и тебе, и тому, кто подле тебя случится.

– Как Кириле Евсеичу и присным его? – хмыкаю.

– Говорила она, что крепко свезло и Кириле-то нашему Евсеичу, и Ульянушке свет Федотовне, и Демьянке окаянному. Понимала бы ты о силе своей чуть больше, живыми бы не ушёл никто.

– Да что за сила-то, хоть кто бы сказал словами, – говорю в сердцах.

– Зря Платон Петрович, царствие ему небесное, ничего тебе не говорил, надо было. Он как-то обмолвился, что если бы ты силу-то унаследовала, то сразу было бы понятно, едва не с рождения. А раз нет, то и нет, и наверное, у братца Андрей Петровича какой сын народился, законный или нет, но одарённый. Вроде как у них старший в поколении ту силу получает, и выходит, что старшая теперь – ты.

– Значит, у того Андрея Петровича нет детей? А сам-то он как, жив или нет?

– Да разве ж я знаю, – разводит Матрёна руками. – Где мы, а где князья Голохвостовы.

Ещё и князья, здравствуйте, смеяться некому.

– В самом деле князья? – но я тут припоминаю портсигар, который мне вернули-таки, и достаю его, и открываю.

Превосходительством первого встречного не назовут, может, и вправду князья, что я о них знаю, о здешних князьях? Примерно ничего. Пока. Но нужно как-то узнать.

– Платон Петрович говорил – князья. Отец его был князь, и брат старший, ну и предки тоже, и давненько уже.

– Может, у кого-то адрес есть? Куда письмо написать?

– Так вот у Платон Петровича непременно был, ну да теперь-то и не найти, – пригорюнилась Матрёна, да и я вместе с ней.

Потому что если всё так, как она говорит, то вдруг неизвестный далёкий дядюшка будет относиться ко мне лучше, чем понятный здешний дедушка? Только это ж невообразимо далеко, и дома-то было далеко, а тут и подавно.

Ладно, мне кажется, что время есть. Вдруг я что-нибудь придумаю?

– Скажи, Матрёна, а в городе другие люди есть, ну, с силой-то этой?

– Да кто ж его знает, я в Сибирске-то почти и не бывала, да и бывала бы – кто ж мне таких людей-то покажет, это ж непростые люди-то, – печалится Матрёна. – Но ты не кручинься, ты езжай, куда сказано, а вдруг там найдёшь какое сочувствие и понимание? Вообще в таких местах не звери служат, должны понимать про детей и насчёт силы этой тоже – что делать, ежели вдруг полезла.

Я отчего-то не верю, что мне настолько повезёт, и я смогу найти подходящего человека, который и подскажет, и вдруг даже научит. Но я из дома-то выходила пока только во внутренний двор половички вытряхивать, и ничего в городе не знаю. Где тот Воспитательный дом? Что там за люди?

По опыту прошлой жизни я не надеялась ни на что особенное. Явно же работают или энтузиасты какие, или те, кому больше деться некуда. Да и кто проверяет, что эти люди там делают? Раз местные купцы платят, то и присматривают они же, и управляют, и директора сами назначают. Поэтому…

В сундук сложили мои немногочисленные вещи и книги, и шкатулку Платона Петровича я тоже припрятала меж чулками и нижними юбками. Немного денег, моя метрика и память. Портсигар нужно туда же сложить, там есть немного свободного пространства, поместится. И никто любопытный больше не заберёт.

Кирила Евсеич, возвращая мне его, сказал:

– Добилась ты своего, Акулька, но рада ли? Так ли хотела?

– Я бы вообще знала, что можно тут хотеть, – пробурчала я, но всё же решила совсем в бутылку не лезть. – Спасибо, Кирилл Евсеевич, я понимаю, что вы могли бы мне ничего не отдавать. Но с чего-то решили расщедриться.

Он усмехнулся, чем-то довольный.

– Мишка правду сказал – продавать такое замучаешься, полцены уйдёт из-за того, что именной. А серебро по весу не так и стоит, чтобы просто за цену металла продать. Невыгодно. Поэтому я его вкладываю – в тебя.

– Прогадаете. Я вам ничего не принесу.

– Поглядим, прогадаю или нет. Обычно я ещё и в прибыли остаюсь.

Мне казалось, что никакой прибыли ему в моём случае не дождаться. Потому что… раз отказался держать меня в своём доме, то пускай не надеется как-то там распоряжаться мной и моей судьбой дальше. Не позволю. Вот пойму, как его пугать, чтобы сразу вспоминал тот день, и не позволю. И не важно, что он вложился когда-то в тот приют, важно, что сейчас не захотел отдать меня, например, в тот же Девичий институт. Или не отпустил восвояси. Впрочем, отчего бы не спросить?

– А может быть, не нужно меня в Воспитательный дом? Может, отпустить меня на четыре стороны, да я и пойду?

Про Матрёну я не заикалась, потому что у неё нет другой крыши над головой. А что я сейчас не я, а четырнадцатилетняя соплюха, тощенькая, круглолицая и с косичками, и не подумала. Зато Кирила Евсеич видел перед собой именно что сопливую малолетку.

– Далеко собралась-то? Особенно зимой? И дорогу, поди, знаешь? Ты, если что, в какой дом терпимости попасть ещё успеешь, а пока жопу-то прижми и не куражься, нечего. У тебя деньги есть? Нет. Или, может, ты что-то руками умеешь делать, за что деньги готовы платить? Нет. Вот научишься, там поговорим.

Я сильно сомневалась, что где-то в приюте научусь чему-нибудь востребованному в этой жизни. Но кто ж меня знает?

И конечно, был у меня козырь, о котором уважаемый Кирила Евсеич не знал и знать не мог. Потому что дома я, конечно, когда-то начинала просто преподавателем анатомии в мединституте, но потом оставила себе совсем немного часов и зарабатывала деньги в должности помощника руководителя. Руководителей. Оргом я была, скажу честно, богическим – по нашим-то местным меркам. И если что, не пропаду.

Главное – чтобы не одна, чтобы рядом были какие-никакие люди, вместе с которыми можно что-то делать. И я их непременно найду.

А пока… чёрт с ним, с Кирилой Евсеичем. Поеду, куда там он сказал. И по ходу разберусь.

Поутру за завтраком мне никто лишнего слова не сказал. Пришла и пришла. Ну и я тоже не ожидала ничего особенного – накормили, и спасибо. Вещички мои были ещё с вечера собраны, так что подручные Демьяна просто вытащили сундук в экипаж, да и всё.

Проводить меня вышла одна Матрёна, мы обнялись и поплакали немного.

– Ничего, я оттуда ещё выберусь, – хлюпнула я носом.

– Да погоди ты, неугомонная, может, глядишь, а всё не так плохо, как покажется, – вздохнула она.

Не так плохо, как здесь – это повисло между нами невысказанным. Но ничего, ничего. У Матрёны есть крыша над головой и работа, а у меня тоже будет какая-никакая крыша над головой.

Демьян велел мне поторапливаться, и я полезла в экипаж.

Сейчас его удалось рассмотреть – в день похорон было совсем не до того. Экипаж оказался крепким, внутри не дуло, ещё и жаровню, наверное, ставили для обогрева – ведь Кирила Евсеич ездит и далеко, и надолго. И даже Мишеньку берёт с собой, а тот, наверное, на лету зимой мёрзнет.

Кстати, Матрёна шёпотом рассказала – Мишеньку-то дед побил собственноручно. И строго-настрого приказал больше руки не тянуть к чужим вещам, ему не сказавшись. То есть, сказавшись, можно, да? Вот она, вся местная мораль, как она есть. Я главный, мне можно всё. Ты никто и звать никак, вот и молчи. А я никак не молчала, не выходило у меня. Ладно, что теперь, будем жить дальше и знакомиться с новыми возможностями.

До возможностей пришлось ехать – и далековато ехать. Если бы я ещё хоть как-то ориентировалась в местной географии – но нет, а карты родного города конца века приходилось видеть – где-то и как-то, но не могу сказать, что я их вот прямо подробно рассмотрела и запомнила.

Тьфу ты, тут же ещё великий пожар не то был уже, не то должен быть. И спросить не у кого.

Вообще я очень, очень нуждалась в человеке, с которым могла бы быть откровенной. Рассказать всё, как есть, и спрашивать совета– в обычных бытовых делах, которые у меня всю жизнь были совсем другие, и в вопросах обычаев и ментальности – она тоже другая, что бы мы ни говорили. А то приходится брести вслепую наугад – и время от времени попадать. Во всех смыслах попадать. Вот сейчас доедем, и я снова… попаду.

Почему-то я не сомневалась, что попаду. Характер такой, наверное. Дома тоже не сказать, чтобы прямо везде встревала, но если видела, что где-то какой-то косяк или ещё какой капец – не молчала. Видимо, здесь тоже буду… не молчать. А уж косяков и капецов на мой век хоть где хватит.

Экипаж останавливался – пару раз, кто-то снаружи что-то говорил, я не успевала увидеть. Но теперь уже остановился основательно – я слышала, что Демьян спрыгнул на землю, с кем-то о чём-то обменялся парой слов, потом стучался – отворяйте, мол. Ему не сразу, но отворили скрипучие ворота, и он стукнул мне в дверь.

– Вылезай, до дома сама дойдёшь.

Ну вот ещё, сама! А сундук?

Но всё оказалось проще, чем я думала – один из подручных Демьяна отправился с ним вместе, они и затащили мой сундук в сени двухэтажного деревянного дома, стоящего… на опушке леса. То есть, где-то на окраине, чтобы не сказать на отшибе.

У дома имелся двор, огороженный забором – впрочем, не самым новым и местами покосившимся под снегом. Ворота распахнули в мою честь, и можно было идти в тот самый дом.

И видимо, Демьян сказал какие-то правильные слова, потому что анонсированным им письмом от Кирилы Евсеича к госпоже директрисе заинтересовались и обещали сей же час сообщить Анне Ильиничне.

Нас встречали женщины в темных платьях и передниках, на головах платки – чистенько, но бедненько. В доме Кирилы Евсеича так не одевался никто. Или ты дама из общества, и носишь платья, или баба из людской, и носишь «парочку», просто та «парочка» может быть из более или менее хорошей ткани.

Тут ткань выглядела грубоватой и застиранной. Но если подумать, как они в этой реальности стирают, особенно зимой, то… лучше не думать, в общем.

А где здесь дети, интересно? Пока не показывались. И в том коридоре, где мы ожидали неизвестную мне пока Анну Ильиничну, было прохладно. Не так, как в доме Голохвостовых в Урике, но и не так тепло, как у Кирилы Евсеича.

Застучали по крашеному коричневой краской полу каблуки, и появилась Анна Ильинична. Как раз вполне в платье, с кружевным воротником и манжетами, и тоже с пенсне, как Ульяна Федотовна. Лет ей было, как мне показалось, под шестьдесят, и смотрела она строго.

– Добрый день. Это та самая девочка, о которой извещал меня господин Апрелков?

– Она, да, – Демьян сначала кивнул, а потом, очевидно, надумал и поклонился. – Вот, извольте, письмо.

Он и вправду вытащил откуда-то из-за пазухи конверт, на котором что-то написали – наверное, имя адресата. И отдал даме, дама кивнула и вскрыла, и достала листок и прочла. Потом оглядела меня.

– Акулина, значит, Апрелкова.

А мне захотелось завизжать, потому что ну какая к бесу Акулина? А потом я подумала.

Кирила Евсеич, выходит, желает по каким-то соображениям оставить в тайне моё настоящее имя. Значит, можно пока не размахивать моей метрикой, словно флагом, и придержать её. А повод выступить и поскандалить ещё найдётся, да не один, как я чуяла тем самым местом, каким обычно все и чуют. И поэтому я взглянула на директрису, улыбнулась и неловко поклонилась.

– Твой сундук унесут в комнату и поставят под кровать. Возьмёшь, что нужно, остальное убрать в кладовую. У нас не держат в комнатах посторонних предметов, – сообщила директриса. – Тебе принесут одежду, переоденешься, у нас носят форму. На обед ты уже не успела, теперь будет только ужин.

Слова про «только ужин» звучали как-то так себе, ну да ладно. Я молча кивнула, и пошла за двумя здешними мужчинами, которые потащили куда-то вглубь дома мой сундук.