Текст книги "Ангелина. Проклятая сила (СИ)"

Автор книги: Салма Кальк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

2. Не ко двору

Меня привели в комнату, где стояли кровати – шесть штук, и сидели девочки плюс-минус возраста Ангелины – семь. Когда все мы вошли, они разом повернулись к двери и ко мне.

– Ой, смотрите, новенькая.

– Я же говорила, эта кровать долго не пустует.

– Посмотрим, сколько новенькая на ней продержится.

– Смотрите, одета как деревенская, из деревни, наверное.

Тем временем мой сундук поставили возле самой ближней к двери кровати, очевидно, жить мне предстояло где-то тут. Правда, у стены сыскалась тумбочка – как и кровать, деревянная, покрашенная какой-то тёмно-серой краской. Мужики ушли, я осталась с сундуком и с девочками.

Они и впрямь были одеты в тёмные платья и белые передники. Это напоминало школьную форму, какой она была в моём детстве, пока не началась перестройка – коричневые платья и чёрные или белые фартуки. Одежда девочек оказалась очень похожей.

– Здравствуйте, – сказала я, нужно же заводить какие-то социальные связи. – Я Ангелина.

Потом уже сообразила, что меня тут будут звать другим именем. Но девочки никак не отреагировали, только плечами пожали, сблизили головы и принялись что-то обсуждать.

Впрочем, не все, двое из семи сидели чуть отдельно и иногда с любопытством поглядывали на меня. Но не подходили, не назывались и ничего не говорили. Они были совершенно не русской внешности – круглолицые, бледные, с восточным разрезом глаз. И переговаривались друг с другом – тихо, я не слышала. Ну и на мой взгляд они были меж собой похожи, как сёстры, может, сёстры и есть.

Остальные пять тоже иногда поглядывали на меня, но – с таким видом, как будто им это совершенно не интересно – кого ещё принесло.

Комната была обставлена в стиле «чистенько, но бедненько», и живо напомнила поездки в пионерлагеря всё в том же советском детстве. Интересно, а где и как они все моются, как организован туалет и всё такое? У Апрелковых мылись в бане, топили её по субботам, но если было нужно в другое время – например, когда Кирила Евсеич с Мишенькой вернулись из далёкой поездки по зимней губернии – то затопили к их приезду. И кто стирает девочкам их одежду, здесь-то никаких камеристок не полагается?

Впрочем, рассиживаться и думать всякое мне не дали. В комнату вошла, видимо, преподавательница, моложе директрисы, лет так тридцати, но одетая подобным же образом – платье, сапожки с каблуками, светлые волосы в строгой причёске. И девочки, увидев её, тут же повскакивали с кроватей.

– Эмилия Карловна, душенька!

– Эмилия Карловна пришла!

– Эмилия Карловна, мы соскучились со вчера!

Девочки обступили эту самую Эмилию Карловну и две даже повисли на ней, та погладила каждую по голове и отстранила от себя.

– Девочки, – сказала строго, – у нас с вами новенькая, её зовут Акулина.

Мне снова захотелось подпрыгнуть и завопить, что на самом деле меня зовут совсем иначе, но пришлось буквально наступить себе на горло. Я встала и подошла.

– Здравствуйте, – сказала уже этой самой Эмилии Карловне.

– Здравствуй, – она улыбнулась… по-человечески улыбнулась. – Меня зовут Эмилия Карловна, я воспитатель старшей группы девочек. Со всеми вопросами здешней жизни можешь обращаться ко мне. Сейчас девочки отправятся на занятия по домоводству, а я покажу тебе здесь всё. Тебе нужна помощь с вещами? Нужно будет сходить к кастелянше Глафире и подобрать тебе форменное платье по размеру.

– Я справлюсь, – киваю. – Но это правда, что нельзя оставить здесь мой сундук?

– Правда, это не положено. Его поставят в кладовую, с ним там ничего не случится. Что у тебя в нём?

Если одежду дадут, то можно не держаться за свою. А вот остальное…

– У меня есть несколько книг, они остались мне от покойного батюшки, – говорю, потупившись.

– Книги можешь сложить в тумбочку.

Вот и славно, и шкатулку спрячу за книги. Или наоборот, лучше оставить в сундуке? Потому что я очень удивлюсь, если здешние обитательницы не проявят любопытство – что это лежит у меня и как это открыть. Конечно, шкатулку просто так не откроет никто, но утащить и спрятать – запросто, да и выбросить тоже легко. Подумаю, в общем.

Тем временем девочки уходят – куда-то на урок, а Эмилия Карловна остаётся.

– Где ты жила раньше? Что случилось с твоими родителями? Мне нужно понять, что говорить девочкам, а что – не нужно.

– Я жила в Урике. Матушка умерла, родив меня, а батюшка совсем недавно, в прошлом месяце. Дед по матери забрал меня в город, но решил, что мне будет лучше здесь, чем в его доме.

– Господин Апрелков, я слышала. Он из попечителей нашего Воспитательного дома. Приятно, что он считает наш дом достаточно хорошим для его родни.

Мне делается очень любопытно – что именно написал Кирила Евсеич в письме для директрисы. Но я понимаю, что скорее всего, не узнаю о том никогда.

Я так понимаю, что эта самая Эмилия Карловна – что-то вроде классной дамы или куратора. Она не выглядит злобной, помогает мне с вещами и застелить постель не новым, но чистым бельём, и ведёт меня показать, что и где.

В умывальне самые простые умывальники – такие, как кастрюля перевёрнутая, и с проволочкой внизу, которую тронь – и польётся вода. В детстве на даче такие ещё сохранялись. Баня есть, её топят по тем же субботам. Столовая вот тут, ужин в шесть пополудни. Там крыло мальчиков, они живут и учатся отдельно.

Дальше мы пришли к той самой кастелянше Глафире. Эмилия Карловна постучалась и открыла дверь.

– Глафира, мы за формой пришли.

Я ожидала, что к нам выйдет женщина в годах, вроде моей Матрёны, но передо мной воздвиглась, иначе не скажешь, девица лет двадцати, высокая и худая.

– Здрасьте, Миля Карловна, чего надо? – поинтересовалась она.

– Глафира, это наша новенькая, Акулина. Форму надо, – преподавательница даже строгости в голос добавила, я прямо изумилась.

– А, ладно, – кивнула та и удалилась куда-то вглубь, протиснувшись между грубо сколоченными стеллажами, на которых лежали тюки, корзины и деревянные ящики.

– Кладовка здесь с другой стороны, с отдельного входа, – сказала мне Эмилия Карловна.

– И кто может туда войти? – интересуюсь.

– Без разрешения – никто, потому что дверь запирается.

Уже хорошо, думаю. И меня посещает идея… додумаю в спальне.

– А какие будут уроки? – надо же понять, да?

– Словесность, арифметика, землеописание, история, закон божий. Домоводство, рукоделие, и ещё дежурства по кухне, по спальне и по классам.

О как, ещё и дежурства. Ну да, и столько детей пока обиходишь, позеленеешь, и дети должны чему-то научиться к моменту выпуска. Киваю, мол – всё хорошо.

Тем временем Глафира принесла мне свёрток.

– Там два платья, два передника простых и один парадный, косынки на голову, чулки да сорочки. Порвешь – будешь зашивать. Нового не дам, только если совсем мало станет. Башмаки есть?

У меня были валенки, комнатные войлочные башмачки и кожаные – на весну-лето, я только кивнула, разглядывая исподтишка эту Глафиру – тоже одетая в тёмное платье, но на худой фигуре то платье висело, и волосы топорщились из-под платка на голове. Всё то же, что и везде тут – чистенько, но бедненько.

Я подхватила свёрток и взглянула на Эмилию Карловну – мол, можно идти, да?

– Идём, – кивнула она. – Спасибо, Глафира.

Я тоже пробормотала «спасибо» и пошла за преподавательницей. Свёрток был благополучно доставлен в спальню, там я развернула его на кровати и посмотрела – что такое мне досталось. По количеству – то самое, что сказала Глафира, а как на мне будет – ну, посмотрю.

– Давай, я помогу тебе с вещами, чтобы ты успела управиться к ужину, – говорит Эмилия Карловна.

Я не отказываюсь – потому что это тоже контакт, а сколько времени мне предстоит здесь провести – никому не ведомо. Мы перебираем содержимое сундука, и я достаю книги и тетради Платона Петровича.

– Можно взглянуть? – спрашивает она.

– Конечно, – мне не жаль.

Эмилия Карловна смотрит книги, берёт тетрадь, раскрывает её…

– Ты читаешь по-франкийски? – и смотрит внимательно.

– Да, – пожимаю плечами, в здешнем учебном плане, как я понимаю, никаких иностранных языков нет.

– Будешь заниматься со мной. Другие девочки и не начинали никогда, а если ты уже что-то знаешь, грешно это не развивать.

Я согласна насчёт грешно не развивать, и только киваю.

– Когда приходить? Здесь же, думаю, всё расписано?

– В целом да, но мы придумаем, куда вставить это занятие, оно полезно. У кого ты училась?

– У батюшки, а потом в доме господина Апрелкова был учитель, Василий Игнатьевич.

– Это хорошо, девушке нужно быть образованной.

– Можно выгоднее продаться, да? – хмыкаю, и потом уже понимаю, что это не очень-то вежливо и прилично.

– Не нужно так говорить. Просто – у образованной больше возможностей. Не как в столицах, конечно, но всё равно больше. Сможешь сама себя обеспечить, даже если не найдётся обеспеченный муж, и продаваться для того совсем не нужно, – покачала головой Эмилия Карловна.

А я подумала – она явно незамужняя, вроде бы замужние в таких местах не работали. Значит, как раз сама себя обеспечивает. И жалованье ей платит в том числе Кирила Евсеич – и ещё пяток купцов, кого он тогда назвал.

Сейчас же я просто пожала плечами. Подросток я – или кто?

Мы сложили книги и тетради в тумбочку, туда же в нижнюю часть я положила одежду. Переоделась в форменное платье, посмотрела, что оно мне великовато, ну да если тут в почёте рукоделье, то можно и ушить немного, невелика хитрость, надеюсь, я ещё не забыла, как это делается. Сбоку пристроила мыло, полотенце, зубной порошок и щётку.

Уличную одежду следовало повесить на крючок в углу напротив моей кровати, тоже у входа, но с другой стороны. Валенки встали внизу.

Шкатулку я, подумав, оставила в тумбочке – закопала в одежду. А сундук закрыла, замка у него не было, но я проколола палец знакомым заусенцем шкатулки и намазала то место, куда должен был войти ключ. Кто его знает, может и без толку, а может и есть в этом всём какой-то смысл. И потом Эмилия Карловна позвала здешних работников, и мой сундук унести в ту самую кладовую.

И впрямь, другая дверь, но та же самая Глафира принесла ключ и отперла, и я проследила, куда именно поставили мой сундук.

– Если чего надо – приходи и говори, поняла? – глянула она на меня хмуро.

– Да, спасибо, – киваю.

Разберусь как-нибудь.

Дальше Эмилия Карловна снова провожает меня в спальню, и там в сумерках уже смеются вернувшиеся девочки.

– Лиза, проводишь Акулину в столовую, – говорит она одной из них.

– А почему я? – вскидывается темноволосая худенькая невысокая девочка.

– Потому что я попросила тебя. Сделаешь?

– Сделаю, – вздыхает та.

– Там увидимся, – строго говорит наставница и уходит.

А девочки обступают меня, и сейчас их пятеро – по числу кроватей.

– Ну, и откуда ты на нас свалилась, Акулина? – издевательски интересуется ещё одна, с растрёпанными рыжими кудрями.

Моё имя она произносит издевательски, по слогам.

– Откуда свалилась, там уже нет, – я щурюсь на неё не слишком по-доброму, ну да что поделаешь? – И меня зовут Лина.

– А какое нам дело до того, как тебя зовут? – усмехается мне в лицо та самая Лиза. – Главное, что тебя от нас скоро переведут.

– Это ещё почему? – надо же знать, да?

– Сама запросишь, – говорит рыжая.

– А если не запрошу?

– Значит, дурой будешь, – говорит третья, с толстой русой косой.

– В смысле – как вы все? Тут такое место для дур, да? Подбирают одну к одной? – я понимаю, что нарываюсь, ну да что делать-то?

– Это она нас дурами назвала, да? – хмыкает рыжая.

– И ещё земляным червяком, – усмехаюсь.

– Так мы тебе тёмную устроим, и только попробуй пожаловаться, первая же и получишь, – говорит ещё одна.

– А я припадочная, могу так поддать, что мало не покажется, и потом ничего не помню, – смотрю на рыжую, сощурившись. – Думаешь, меня просто так от Апрелковых куда-то к чёрту в ступу отселили?

Наверное, разборки бы ещё до чего-то дошли, но тут где-то снаружи громко закричали: «Ужин!»

– Ладно, потом договорим, пошли уже, – сказала рыжая.

И я с ней согласилась, потому что есть хотелось уже просто нещадно.

Столовая представляла собой большое помещение с длинными столами, на которых уже стояли тарелки с кашей и кружки с чем-то – морс? Компот? Я пошла за своими соседками и оказалась возле одного такого стола, они заняли какие-то места, видимо – привычные, мне оставили самый конец лавки. Ну и чашка с тарелкой мне тоже досталась.

С другой стороны появились другие девочки, примерно того же возраста, они кивали моим соседкам и косились на меня. Но молчали, ничего мне не говорили. За ними стояла Эмилия Карловна – оглядела нас всех, видимо, пересчитала, успокоилась.

За соседний стол с одной стороны пришли девочки помладше, и с другого его конца воспитательница привела и распределила совсем маленьких, лет шести-семи. Постарше тоже были – с другого конца нашего стола, лет шестнадцати-семнадцати. А вторую половину столовой занимали мальчишки.

Мальчишки вели себя громче – кричали, затевали возню, чем-то кидались, правда, тут же и получали за это, на их половине двое воспитателей оказались мужчинами.

И никто не садился, все чего-то ждали.

Ждали появления ещё одной дамы в возрасте и одетой, как наставница – в строгое платье, с причёской и пенсне. Ей стоило только войти и встать, как замолкли даже те самые шумные мальчишки. Лет сорока, невысокая, худая, она близоруко щурилась, но – её взгляда избегали, я это отчётливо поняла, и старались не привлекать её внимания. Под её руководством все прочли молитву, и получили разрешение сесть и приняться за еду.

Пшённая каша – даже с маленьким кусочком масла. Как я поняла, до великого поста ещё две недели, масленица у них как и у нас, а потом тот самый пост. Пока же можно есть всё, вот и поглядим, чем кормят сирот на деньги Кирилы Евсеича.

В чашках был налит брусничный морс, вот как. Не так и плохо. В доме того же Кирилы Евсеича подавали чай, но тот чай привозили его же служащие – из здешнего аналога Китая. Наверное, для сирот чай – это дорого? Или не слишком?

О том, что в мире может быть ещё и кофе, я старалась не думать. Какой тут, к чёрту, кофе, ноги бы не протянуть.

Впрочем, что мои соседки, что другие дети были шумны и веселы, как детям и положено, и заморенными или замученными не выглядели.

Каши нам положили помногу, но еда закончилась быстро. Некоторые даже облизывали свои тарелки – им так вкусно или ещё не привыкли, что кормят три раза в день?

Вставали из-за стола с разрешения той самой невысокой преподавательницы – она сама поднялась и громко, услышали, думаю, все, сказала:

– Вы свободны, можете идти по спальням и готовиться ко сну.

Как по мне, спать рановато, ну да может дело в том, что освещение свечное или ламповое, и никто не хочет тратить почём зря ни керосин, ни свечи. В доме Кирилы Евсеича вечерами в людской сидели с лучиной – потому что жечь свечи, как я отлично помнила, было нельзя. Можно ли здесь детям жечь свечи? Печь в стене нашей спальни я видела, значит, есть и дрова, значит, лучину добыть тоже можно. Конечно, по моим домашним нормам жизни это вопиющее нарушение правил пожарной безопасности, а в детском учреждении так и вовсе, но расскажите здешним попечителям про пожарную безопасность, да же?

В общем, я снова пошла следом за соседками, мы вернулись в нашу спальню, дальше следовало взять полотенце и умывательные принадлежности и умыться перед сном.

Оказалось, что в той умывальне, которую мне показала Эмилия Карловна, бесится толпа. Девочки обливались водой, лупили друг друга полотенцами и делали ещё что-то, столь же далёкое от возможного порядка. Я только заглянула – и не сунулась внутрь, пока оно само не затихло и участницы действа не разбежались по своим комнатам. Тогда я проникла внутрь, но оказалось, что воды почти не осталось. Только немного помыться, как кошка лапой. Ну и ладно.

Когда я вернулась в спальню, там меня поджидала Эмилия Карловна, в руке у неё была керосиновая лампа, она оглядела комнату и дождалась, пока я лягу в постель. Идиллия – тишина, спокойствие, все по кроватям и всё такое. Наша воспитательница пожелала всем доброй ночи, получила в ответ то же самое и распрощалась до завтра.

Дверь закрылась, шаги отдалились. С ближайшей ко мне кровати скатился кто-то – я не поняла, которая из девочек, и чем-то в меня запустила. Мокрым и противным.

Я сощурилась… мне уже некоторое время казалось, что я стала лучше видеть в темноте – ну, по сравнению со своей старой жизнью. Вот и сейчас я сбросила с себя это нечто, оказавшаяся мокрой тряпкой, и подошла к соседней кровати.

– Сейчас получишь это обратно, поняла? – говорю тихо, понимаю – если что, я окажусь во всём виновата, это ж я непонятная новенькая, а девчонки тут давно и всем хорошо известны.

– Я сейчас Милю позову, поняла? И скажу, что ты нам всем спать мешаешь.

– Так я тоже скажу, и тряпку покажу.

– Ой, покажи, пускай все посмотрят, – засмеялся кто-то сбоку. – Потряси своими панталонами, дура.

Что? Они взяли что-то из моей одежды, намочили и в меня же бросили? Я подняла тряпку, немного отжала её на заверещавшую соседку, расправила… точно, панталоны. Но не факт, что мои, вот вообще не факт. Бросила их на тумбочку и заползла под одеяло.

Успела вовремя – дверь отворилась и вошла Эмилия Карловна с лампой.

– Кто-то не услышал меня?

– А нам новенькая спать мешает, – сказали от окна.

– Отвернись к окошку, Маша. Лиза, спать немедленно, ясно? И не забывайте, что вы завтра дежурите в столовой. Приду и разбужу рано.

Эмилия Карловна ушла, что-то делать в темноте больше никто не стал, и скоро до меня начало доноситься размеренное дыхание спящих людей. Ко мне же сон не шёл, и я понемногу привыкла к лунному свету из окошка, и различала кровати, одежду в углу, тумбочки… да нормально всё видно, что уж.

…ЭТО я тоже отлично увидела. Девочка моих лет будто бы подошла к кровати и уставилась на меня. Одета она была – как все мы, в такое же форменное платье с передником. Коснулась моей ноги… но я ничего не ощутила. Она двинулась ближе… и это не была одна из моих соседок, это какая-то совсем другая девочка! Э-э-э… немного прозрачная девочка, потому что сквозь неё я видела луну в окне.

– А ну брысь, – сказала я ей, и для убедительности швырнула в неё ту самую мокрую одёжку.

И очень удивилась, когда та девочка пропала на ровном месте.

3. На отшибе

И потянулись дни – то слишком быстрые, то невыносимо долгие. Воспитательный дом оказался своим собственным отдельным миром, мало соприкасавшимся с жизнью губернского города.

Я далеко не сразу сообразила, где он вообще находится. Оказалось – на окраине Знаменского предместья, даже подалее монастыря, на опушке леса. В своей реальности я не слишком хорошо знала ту часть города, что за рекой Ушаковкой, а тут, значит, довелось познакомиться.

Впрочем, на лес мы разве что в окна смотрели. Говорили, что летом можно убежать – через забор там, или подкопы делали, и потом вернуться и получить по шее за побег – но зимой никто не дурак, чтобы сбежать и бродить по лесу. Тёплая одежда была преимущественно у старших, мальчишки так прямо даже выходили каждый день во двор – колоть дрова, которые подвозили раз в неделю, и носить воду, которую тоже подвозили – днём, в районе обеда. За дрова и воду платили попечители.

Жизнь и обеспечение были организованы так, что многое делали как раз воспитанники. Разгрузить подводу дров, перетаскать вёдрами три-четыре бочки воды, накрыть на столы перед обедом, начистить картошки, нарезать морковки-капусты-лука, вымыть полы, постирать и отутюжить бельё – в общем, воспитанники выходили отсюда вполне так готовыми к будущей жизни. Базовые бытовые умения – и плюс кое-какие знания.

Чему учили? Всему понемногу.

Закон божий – на нём спали, пытались делать задания по рукодельным предметам – шить или вышивать. Я же рассматривала этот предмет как введение в местную ментальность, потому что все же знают, да, а я нет, и это непорядок, знать нужно хотя бы в каких-то основах.

Теоретические предметы – словесность, чистописание, землеописание, основы истории, арифметика. Из этого списка мне было сложновато разве что чистописание – потому что не было навыка письма пером. Да-да, пером, птичьим, мать его, пером. Тьфу. Но что делать, вариантов нет.

Практические предметы для девочек касались в первую очередь их будущего предназначения – ну там хозяйки, или же прислуга. Вроде бы тем, кто завершал курс обучения с отличием, попечители выделяли некоторое небольшое приданое – в деньгах или в домашней утвари. И вроде бы, это облегчало дальнейшую жизнь – с деньгами-то хоть какая свекровка примет, пускай даже и сироту.

Также был вариант – остаться в приюте работать. Взрослых образованных людей не хватало, и выпускницам давали возможность попробовать – не классной дамой, так на кухне или в прачечной или, как Глафира, оказавшаяся как раз выпускницей, ещё на какой несложной, но нужной работе.

Наша Эмилия Карловна оказалась выпускницей Девичьего института – и тоже сиротой. Её порекомендовала сюда одна из попечительниц, Эмилия Карловна говорила о той очень хорошо – мол, и стипендию платила небольшую в годы учёбы, и подарки на Рождество и именины делала, и вот потом определила сюда на службу, и это хорошо.

Кстати, своё обещание про занятия франкийским языком наша классная дама не забыла – и трижды в неделю мы с ней и ещё с тремя девочками читали, писали и разговаривали друг с другом. Директриса Анна Иннокентьевна иногда заглядывала – что мы там на самом деле творим – убеждалась, что всё в порядке, как и заявлено, и отправлялась восвояси. А мне эти занятия нравились больше других, потому что Эмилия Карловна и знала больше, и объяснить умела хорошо. Знать не знаю, насколько хорошо было с произношением у неё самой, но она говорила – их в институте учил настоящий франкиец. Наверное, хорошо учил.

Как оказалось после, почти все предметы у девочек преподавали сиротки, попавшие в орбиту местной благотворительности. А дамы постарше тоже были найдены по знакомству – кому актуальна работа, да ещё и с проживанием. Приют наш располагался очень уж на отшибе, и ездить туда из города было совсем невесело. Впрочем, директриса Анна Иннокентьевна как раз приезжала каждое утро – у неё имелся свой экипаж, и вообще она как раз не нуждалась в жалованье, потому что покойный муж оставил ей некоторый доход. Но детей у неё не было, деньги мужа лежали себе в банке и приносили тот самый доход, а она каждое утро при любой погоде грузилась в экипаж и приказывала везти себя на службу.

Её первая помощница Ольга Зиновьевна проживала в преподавательском флигеле дома и сурово следила за порядком – днём и ночью. Я сама пока не сталкивалась, но болтали, что она плохо спит и за ночь два-три раза обходит все помещения приюта и смотрит, чтобы все спали, и чтобы всё было тихо. А если ловит кого-то за нарушением правил, то и розгами всыпать не брезгует. Про неё говорили, что у неё на иждивении престарелая мать – где-то в городе, и она оплачивает для матери комнату с пансионом в доме у хорошей хозяйки. А сама довольствуется тем, что есть здесь – отдельная комната, пропитание и какое-никакое жалованье от попечителей.

С преподавателями я нашла общий язык довольно быстро – потому что многое знала, а чего не знала, то старалась поскорее выучить. Шить-вышивать умела, ну как, не здешняя Ангелина, но я сама, а её рукам пришлось смириться и делать. Хозяйственные работы мне тоже были знакомы, так что – ничего особенно страшного. И я не нарывалась на уроках, в отличие от многих. Сказали – сделала, а то и переделала. Для меня, по сути, взрослой, все здешние требования были кристально ясны и понятны. Потому что, ну, держать в повиновении и порядке больше сотни детей в возрасте от пяти-шести до семнадцати лет – очень непросто. Если не строить – сами не построятся никак. И если не занимать, то очень быстро тут всё разнесут.

А разнести пытались даже несмотря на контроль, разные постоянные занятия и строгие правила. Я ловила обрывки слухов о том, что провинившихся ссылают в какое-то отдельное крыло, куда лучше не попадать, потому что там холодно и страшно. Почему страшно – я так и не узнала. На прямые вопросы никто не отвечал, все только и говорили – встретишься, не перепутаешь.

Я не подозревала, что очень даже встречусь. Потому что для нормальной жизни и нормального общения недостаточно одного моего желания – а мои соседки нормально жить рядом со мной не желали никак.

После уже я слышала, что проверка новеньких на прочность считалась в здешнем мирке делом совершенно необходимым. В том числе потому, что это было запрещено, и если вдруг всплывало, то и зачинщики, и участники получали по первое число. Некоторые новенькие сразу же жаловались наставникам, их переставали травить, но в круг общения не принимали – потому что гнилой, зачем с таким дело иметь? А так сказать межличностные отношения в группах очень часто были связаны именно с делами за пределами правил – списать домашнее задание, делать важные дела после отбоя – куда-то сходить, что-то принести, куда-то забраться, да и просто побеситься или поговорить в спальне. Мальчишки иногда дрались стенка на стенку, то есть спальня на спальню, но у них вообще вся территория была поделена, и заходить на чужую не разрешалось. Общие места вроде столовой либо принадлежали победителям очередного сражения, либо делились по площади – половина на половину, треть на две трети и ещё как-то – либо по времени. Проигравшим отдавали ночное время, естественно. А поскольку дежурить в столовой должны были все, то невольных нарушителей преследовали и били.

В общем, доведись до меня, я бы придумала этим детям занятия от рассвета и до заката. Просто чтобы было, куда девать энергию и дурь. Но здесь ничего подобного пока ещё не осознавали, и были уверены, что воспитательная работа – это закон божий вкупе с молитвой, работа на благо приюта и наказания, наказания, наказания.

Наказаний существовало много. Оставление без обеда и без ужина, дополнительные дежурства по дровам, по кухне, по уборке, по стирке. И – ночь или несколько ночей в отдельном крыле, в том самом, о котором рассказывали, что там холодно и страшно. Уже на моих глазах соседку Лизу оставляли без обеда, а соседку Стешу – рыжую заводилу – отправляли дополнительно на кухню. Впрочем, их это не останавливало – дури хватало, и её нужно было куда-то выплёскивать.

Мне ещё несколько раз портили вещи – как бы случайно роняли в грязную лужу на полу в умывальне, и ничего не оставалось кроме как тут же полоскать и потом сушить ночью на печке, и потом только надевать. Однажды за обедом юбку моего форменного платья прикололи двойной булавкой к юбке соседки Маши, Маша не заметила, начала выбраться из-за стола, дёрнулась… На первом после обеда уроке по рукоделию мы обе должны были стоять и смотреть, как работают другие – в наказание за то, что ходим с дырами и вообще допустили порчу формы, а потом спешно зашивать образовавшиеся дыры на юбках. Я ничего не сказала ни Эмилии Карловне, ни Ольге Зиновьевне, а Маша плакала и говорила, что она не при чём, и что её наказали несправедливо, и потом ещё вечером в спальне бросилась с кулаками на ту же Лизу – мол, новенькая ладно, поделом ей, а она-то, Маша, при чём? У неё теперь тоже несделанное задание, и завтра в свободный час после обеда нужно идти в класс рукоделья и делать всё то, что другие сделали сегодня!

Я не сказала девчонкам ничего. Вот правда, я попыталась в начале как-то взять процесс в свои руки, даже предложила помощь с домашним заданием по арифметике – задачи на дроби всем были отчего-то сложны. Но меня назвали деревенской дурой и от помощи моей отказались. Больше я не предлагала.

Меня обливали водой, когда я спала, и будили. Или просто будили среди ночи и говорили, что уже утро, и когда я вставала, начинали надо мной ржать.

Мой компот или чай как бы случайно опрокидывали. Однажды и тарелку перевернули, но рядом случилась Эмилия Карловна, она и заставила Лизу с Настей всё это убирать, а мне принесла другую.

Мою тетрадь по чистописанию как-то залили чернилами. Преподавательница Александра Петровна, дама в годах, строгая и серьёзная, уже поняла к тому моменту, что с чистописанием у меня не очень, и конечно же, списала происшествие на мою общую неуклюжесть и неумелость в обращении с чернильницей, на что и был расчёт, как я понимаю. Что ж, я тоже осталась без обеда, и потом ещё должна была вечером прийти в класс и переписывать всю изгаженную тетрадь начисто. Когда я завершила, то спросила Александру Петровну:

– Вы поверили, что я сама разлила чернила?

– Что значит – поверила? – спросила она с недосягаемой высоты своего статуса. – Причем тут «поверила»? Я вижу твои закорючки в тетради, я вижу, что ты совершенно не стараешься, и чему я должна верить? Ты полагаешь, что наказана незаслуженно?

Я полагала, что дело тухлое, и более ничего ей не сказала. Спросила разрешения пойти да и пошла. И в спальне, конечно же, обнаружила очередную гадость в постели.

Я даже и не поняла, что это за серый комок, потому что свеча давала очень мало света. А потом дотронулась – и обнаружила шерсть, присмотрелась – фактически, подстроила зрение к темноте, я теперь это умела – и увидела дохлую мышь.

О нет, я не боюсь мышей, но обычной человеческой брезгливости-то никто не отменял, и где мне взять теперь чистую простыню? Я от души выругалась и выплеснула в ту сторону всю злость, какая уже накопилась у меня за десять здешних дней – и на соседок, которым я не ко двору, и на преподавателей, которые не успевают везде, и на администрацию, которой плевать, и вообще на всю мою здешнюю жизнь.

Несчастная мышь неведомым мне образом была подброшена вверх, почти под потолок, приземлилась на пол – на все четыре лапы, между прочим, и дала дёру. Но сдуру сначала сунулась под ноги Лизе, потом Стеше, потом Насте, Маша с дикими воплями заскочила с ногами на тумбочку – прямо в обуви, и только одна Тася забилась в угол подальше и, кажется, молилась.

Конечно же, на крики прибежала сначала оказавшаяся поблизости Глафира, потом Эмилия Карловна, а потом и Ольга Зиновьевна. Никакой мыши уже и близко не было, но все кричали, и в этом крике ничего было нельзя понять, пока Ольга Зиновьевна не сказала что-то Маше, и та замолчала, и остальные следом за ней.

Дальше последовал допрос, все допрошенные как одна сказали, что я принесла мышь и выпустила её в спальне, чтобы их всех напугать, а меня и слушать не стали.

– Собирайся, – сказала мне Ольга Зиновьевна. – Сегодня ты ночуешь в старом крыле.

Мне разрешили взять ночную сорочку и умывальные принадлежности, и Ольга Зиновьевна лично повела меня в то старое крыло. Эмилия Карловна осталась беседовать с остальными, и я знать не знаю, что она им говорила.