Текст книги "Ангелина. Проклятая сила (СИ)"

Автор книги: Салма Кальк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Ангелина. Проклятая сила

Часть первая
Билет за тридевять земель. 1. Жить!

– Жить хочешь? – спросили меня.

А я даже и не сразу сообразила, кто это тут такой пришёл и с чего меня о таких вещах спрашивает. Смотреть было отчего-то сложновато, но я извернулась и посмотрела.

И увидела обычную такую женщину. Сказала бы «бабу», потому что она кругла, пухла и… улыбчива? Сейчас-то на меня смотрит строго, но того и гляди, улыбнётся, ямочки вон под ту улыбку есть, заготовлены. Волосы чёрные под платком, душегрея под горло – или как эта штука называется? Невысокая, явно по крови каких-то северных народов, или восточных – я бы знала, называется! И лет таких… моих, в общем, не юная, ой, не юная.

– Конечно, хочу, – закивала я. – Но душу не продам, ясно?

– Душа тебе самой понадобится, – усмехнулась неизвестная. – Как жить-то будешь, если без души?

– Да вроде живут, – пожимаю плечами.

– Так живут, как тебе не надобно. Так что, согласная ты жить дальше?

– Ещё бы, кто ж не согласен-то?

И что, неужели снова в больницу меня вернёт? Я-то уже как-то настроилась, что всё, отмучилась, и никаких вам больше аппаратов, и никаких капельниц, и никаких реанимационных мероприятий, и что там ещё было? Там, наверное, врачи-то стараются, пока я здесь болтаю?

– Там врачи констатировали смерть.

– Тогда… что это вообще?

– Тебя надо спросить, что это вообще. Силы в тебе ещё на три жизни хватит, вот я и интересуюсь – хочешь жить? Если хочешь, так пойдём уже, хватит куражиться. Ну или иди, куда ты там шла, только не торопилась отчего-то.

– Так, и что ты предлагаешь? – надо же понять!

– А вот взгляни. Девочка была хорошая, сильная – телом, духом же оказалась… негодящая. Испугалась, что по смерти отца одна на свете останется, за покойником рванулась. А тело хорошее, годное, видит-слышит ту сторону, и то, что ты через смерть прошла, тебе тоже зачтётся.

Я смотрю куда-то, куда она мне показывает, и вижу… впрямь девочку. Подросточка, лет тринадцать может есть, а может и нет, очень уж худая и заморенная какая-то. В длинной рубахе, волосы светлые в тонких косицах, глаза закрыты.

– И что? – не понимаю.

– Бери и владей, – пожимает она плечами. – Живи жизнь полную, новую, а сколь хорошей она выйдет – уже от тебя будет зависеть.

– Да что там зависит от этой… заморенной, – по-прежнему не понимаю.

– Была бы обычной – так ничего бы не зависело, а это маг, вырастет – не из последних будет. Надо, чтобы выросла, силой овладела, как следует, да роду отца своего не дала пропасть. Хороший был род, жаль, если так бесславно прервётся.

– Что ещё за род? – не поняла я.

– Голохвостовы они, от века способны обращаться к смертным силам. Таких мало, каждый ценен, каждый на счету. Ты не захочешь – другую найду, кто справится.

– Чего это другую, это чтобы я, да не справилась? – возмущаюсь.

Она прячет усмешку.

– Решилась? Ступай.

– Как ступай? А что делать-то? Она вообще кто?

– Ангелина она, Платона покойного дочь единственная. Но ты не печалься раньше времени, там родня с материнской стороны имеется, и будут они последними глупцами, если не увидят в той Ангелине своей выгоды и не станут заботиться. Некроманты – звери редкие, а некроманты женского пола – редкие втройне.

Я ничего не понимаю про редких некромантов.

– А ты поможешь? – спрашиваю.

– И чем же тебе ещё-то помочь?

– Ну… разобраться. Что там как. С некромантами этими вашими.

– Это легко, сама разберёшься. Говоришь, согласна?

– Согласна.

– Так и ступай.

Она шевелит пальцами – белая пухлая ручка, аккуратные ногти, перстеньки на пальцах – и меня поднимает и несёт, и куда-то вываливает, иначе не скажу. Я снова ощущаю холод, и боль, и могу дышать, могу дышать сама, и это великолепно. Дышу полной грудью и едва не теряю сознание от избытка кислорода.

Ангелина, говорите? Так я тоже Ангелина. Была. И буду. Кажется, буду прямо сейчас.

* * *

Друзья, приветствую вас в новой книге!

Мы с героиней рады всем, располагайтесь и оставайтесь!

Место действия – губернский город Сибирск, если вы не бывали в нём ни разу, загляните туда же сорок лет спустя – это здесь /work/306270 и сто пятьдесят лет спустя – это тут /work/510625

А мы с Ангелиной напоминаем: книга пишется в рамках моба «Проклятый дар», другие книги моба внизу страницы в карусельке, залядывайте!

Полетели! Всех люблю, ваша СК.

2. Во сне или наяву

Я ощущаю себя… где-то.

И даже не могу сообразить, я – это я, или я – это кто-то иной. Вокруг меня очень странное пространство, вроде бы и нормальное, но вроде бы и нет, и главное – в нём нет цвета. Оттенки серого вплоть до чёрного. И если бы не они – можно было бы принять за нормальный мир.

И если бы не здешние обитатели.

Я не могу разглядеть их и понять, кто это вообще. Первая ассоциация – рыбы плавают вокруг меня. Серебристо-серо-чёрные рыбы. Или нет, не рыбы, водоросли. Они никак на меня не реагируют, как будто не видят вовсе.

Я пытаюсь двинуться, дотянуться, дотронуться. Эй, рыбы, или кто вы тут, покажитесь! И… не могу ни ухватить, ни прикоснуться.

Но внезапно начинаю слышать звуки. Как будто где-то далеко поют. И поют не просто так песенку, и не что-то такое, человечески понятное, но – как будто какой-то мощный вокал и гармоничный хорал, не могу подобрать других слов. Мне доводилось слушать музыку из, скажем так, центра хора, я могу оценить. Гармония невероятная, а если поют люди, то они непременно хоть где-нибудь хоть чуть-чуть недотянут или не выдержат ритм, а нейросетевая музыка не способна дать столько смысловых слоёв. Я увлекаюсь и следую туда, за этой музыкой, я хочу увидеть тех, кто способен сделать такое, и хоть рядом постоять, что ли.

А по дороге задумываюсь – куда и зачем я иду. Что у меня под ногами – дорожка? Почва? Асфальт? Плитка? Что вокруг меня – потому что водоросли уже похожи на деревья, они черны, их ветви подпирают небеса – если здесь вообще есть эти небеса. Я иду, иду… и прихожу.

Ничего не изменилось, но я каким-то образом поняла – пришла. И что, простите, дальше?

А дальше музыка ширилась и обступала меня, и становилась громче, и звучала как будто вообще отовсюду. И я различала в этом звучании нотки радости и торжества, как будто они… приветствуют меня, вот. Как будто довольны, что я здесь, с ними, и готовы поделиться со мной… вот только чем?

Серебристое сияние окутывает меня. Некоторые искорки ярче других, они кружатся вокруг моей головы, а у меня как будто миллион глаз со всех сторон – и я вижу и то, что передо мной, и то, что позади, и то, что по бокам, но везде деревья, и сияние, и отдельные сполохи того сияния, а потом передо мной неожиданно разверзлась бездна. Не знаю, может, это называется как-то иначе, но моя нога, пытавшаяся сделать шаг вперёд, зависает над огромным вдруг образовавшимся провалом. А в том провале – есть какая-то жизнь, там кто-то, много кого-то, они поют, они радуются, они зовут меня.

– А ну, кыш! – вдруг слышу я над ухом отдалённо знакомый голос. – Я тебя зачем в мир вытянула? Чтобы ты сразу тут и сгинула? Вот ещё! Не смей!

Мне на шею опускается… что-то, и оно тянет меня куда-то, тянет-потянет, вытянуть… может, и я с размаху падаю на… кровать? Перину?

Руки болят, ноги болят, голова просто раскалывается, очень хочется пить. Это ещё я, или это уже не я?

– Не смей, кому сказала, – продолжает тот же голос, и меня касаются руки – прикосновения легки и ласковы, и от каждого уходит частичка боли.

Вот уже и суставы не выкручивает, и спазмы в мышцах расслабляются, и перестаёт болеть голова. И я соскальзываю в сон, обычный сон.

* * *

Я снова стою где-то, но – это просто тропинка в зимнем лесу, совершенно понятная. Плохо протоптанная – наверное, не так много людей здесь прошли. Снег рыхлый, на ногах у меня не валенки, но какие-то совершенно неподходящие кожаные башмачки, они уже начерпали снега и ноги потихоньку начинают замерзать.

И кстати, на улице ночь. Снег искрится в лунном свете, и в этом же свете я вижу, как навстречу мне по тропинке идёт… кто-то. Это человек, я никогда в жизни его не встречала, но смотрит он на меня как-то нехорошо.

Вообще от того взгляда мне хочется сбежать, но бегать по снегу – та ещё задачка, и я понимаю, что не успею, что он быстрее и сильнее меня, и убежать не выйдет.

– Дура, – говорит мне приблизившийся человек, – возомнила себя наследницей, значит? Научилась пугать мелкую деревенскую нежить и решила, что прямо настоящий маг?

Из его протянутой ладони вырывается мертвенно-серое щупальце и устремляется ко мне, а я… что я?

Я внезапно делаю какой-то хитровыворотный жест и бью его. У меня неожиданно находятся похожие по виду щупальца – из обеих ладоней, из предплечий, и россыпь серых искр, и облако какого-то непроницаемого серого тумана, и всё это я обрушиваю на неизвестного.

Правда, его щупальца легко проходят мой туман и хватают меня – поперёк туловища и за горло, и куда-то тянут, и я теряю остатки разума и начинаю извиваться, биться и орать, совершенно пошло орать какую-то очевидную нецензурщину, а потом вдруг за моей спиной возникает кто-то ещё и говорит:

– А ну брось её, выискался родственничек, пошёл вон, – даже не слишком громко, и нападающий в самом деле бросает, и я валюсь в снег, а он хохочет и уходит, удаляется, и я слышу разве что скрип снега под ногами.

– Я вернусь, и посмотрю, чему ты научишь её. Учи хорошенько, понял? – доносится до меня, хоть и адресовано совсем не мне.

А меня поднимают из снега и бесцеремонно встряхивают.

– Idziemy, dziecko, – говорят мне.

И тут я наконец-то просыпаюсь и вижу свет, нормальный свет из окна.

3. Пробуждение

Я пошевелилась – руки-ноги работают. Отлично. Слабости нет, а то я уже привыкла, что просто так с кровати не встанешь, нужно хорошенько держаться, и подниматься ме-е-едленно, чтобы голова не закружилась. Сейчас же я легко сначала села на кровати, а потом и встала, но тут же полезла под кровать – поискать какие-нибудь тапки. Возле кровати лежал домотканый половичок, но пол оказался холодным, и того половичка не хватало. И это при том, что ноги у меня не голые, а в шерстяных чулках.

Что ж, я угадала – под кроватью, у ножки аккуратно стояли кожаные башмачки. Натянуть, завязать шнурки и осмотреться.

Комната, в которой я очутилась, невелика. Стена с дверью, стена с окном – маленьким и полностью замёрзшим, просто стена и четвёртая стена – бок от большой печи, еле тёплый бок, видимо, давно не топили.

Если честно, я отродясь не жила в домах с печным отоплением. Детство в хрущёвке, потом по-разному бывало, под конец – просторная квартира в новостройке, но дачи и той в сознательном возрасте не было. Так что дай мне печь, дрова и огниво – и ничего я с ними не сделаю, умру от холода возле той печи. Видимо, придётся учиться.

Мне очень хотелось использовать шаблон попаданок и рассмотреть, что за тело мне досталось, но зеркала не было. Ни единого, и вообще обстановка какая-то скудная – бревенчатые стены, кровать, лавка и сундук. Заглянула в сундук – а сначала ещё едва крышку подняла, тяжёлая оказалась – и увидела там какую-то одежду, видимо, принадлежавшую этой самой Ангелине – а теперь, значит, мне. И по той одежде я не смогла с ходу понять, какое тут вообще время и что носят. Наполовину домоткань, наполовину фабричное. Крой простейший – длинные рубахи, юбки, кофточки в тон тем юбкам – вроде, такое носили в прошлом веке и называли «парочка», если совпадало по цвету с юбкой. Тут вроде совпадало. Нужно ли мне надеть что-то из этого? Или так сойдёт?

Ладно, выгляну за дверь и разберусь.

Дверь я еле-еле сдвинула. Толстая, тяжёлая, ни засова на той двери не было, ни крючка. И скрипит – на весь дом, не иначе. Выйти незаметно не удалось, сейчас на этот скрип все обитатели дома прибегут.

А обитатели есть – я слышала гул голосов даже сквозь закрытую дверь. И сейчас они меня услышат тоже.

– Ангелина Платоновна, голубушка ты наша, – с ближайшей к двери лавки подхватилась навстречу мне женщина лет так пятидесяти, полная, пышная, в тёмной парочке, с повязанным поверх передником, а на голове платок. – Неужели очнулась, слава матушке-богородице, – она истово закрестилась, кланяясь куда-то в угол, я глянула – точно, икона на полочке. – Давай-ка мы тебя оденем, холодно ж как, морозец-то завернул нынче!

Я и понять ничего не успела, а уж разглядеть – тем более, как снова оказалась в комнате, а добрая женщина уже вытащила из сундука юбку и к ней верх, и надела всё это на меня, я и опомниться не успела.

– До нужника пойдёшь – валенки надень, так не ходи!

Наверное, валенки где-то на входе? А где тот вход? Я бы и впрямь пошла по тому самому адресу, тело намекало, что самое время.

– Матрёна! – зовут снаружи. – Матрёшка, холера, ходь сюды! Матрёна Фоминична!

– Ой, наверное, Демьян вернулся, к настоятелю ходил, уговориться про отпевание. Чай, метель к завтрему уляжется, да похороним батюшку твоего, как положено-то, – вздыхает, вытирает побежавшие слёзы передником. – Ты, Ангелинушка, как замертво упала, так и не слышала ничего, а сюда ж не только друзья Платона Петровича приходили, а и Апрелковы заявились, будто звал их кто! Сам Кирила Евсеич припожаловал, ходил тут везде, носом своим громадным водил, только что под лавки не залез, и сказал, что дом-то этот он кому-то сдаст, уже, мол, договорился. А тебя, значит, к себе заберёт. Я только и заикнулась, что, мол, может Катерина Дмитриевна да Николай Павлович о тебе позаботятся, всё же Платона-то нашего Петровича наиблизшие друзья были, но он только, знаешь, зыркнул, клюкой своей по полу стукнул да и ответил, что нечего, и ты, мол, по матери Апрелкова, значит, и жить будешь в его доме, а не где-то там у ссыльнопоселенцев и государевых преступников, так и сказал. И взглядом своим страшным как глянет, я подумала, там на месте и упаду.

Значит, поняла я, у этой здешней Ангелины отец умер, а мать из каких-то Апрелковых, и раз этой матери здесь не представлено, то не удивлюсь, если и её уже на свете нет, и похоже, здешняя Ангелина с недавних пор круглая сирота. Но маленькая ж ещё, сколько ей лет-то? Надо как-то извернуться и узнать.

Тем временем Матрёна пошла говорить с каким-то Демьяном, а я за ней. Демьян оказался крепким мужиком в тулупе и меховой шапке, и в здоровенных валенках. Стоял на пороге, за ним кажется, сени – если тут холодная зима на дворе, то сени ни разу не лишние. Валенки все в снегу, потому, наверное, и стоит на пороге, чтобы тот снег в дом не тащить.

– Неужто очухалась малая? – спросил он, буравя меня своими чёрными глазами. – Это хорошо, скажу Кириле Евсеичу, что жива да сама на ногах стоит. Батюшка велел сказать, что завтра поутру отпеваем, ветер к ночи уляжется, мороз ударит, конечно, но куда ж без этого?

В большой комнате, куда выходила другим боком печь из спальни Ангелины, я увидела стол, несколько шкафов с книгами – ну хоть то ладно, что книги тут есть, а то я уже приуныла – если половики домотканые, отопление печное, а туалет на улице, то всё остальное может быть каким угодно плохим. И ещё две двери.

Одна нараспашку, оттуда пахнет едой и накатывают тёплые волны. Ещё одна печь, не иначе, и определённо топится. Вторая закрыта.Матрёна прогоняет Демьяна, мол, нечего, пускай завтра приходит, ещё раз велит мне не ходить на двор раздетой и устремляется туда, где запахи еды и тепло.

Я же продолжаю осваиваться.

За запертой дверью оказалась ещё одна крохотная комнатка, там на кровати лежит мужчина – видимо, тот самый покойный отец Ангелины, а возле него человек в чёрном читает молитву. Вот так, значит.

Покойника уже обрядили, глаза закрыли, руки сложили. Человек в чёрном зыркнул на меня, и я со вздохом склонила голову, сделала вид, что читаю молитву. С молитвами у меня не очень, я и дома не крещёная была, и кроме Отче наш и Богородице дево, радуйся, ничего-то и не знаю. Но на шее у здешней меня крестик, я нашла и взялась за него, и проговорила про себя Отче наш, совершенно не будучи уверенной в том, что нужно говорить именно это. Попутно я оглядела комнатку – стол, явно рабочий, на нём большой подсвечник, горит свеча, книги какие-то и бумаги, и отдельно шкатулка. Сундуки на полу. Две полки на стене, тоже с бумагами. Надо бы посмотреть, что в тех бумагах, да?

Чёрный человек всё молился и молился, я же тихо выскользнула наружу. Вдруг ещё получится зайти? А пока – другие насущные дела.

Валенки подходящего размера, пуховый платок и тулупчик я нашла возле дверей. К слову, выходов у дома оказалось два, и необходимое мне место нашлось за тем, возле которого стояли валенки и висел тулупчик. Сени, ещё одна тяжёлая дверь, на этот раз с засовом – и я оказалась в совсем небольшом внутреннем дворе.

Высокие заборы немного прикрывали от воющего ветра, и до домика понятного назначения я добежала. Тьфу ты, просто дырка, вот и все удобства. Может, на ночь хоть какое-то отхожее ведро предусмотрено? Потому что пока меня бесит и холод, и отсутствие привычных удобств, и как я буду тут жить с моими представлениями о гигиене, я пока тоже не поняла. Как-нибудь.

4. Я добываю информацию

По возвращении холодный дом показался раем. Я отдышалась, смела веничком, специально в сенях поставленным, снег с валенок, переобулась в башмаки и пошла в ещё большее тепло, то есть – на кухню. Там Матрёна и ещё две женщины готовили еду – очевидно, на поминки. Мне тут же сунули кружку горячего чаю, тарелку каши с маслом и оладьев с мёдом, и это оказалась какая-то невероятно вкусная еда.

Я – сама я – последние осознанные дни своей жизни ничего есть не могла, потому что у меня так болела голова, что организм не мог удержать внутри ни крошечки. А потом случился инсульт и сын с невесткой быстро организовали скорую и отвезли меня в больницу, а сколько времени я провела там, не скажу, потому как не знаю. А потом меня навестила та женщина, которая и забросила сюда.

Между прочим, могла и побольше рассказать. Но уже как есть.

Вообще женщины, помогавшие Матрёне варить кашу и кисель, и печь блины, вполне так разговаривали, и мне нужно было всего лишь слушать. Тем более, что никакой помощи от меня не ждали – только сказали сесть к печи, там теплее, и чаю налили заново. Чай мне понравился, был он хорошего красноватого цвета, и явно с какими-то травками вроде чабреца и смородины.

Так вот, сидела я, слушала и мотала на ус. Тем более, что одна из женщин, Софья, оказалась не в курсе дел и семейной ситуации покойного, и Матрёна со второй, Настасьей, её просвещали. А заодно, так уж вышло, и меня.

Покойный Платон Петрович, как оказалось, был ссыльнопоселенцем, не более и не менее. Лет так пятнадцать назад он принял самое деятельное участие в некоем выступлении против государя императора, за что и был сослан в Сибирь, вот так, и почему я не удивлён, называется.

– А чего хотел-то? Денег да титул? – спрашивала Стеша.

– Да как раз были у него и деньги, да и титул, наверное, тоже. У него ж брат остался в столицах, старшой, он противу государя не злоумышлял и остался при тех деньгах и при титуле тоже. А наш Платон Петрович, меньшой, с глузду съехал, не иначе, и решил бунтовать. Да не один, много их таких было, Николай вон Павлыч, соседушка наш, и Алексей Мироныч, и Воиновы, оба брата, и Лужицкие, тоже оба, и это только те, кто уже в Сибирске да как у нас тут – поблизости. А ещё ж многие вокруг на поселении, кому в Сибирск да в ближние сёла нельзя, а некоторых так на руднике где-то за Верхнеудинском и по сей день в кандалах держат, – рассказывала Матрёна.

Очевидно, она живёт в этом доме? Работает здесь? Потому что от Ангелины, судя по всему, толку мало, да и покойный Платон Петрович как будто больше про читать-писать, чем про хозяйство.

– Так вот после рудника Платон-то Петрович сначала ещё где-то там рядом пожил, а потом уже в Урике обосновался, в Сибирск-то ему ходу не было, разве только в гости али на ярмарку.

– А как же он с Апрелковыми связался? – недоумевала Стеша. – Кирилу ж Евсеича надобно десятой дорогой обходить!

– Так и связался, была тут у нас ярмарка, куда Кирила Евсеич с роднёй припожаловал, там Платон Петрович и углядел Дарьюшку, Дарью, значит, Кириловну. Свататься пытался, да кто ж ему, ссыльному, купеческую дочку отдаст?

– И что он? – продолжала любопытствовать Стеша.

– Так увозом взял, – вздохнула Матрёна. – Туточки, в Урике и обвенчались, и бумаги все выправили честь по чести, чтобы Кирила Евсеич не вздумал их разлучить. Он, конечно, вздумал, и даже попробовал, но в нашем Спасском храме тогда уже служил отец Феофан, так он Кириле Евсеичу и сказал – что богом на небе скреплено, то людям не разорвать, и раз уж так сталось, то делать нечего.

– И что, неужели утёрся Кирила-то Евсеич? – не верила Стеша.

Очевидно, этот самый Евсеич – какое-то мощное местное пугало, вот не было печали!

– Так пришлось, – кивала Матрёна со значением. – Против отца Феофана и захочешь, а не скажешь, оба они упёртые, но Кирила Евсеич просто так, хоть и купец второй гильдии, а отец Феофан – божий человек. Так что хочешь – не хочешь, а утрёшься. Тем более у них уже и Ангелинушка на подходе была, – тут Матрёна, проходя мимо меня, погладила по голове и сунула кусок свежего хлеба и чашку молока.

Ага, значит, тот самый Евсеич – дед по материнской линии, вот как. А бабушка, интересно, есть? И какие другие родственники?

– То-то он человека-то своего прислал теперь, – закивала Настасья.

– Так дом его, – вздохнула Матрёна. – Как Платону-то Петровичу дозволили в Урике поселиться, оне поначалу у друга его Николая Павлыча жили. Сначала он один, потом он да Ангелинушка. Дарьюшка-то, царствие ей небесное, родов не пережила. Я у них тогда уже хозяйство вела, всё это на моих глазах было. Платон-то Петрович моего Данилку спас, из речки вытащил, доктора нашёл да за леченье заплатил. А потом, пока тот выздоравливал, грамоте его учил, и на службу рекомендацию написал, в Тобольск Данила мой уехал, там и служит. Там и оженился, всё грозился привезти деток показать, но не случилось пока. Так вот с самой той зимы – куда Платон Петрович, туда и я. За Ангелинушкой приглядывала да за домом, он по весне в Сибирск перебираться хотел, и я с ним. Так вот не сложилось, – она снова шмыгнула носом и вытерла слёзы передником. – А дом этот принадлежит Кириле Евсеичу, он дозволил Платону Петровичу тут жить. Теперь вон говорит – сдаст кому-то, – вздохнула. – А нам с Ангелинушкой куда?

Я пока совсем не понимала, куда нам. Но думала, что как-нибудь сладится. Пока же мне очень хотелось посмотреть, что за бумаги лежат на столе того самого Платона Петровича, но как бы это сделать, не привлекая внимания?

– Ангелинушка, сходи, позови божьего человека, пускай поест хоть немного, – сказала мне Матрёна.

Я кивнула, сползла со стула и пошла, по дороге думала – что сказать-то? Ничего, вошла, поклонилась и сказала – мол, Матрёна Фоминична откушать зовёт. Чёрный человек коротко кивнул, дочитал молитву, перекрестился и пошёл.

А я осталась в комнате.

Стараясь не глядеть на кровать, осмотрела стол. И первым делом шкатулку – что в ней? Попыталась открыть – не открывается. Может быть, ключ? Эй, память тела, ты где? Попаданкам положено! А мне отчего не дали?

Прикрыла глаза, подышала печально. Что делать-то? Мне нужно! Нужно разобраться, ясно вам? А то засунуть засунули, а никакой информации не дали! Несправедливость, нельзя так! Вдруг покойный папенька там что-нибудь мне оставил, что нужно знать – документы там или деньги какие! Эх, папенька-папенька, отчего ты мне не поможешь?

И тут вдруг неожиданно тот самый папенька шевельнулся, дернулся и, не открывая глаз, будто бы сказал негромко нечеловеческим голосом:

– Руку на шкатулку положи, замочную скважину потрогай, там заусенец. Крови добудешь и откроешь.

Чего? Я чуть со страха не заорала, потому что… потому что. А потом пронаблюдала, как моя ладонь всё равно что сама легла на ту шкатулку, ощутила подушечкой среднего пальца заусенец, насадила палец на него и добыла каплю крови. И немного помазала той кровью замочную скважину.

Со щелчком шкатулка открылась. Там и вправду лежали бумаги и деньги – пять ассигнаций и мешочек с монетами, потом рассмотрю, сначала документы.

Верхняя бумага была прямо с гербом и печатью, но прочесть удалось не сразу. Закорючки покорёжились немного и сложились в понятный текст. И это был текст, что надо, гласивший – выпись из метрической книги родившихся в тысяча восемьсот шестьдесят первом году, родилась января пятого дня Ангелина Платоновна Голохвостова, отец Платон Петрович Голохвостов, ссыльнопоселенец, мать Дарья Кирилловна Голохвостова, урождённая Апрелкова, купеческого сословия. Крещена января двадцать четвёртого дня, храм Спаса Нерукотворного образа, село Урик, Уриковской волости Сибирского уезда Сибирской губернии.

Вот так. Урик – знаю, и сейчас такое село есть. Сибирск – не знаю, у нас совсем другое название в этом месте. Ну да и ладно.

Не знаю, что заставило меня сложить всё обратно в шкатулку, закрыть её – она тотчас же перестала открываться, и унести на цыпочках в сундук с одеждой в моей комнате. Зарыть там поглубже в сорочки и оставить так. А потом я вернулась в комнату с покойным Платоном Петровичем и, повинуясь мгновенному желанию, поклонилась ему в пояс.

– Благодарю вас, батюшка, – проговорила я тихонько.

Невнятный долетевший откуда-то вздох был мне ответом. И стоило разогнуться, как вернулся чёрный человек – очевидно, монах, и должен он был дальше читать молитвы. Я и ему поклонилась – голова не отвалится – и пошла обратно на кухню, авось ещё что полезное узнаю. А оставшиеся бумаги из шкатулки посмотрю потом, позже.