Текст книги "Ангелина. Проклятая сила (СИ)"

Автор книги: Салма Кальк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

5. За хорошего человека

Спать было холодно – большую печь топили еле-еле. Вечером я и вовсе уснула, привалившись к стене на кухне, и когда тётушки это заметили, то заохали, захлопотали, подняли меня и отвели в спальню. Матрёна помогла раздеться и принесла из сеней шубу, накинула на одеяло сверху. Без этой шубы вообще было бы плохо, а под ней всё же попроще. Дров у них мало, что ли? Денег не было у покойного Платона Петровича, или как?

Снов я в этот раз не видела, никаких – ни обычных, ни страшных-волшебных. И ладно, и так не сон, а что попало. И когда Матрёна затрясла меня за плечо – просыпайся, мол, Ангелинушка, душенька наша, я с радостью стряхнула остатки мутного сна и поднялась.

Умывание холодной водой – бодрит. Матрёна сунула кружку подогретого молока и кусок хлеба – годится, спасибо. Надеть на себя всё тёплое – потому что метель, как и предсказывали, улеглась, но холод стоял знатный. Дубак он и есть дубак, попутно я узнала, что это самые что ни есть крещенские морозы, всё по графику, и это Платону Петровичу, бедняге, не свезло умереть зимой в холода. А Крещенье, как оказалось, случилось три дня назад.

От словоохотливой Матрёны и её приятельниц можно узнать очень многое, главное – держаться поближе и слушать. Вот я и слушала – пока ела свой хлеб, а женщины готовили поминальное угощение. Кто-то должен был остаться, как мы все двинемся наружу, и вымести дом. Кто-то собирал на стол всё, что наготовили накануне. На удивление, от меня снова не ждали никакой осмысленной деятельности, поэтому я сначала ела и слушала, а потом надела то самое тёплое и пошла в комнату, где Платона Петровича уже переместили в подготовленный гроб.

Собирались люди. Женщина средних лет, одетая строго, но – как дама, не в «парочку» – подошла ко мне и обняла.

– Ох, Линушка, что же будет-то? Мы с Коленькой попытаемся отговорить тебя у твоего деда, но вот выйдет ли?

Так, кажется, это соседка, жена папенькиного приятеля, который вместе с ним занимался незаконной революционной деятельностью. Как её называли? О, вспомнила, Екатерина Дмитриевна.

– Я не хочу к деду, Екатерина Дмитриевна, – взглянула я на неё.

– Кто ж захочет к Кириле Апрелкову, – вздохнула та. – Ну, не печалься заранее-то, он тебе, конечно, кровный родственник, но вдруг договоримся?

Людей собралось немало – всяких, одетых и как та Катерина Дмитриевна и её муж, то есть побогаче и помоднее, и тех, кто в косоворотках да «парочках», и говорили о покойном хорошее. Что помогал отцу Феофану открыть школу для здешних ребят, что и со взрослыми тоже занимался – учил грамоте, истории, географии, арифметике. Объяснял, как проще наняться на работу – что говорить о себе, как свои умения расписать повыгоднее. Толковал законы империи – что можно, что нельзя. Помогал составлять договоры и иные документы – ибо когда-то окончил юридический факультет Московского университета. В общем, человек полезный, с какой стороны ни погляди.

И все друзья, соседи и прочие односельчане совершенно искренне горевали. Я же сидела между Катериной Дмитриевной и Матрёной и слушала, слушала. Потому что должна буду соображать, кто есть кто, как, где и почему. Правда, мне показалось, что эту Ангелину, то есть меня, всерьёз никто не принимает – девка мелкая, бесполезная, да и всё. Наверное, она училась в школе? Или что там ещё? Может, тут есть и какой институт благородных девиц, дома в такое время уже был, и детей ссыльнопоселенцев туда как раз принимали. Хорошо, если дадут поучиться, я хоть соображу, как тут всё устроено.

Тихие разговоры прервались – появился священник, его встретили почтительными поклонами, и с ним дедок, крепкий, невысокий, лысый, как коленка, и неплохо, как я поняла, одетый. Шуба мехом внутрь и сверху из какой-то тёмной переливчатой ткани, шапка-ушанка с шёлковой подкладкой, не валенки, но унты – по верху кайма набрана узорчатыми разноцветными кусочками шкурок. Мясистый нос, кустистые брови, цепкий взгляд чёрных глаз. Опирается на резную деревянную трость. За ним маячил парень, или молодой мужчина, лет двадцати с небольшим, тоже неплохо одетый. Под расстёгнутыми шубами виднелись сюртуки, серебряные пуговки, цепочки часов. Это, что ли, дед Ангелины?

Видимо, он, и держится так, что будто только его и ждали. С ходу начал командовать – кому выходить, кому оставаться, но батюшка его тут же и осадил – помолчи, мол, Кирила Евсеич, не торопись, все там будем. Тот и замолчал. А батюшка руководил – тут встать, так приготовить. Желающих подставить плечо под гроб нашлось даже больше, чем было нужно – Платона Петровича крепко уважали и горевали искренне.

Дальше у меня осталась одна эмоция – холодно, ненавижу холод. Дома я в такие холода старалась по возможности нос наружу не совать, а если уж нужда припирала, то или сын возил, или на такси. Тут же пришлось следом за гробом вместе со всеми отправиться в церковь, там тоже пар шёл изо рта, один отец Феофан каким-то чудом не стучал зубами, а всю последовательность службы говорил и пел чётко и выразительно. Потом снова наружу – там, говорили, с рассвета жгли костры, грели землю, копали могилу – и вот теперь надобно закопать.

Женщины голосили, мужчины приподнимали шапки – и тут же надевали их обратно, потому что иначе просто без головы останешься. Гроб опустили в могилу, Матрёна подвела меня к могиле, мы пошмыгали носами, бросили по комку замёрзшей земли вперемешку со снегом, и отошли, дали возможность другим сделать то же самое. А потом уже двинулись обратно в дом.

Пока нас не было, женщины-соседки накрыли стол в самой большой комнате, поставили вокруг лавки, и разливали горячий кисель и водочку. С такого холода и я бы от той водочки не отказалась, но вспомнила, что я ж теперь малолетка, куда мне, буду чай пить и кисель.

Первым говорил отец Феофан – и говорил о покойном как раз много доброго. Что усомнился в новом обитателе села, когда тот только появился, но после был только рад такому человеку. Подхватил муж Катерины Дмитриевны – о том, что Платон Петрович был отличным товарищем, который всегда поддержит. Ещё говорили местные – вспоминали, когда, кому и чем помог.

Я к тому моменту уже поняла, что скончался Платон Петрович от пневмонии или от чего-то похожего. Помогал заносить в дом к соседям какую-то мебель, не оделся, как следует, простыл, и – всё, каким бы ни был хорошим человеком, а холода и болезни не щадят никого.

– А что, долги-то за покойничка кто отдавать будет? – поинтересовался мужичок в тёмной косоворотке. – Ты ли, Кирила Евсеич? – и смотрит на здешнего большого человека.

Здравствуйте, приехали, ещё и долги! Может быть, я того, зря вчера деньги-то какие-то припрятала в свой сундук с одеждой? Может, их нужно было отдать?

На мужичка тут же зашикали – мол, молчи, Федот, креста на тебе нет, только лишь человека в землю опустили – да будет та земля ему пухом! – а ты, значит, про долги. Правда, Федот тоже не сдавался – говорил, что ему в понедельник нужно самому за что-то там платить, а понедельник уже через два дня на третий – так я узнала, кстати, что сегодня пятница.

Тем временем защитники Платона Петровича нападали на Федота, Федот, прилично к тому времени выпивши, распалялся всё больше, и к нему не сразу, но присоединялись сторонники – если всем им верить, то покойничек был в долгах у половины Урика. А поскольку человек был добрый и душевный, и сам многое делал не за деньги, а просто так, то и ему нередко прощали. Но, кажется, не всегда.

– Да если бы он всегда деньги брал за помощь, ты, Федотка, никогда бы с ним не рассчитался, без штанов бы ходил! Он же каждый твой договор проверял – сколько ты должен зерна да шерсти, а сколько тебе в ответ денег! Ты хоть слышал, пёс шелудивый, сколько в городе за такое дело берут? – пыталась усовестить Федота Матрёна. – Я ж каждый раз смотрела – ты, бывало, в дом этот ходил, как к себе домой, али на службу!

– Знать не знаю, Платон покойный мне помогать – помогал, было дело, а вот денег приходил взять заимообразно, сам сказал, и сказал, что после Рождества отдаст, но Рождество минуло, и Крещенье тоже, а денег-то как не было, так и нет!

– Побойся бога, Федот, человек в лихорадке лежал две седьмицы, и всё оттого, что куму твоему помогал!

Какие поминки без скандала? Правильно, никакие. Как и свадьба, и юбилей, и что-нибудь ещё.

– А вон у него девка осталась, всё одно сирота, кому она теперь сдалась-то, пускай отработает, – Федот как завёлся, так и не сдавался.

И до меня даже не сразу дошло, о ком вообще речь.

– Рехнулся? – Матрёна его только что за грудки не схватила.

– А что? У меня в доме детвора мал мала меньше, нам нянька совсем не помешает, – заявил Федот. – Саньку мою хоть подменит, а то я забыл уже, на кого жена моя похожа!

– Так рожайте ещё больше, и вовсе не увидишь, у тебя уже восьмеро, в избе шагу ступить негде, дети везде!

– Ребёнка не трожьте, даже и не думайте, – встряла городская образованная Катерина Дмитриевна, возле которой я и сидела на лавке.

– Ну так денежки отдавай, Катерина Дмитриевна, раз добрая такая, и делай с девкой, что хошь, – взвилась с лавки в противоположном конце стола какая-то баба, тоже, видимо, принявшая на грудь и желавшая искать правды. – Хоть в дочки бери её тогда, хоть в приживалки!

– Так она, Катерина-то, о своих малых деточках тоже подумала, ей тоже нянька сгодится, – пропела ещё одна с того конца стола. – У ней тоже в девке свой интерес!

Я слушала всё это как-то… как будто и не обо мне говорили. По большому счёту – не обо мне, а о той Ангелине. Она бы, сдаётся мне, сидела тут ни жива, ни мертва, и ни слова бы за себя не сказала. А может быть, знала всё это, и про долги отцовы знала тоже, оттого и ринулась за ним туда, откуда нет возврата. А мне что делать прикажете?

Я подумала, что могу изобразить какую-нибудь болезнь. Эпилепсию, например, как это? О, падучая. Или ещё что-нибудь в таком духе, сами не захотят со мной связываться. Может быть, пора начинать?

Катерина Дмитриевна что-то тем бабам ответила – про не их собачье дело, а они не спустили – мол, как раз их, потому что покойничек-то им тоже задолжал, точнее – их мужьям, или отцам, или ещё там кому подходящему.

– Шла бы ты, не слушала всё это дерьмо, – вздохнула тихонько Матрёна.

Я только головой молча покачала, – куда я пойду, если тут уже и за меня что-то там решают. Тогда она просто обхватила меня, прижала к себе, погладила по голове.

Скандал рос и ширился, и кто знает, до чего бы дошло – на Федота-зачинщика кто-то уже и полез было с кулаками – но тут вступил Кирила Евсеич. Как размахнётся да как стукнет кулачищем по столу! Чашки с тарелками так и подпрыгнули. А кулаки у него имелись знатные, большие, тяжёлые, и не подумаешь, что у невысокого мужичка такие кулаки.

– А ну молчать, – прибавил он к стуку, и вправду установилась тишина.

– Ну говори, Кирила Евсеич, – снова встрял Федот-зачинщик.

– И скажу! Платон ваш, коего поминаем тут, был самый обычный бездельник! Дом был у него? Нет, в чужом жил. Капитал был у него? Не было, не сподобился заработать. Так может быть, у него хотя бы служба какая достойная была? И снова нет, перебивался случайными заработками, как поденщик какой. Просто кто-то дрова грузит на торгу, а кто-то договоры другим составляет. Я сразу ему сказал – пойдешь ко мне приказчиком, положу тебе жалованье, будешь, значит, с Дарьей жить-поживать да добра наживать, так что он мне ответил? Что не того полёта птица, не для того он рождён, чтобы за прилавком стоять, а чтобы нести, значит, свет просвещения. И много ль он того света донёс? Вот не скажу, потому как не знаю. Но что хоронили его всем миром, ибо гол, как сокол, то как раз известно. И я нисколько не удивлён, что он всем должен остался, как жил – в долгах, как в шелках – так и умер, вот если бы он дела в порядок привёл, там было бы, чему удивиться! И по существу я вот что вам скажу. Раз уж сталось так, что бездельник этот был мне зятем, то долги его я оплачу. Но только там, где был договор, или хотя бы два свидетеля есть, и чтоб те свидетели роднёй не были. Врать даже и не думайте, я мага привезу, магу не соврешь. А девчонка в мой дом пойдёт, нечего ей тут у вас, дела по ней и у меня найдутся. Все услышали?

Очевидно, услышали все, потому что сразу же примолкли. Федот молча выпил и закусил солёным огурцом, скандальные бабы только зыркали по столу да по чужим тарелкам, Катерина Дмитриевна вздохнула, поджавши губы, но, кажется, пойти против местного большого человека не рискнула. Да он бы, думаю, сказал ей – плати Платона покойного долги и распоряжайся его дочерью, как захочешь.

– Ничего, Линушка, – вздохнула она. – Может быть, Кирила Евсеич в девичий институт тебя отдаст. Его кровь, понимает, что заботиться надо.

В девичьем институте для себя я теперь крепко сомневаюсь. Вряд ли этот прижимистый купец станет платить за обучение внучки. Но вдруг? Мало ли?

Скандал иссяк, и говорить за столом оказалось решительно не о чем. Вспоминать хорошее вроде тоже не с руки, о плохом уже выше крыши сказано – более не нужно, а о холоде собачьем и видах на лето уже поговорили. И потянулись понемногу гости по домам.

Кирила Евсеич выбрался из-за стола и подошёл к нам с Матрёной и Катериной Дмитриевной.

– Матрёна, собирай девчонку. Сейчас с Михаилом и увезём её.

6. В новую жизнь

Я украдкой смотрела на, значит, деда и думала – как так сейчас? Я ж ещё не все бумаги и книги в комнатке Платона Петровича проверила! Думала – вот разойдутся все, а я тихонько туда проберусь и всё посмотрю, и отберу, что надо. Или что интересно.

– Что ж ты, Кирила Евсеич, даже опомниться ей опосля прощания с отцом родным не даёшь, – покачала головой Матрёна.

– А чего тут прощаться? Попрощались уже как положено. Нет у меня лишнего времени и лишнего возка туда-сюда шнырять, дела у меня. Какие там у неё вещички есть – собирай, да пускай Демьян в возок несёт. А я пока посмотрю, что тут ещё хорошего есть, может, хоть продать выйдет да немного денег выручить, за то, что бестолочь эта высокородная тут по всем дворам поназанимала.

Бестолочь, значит, высокородная, вот так. Интересно, а какие родственники остались у покойного в столице, или где там он жил до своего революционного выступления, или как там оно было?

Ладно, кажется, спорить тут бесполезно. Я шевельнулась, стекла с лавки.

– Сама соберусь, – сказала, и пошла в комнату Платона Петровича.

Быстро осмотрела стол и полки, и что же? Сдаётся мне, вчера на столе больше бумаг было. Кто-то успел похозяйничать? И когда? Пока хоронили, или пока за столом сидели? Так-то возможностей хоть отбавляй, дом, считай, открытым стоял всё это время.

Я принялась заглядывать во все книги и тетради, что лежали на столе. «Описание земель, лежащих вокруг Святого моря» – было выведено на первой странице, и далее мелким почерком текст. Толстая тетрадка, и под ней ещё одна с таким же названием. Ещё в одной тетрадке – записи о народностях, проживающих в Восточной Сибири. И рисунки – лица, орнаменты какие-то, ладно, тоже забираю. Моё наследство, причём такое, что не особо-то и продашь. А я разберусь, что с этим сделать можно.

Так, теперь книги. Книг, прямо скажем, немного, и не все они написаны на одном языке. Правда, неожиданно я смогла прочесть страницу стихов – ого, значит, Платон Петрович не только соседских детей учил, но и свою дочь тоже, всё плюс. Стихи оказались про какую-то бурю в океане – по духу очень походили на всем у нас с детства известное «а он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой». Так, раз могу читать – откладываем.

Что ж, ещё нашлись учебники – «Описание земель Сибирских», «История Отечественная», «Арифметика», «Грамматика» – берём. Стопочка росла.

Скрипнула дверь, я нервно обернулась – но это оказалась Катерина Дмитриевна.

– Правильно, Лина, бери всё, это твоё. Но с твоего разрешения я бы взяла пару учебников – потому что школа-то осталась, Платона нет, но мы с Колей будем и дальше здешних детей учить.

Вообще ничего отдавать не хотелось, сама бы прочла. Но… вдруг мне это дальше в чём-то поможет? И ведь считается наверное, что я это знаю?

– Конечно, Екатерина Дмитриевна, берите то, что нужно для школы, – кивнула я.

Она как раз собрала стопку книг, когда дверь хлопнула и вошёл дед – Кирила Евсеич.

– Чего тут застряли? Чего это ты, Катерина, тут берёшь?

– Это я книги Екатерине Дмитриевне отдала, – я встала напротив – мы оказались почти одного роста, невысокий он и невысокая я. – Ей нужнее.

– Нашлась умная, решать, значит, кому нужнее, – дед сощурился. – Слышала, что отец твой ни копейки тебе не оставил?

– Слышала.

– Так вот и положь на место книги, книги недёшевы, глядишь, хоть часть убытков от твоего отца безмозглого покроют.

– Это мои книги, и я никому не позволю их продавать. Смерть списывает все долги, ясно вам?

Не просто же так раньше стрелялись в момент полного разорения, да же? Тем более, если нет записанных договоров о займах, а я думаю, их нет.

– Что ты знаешь про смерть-то, – усмехнулся дед.

А меня такое зло взяло, что прямо захотелось вцепиться в его сытые чисто выбритые щёки. Сощурилась, уставилась на него…

И отшатнулся дед.

– Рехнулась что ли? Чёрт с тобой, забирай хлам этот, но дома будешь делать всё, что скажут, поняла? А то, значит, корми её ещё, одевай, а она будет указывать, что делать!

Сплюнул и ушёл.

– Забирайте быстрее, – показала я на стопку учебников.

А сама быстро сгребла остальное не глядя – ещё две стопки получились. Катерина Дмитриевна позвала своего мужа, он помог мне дотащить книги до сундука, и я сложила их прямо поверх одежды.

А в большой комнате напротив деда стояла Матрёна, возвышаясь над ним едва не на голову.

– Возьми меня в свой дом, Кирила Евсеич, не пожалеешь. Я и стряпуха, каких поискать, и всё другое тоже умею.

– Ты что же, думаешь, стряпухи у меня в доме нет?

– Думаю, есть, но не такая, как я, – а в глаза-то ему не смотрит, голову наклонила, говорит тихо, вежливо.

– Ладно, собирайся пока, а там видно будет. Вздумаешь мне перечить – в сей же момент пойдёшь на все четыре стороны.

– Согласна, – кивает Матрёна.

Кланяется и идёт ко мне, обнимает молча.

А потом появляется молодой человек – он был в начале вместе с дедом, тоже хорошо одетый, и за столом вроде где-то сидел – и говорит, что всё осмотрел, всех опросил, список заимодавцев составил.

– Иди тогда, – кивнул ему Кирила Евсеич.

А мы с Матрёной быстренько собрались да тоже вышли на главное крыльцо. У того крыльца стоял крытый возок – такой, без излишеств, наверное – сильно на ухабах подпрыгивает. Сзади у него уже привязали и мой сундук, и саквояжик Матрёны. А мы с ней полезли внутрь.

– Ну что, Ангелинушка, поехали в новую жизнь, – Матрёна размашисто меня перекрестила.

Я не знаю, как долго мы ехали, потому что я задремала, несмотря на холод. И проснулась уже от того, что Матрёна будила меня своим бодрым «Ангелинушка». Что ж, может быть, в новом доме хотя бы не холодно?

Пока ехали, начало темнеть. Зимний день короток, но на улице возле входа в дом горел фонарь. А дом выглядел – серьёзно, намного серьёзнее того, из которого я уехала.

Каменный, то есть кирпичный, двухэтажный, и в первом этаже, кажется, лавка, свет фонаря туда не доставал и я не разглядела вывеску. А потом сморгнула и вдруг неожиданно разглядела: «Апрелков и сын». Интересно, чем торгуют?

Вход в лавку располагался с другой стороны дома, а перед нами мужик по имени Демьян открывал двустворчатые деревянные двери.

– Заходите, что ли, сейчас Кирила Евсеич с Михайлой Кириллычем подъедут, двери не загораживайте!

Точно, ни дед, ни молодой человек при нём с нами не поехали. Второй возок, ну да если купец богат, то отчего бы нет?

Мой сундук и Матрёнин саквояжик сгрузили на невысокое крыльцо, и Демьян повёл коней и экипаж в распахнутые ворота рядом с домом – видимо, там, внутри, конюшня и хозяйственные постройки. А кто нам сундук затащит, интересно бы мне знать?

А никто не затащит, пришлось нам с Матрёной хвататься за ручки по обеим сторонам того сундука и самим волочь его внутрь через двойные двери. Для тепла хорошо, а тяжёлые вещи таскать замучаешься, даже если это один-единственный сундук. А внутри можно выдохнуть с мороза – потому что наконец-то тепло. Как в том оставленном доме на кухне, возле печи. Мы зашли в прихожую, из неё вела всего-то одна дверь, и лестница наверх, на второй этаж. И куда нам?

Правда, тут снова отворились двери на улицу – и зашёл дед, и молодой человек, что был при нём.

– Чего стоите? Ты, Матрёна, ступай в людскую, – и кивает на дверь, что рядом. – А ты иди наверх, хоть посмотрим на тебя, – зыркнул на меня недобро и кивнул на лестницу.

Пришлось оставить сундук и идти наверх.

– Кирила Евсеич, Мишенька, вернулись? – дама в тех годах, что и настоящая я, стояла на лестничной площадке наверху. – А это ещё кто? – непонимающе взглянула на меня.

Седые волосы дамы были уложены в узел на затылке – волосок к волоску. На носу – пенсне. Тёмный наряд со множеством пуговичек – не «парочка», но сразу видно – дорого и благородно. Серые глаза смотрели на меня непонимающе.

– А это, Ульяна Федотовна, наша с тобой внучка, отродье покойного государственного преступника, – пояснил поднимавшийся за мной дед.

Ага, бабушка, значит. Я неловко поклонилась и проговорила «Здравствуйте», отчего-то вышло неуверенно и тихо.

– Здравствуйте, – бабушка осмотрела меня едва ли не брезгливо. – И что, здорова ли она? А то Демьян языком молол – упала замертво и не дышит?

– Как видишь, – пожал плечами дед. – Как тебя звать-то, несчастье?

– Ангелина, – я снова всё равно что не могла дышать полной грудью и говорить в полный голос, и вообще пыталась вжать голову в плечи, чего дома за мной отродясь не водилось.

– Чего? Акулина? Акулька, то бишь? Ульяна Федотовна, куда её определим?

– Может быть, к Наташе? – растерянно спросила бабушка.

Кажется, она меня не ждала. Или думала, что я какая-то другая. Неужели за всю жизнь этой Ангелины бабушка никак в её жизни не поучаствовала?

– Да хоть и к Наташе, – кивнул дед и прошёл в какую-то из дверей, успев сказать, чтобы сундук мой тоже подняли к Наташе.

– Фрося, отведи девочку к Наташе, – громко сказала бабушка.

Женщина помладше неё выскочила из-за ещё одной двери и взглянула на бабушку. Была она одета в «парочку», как и Матрёна, но из ткани лучшего качества.

– Кто это такая будет-то? Неужели Дашенькина дочка? – почему-то шёпотом спросила эта самая Фрося.

– Она, она самая, – вздохнула бабушка и удалилась в ту дверь, из которой появилась Фрося.

А Демьян тем временем затащил на площадку мой сундук.

– Куда велено?

– К барышне Наташе, – пояснила Фрося, и он потащил мои вещи в третью дверь. – Иди, не стой, – она невежливо толкнула меня в спину, вынуждая следовать за Демьяном.

За дверью я увидела коридор, по нему сделала десяток шагов и вошла в комнату. На столе горела свеча, девочка помладше меня сидела на кровати и смотрелась в маленькое ручное зеркало.

Кроватей в комнате было две, я подошла к свободной.

– Тулуп сними и повесь, и валенки, и чтоб снег с улицы не таскать, ясно? – строго сказала Фрося. – И приходите на ужин, барышня Наташа покажет, куда это.

И исчезла за дверью.

Я же огляделась – свечка давала не так много света, увидела на стене колышек и повесила свой тулуп туда. Валенки нужно было снять и переобуться, башмаки мои в сундуке доехали, конечно, но замёрзли, и я поставила их просто на пол отогреться. И залезла на кровать с ногами – деревянный пол оказался прохладным.

– Ты Наташа, да? – нужно же устанавливать контакты. – А я Ангелина.

– Я Наталья Алексеевна, – сообщила та, задрав нос.

– А я в таком разе Ангелина Платоновна, – пожимаю плечами. – Я дом этот вижу первый раз в жизни и никого тут не знаю, так что не обессудь, если сама не назовёшься, буду называть, как другие. Ты родня деду? Или бабушке?

– Я дочь Алексея Кирилловича, – сообщила она, будто это что-то мне говорило.

Кириллович – значит, братик маменьки покойной, так выходит?

– Двоюродная, что ли? Я-то дочь Дарьи Кирилловны.

– Ты дочь государственного преступника, – проявила Наташа осведомлённость.

– С кем не бывает, – пожала я плечами, тем более здесь, в Сибири, если у них, как и у нас, то такого рода поселенцев должно хватать с избытком.

Попробовала ногами ботинки – холодные, но уже не такие, как сразу из сундука. Надела и зашнуровала.

– Покажешь, где тут едят?

– Едят в столовой, – сообщила она мне, задрав нос.

– Я рада, что не под лестницей, но я не знаю, где это, – и отчего мне хочется встряхнуть её хорошенько? – Давай показывай, там, наверное, только нас и ждут!

Сколько можно-то?

Правда, тут девчонка резво сползла с кровати, надела комнатные туфли из овчины и двинулась к двери, и я за ней.

Ничего, как-нибудь я тут приживусь. Наверное.