Текст книги "От интернационализма к постколониализму. Литература и кинематограф между вторым и третьим миром"

Автор книги: Росен Джагалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

Институциональная история ИТИР – это история постоянных внутренних реорганизаций и переименований. В 1938 году оно превратилось в «Издательство литературы на иностранных языках» – название, позже закрепившееся за большинством организованных по его образцу издательств в странах советского блока^[208]. В таком формате оно проработало до 1963 года, когда после слияния с крупнейшим советским издательством, переводившим литературу с иностранных языков («Издательством иностранной литературы»), его переименовали в «Прогресс». Поэтому у «Прогресса», в отличие от его предшественников, была значительная аудитория внутри страны. Неизменным на протяжении его истории оставался разве что постоянный рост количества языков, с которыми работало издательство, и выпускаемых им книг. Вероятно, во всей истории издательского дела не найти столь масштабного в языковом отношении проекта. В первый год своего существования (1931) оно издавало книги на десяти западноевропейских (английском, немецком, французском, итальянском, нидерландском, шведском, норвежском, датском, испанском и португальском), семи восточноевропейских (сербохорватском, чешском, болгарском, румынском, венгерском, польском и литовском) и пяти азиатских (японском, китайском, корейском, персидском и турецком) языках. Отделы, занимавшиеся литературой на афро-арабских (арабском, амхарском, йоруба, хауса, суахили) и индийских (хинди, урду, бенгальском, тамильском, телугу) языках, возникли еще в первое послевоенное десятилетие, но преобладать в издательских планах незападные языки начали уже в постсталинскую эпоху. Только в 1960‑е число восточных языков выросло вдвое – с пятнадцати до двадцати восьми. К 1980 году индийский отдел выпускал больше книг, чем английский – ведущий отдел издательства со дня его основания. Все это время «Межкнига», главный партнер ИТИР по распространению, также отправляла в Африку, Азию и Латинскую Америку книги на языках колоний: английском, французском, испанском и португальском. В 1980‑е годы, на пике своей активности, «Прогресс» был колоссом, выпускавшим по 2000 книг в год, его тиражи достигали 30 миллионов экземпляров, а работало в издательстве около 1000 штатных сотрудников, не говоря уже о сотнях внештатных переводчиков^[209]. К тому же его роль не ограничивалась пассивным отбором и переводом существующих текстов. Оно активно заказывало книги и поддерживало целые тематические категории, например путевые заметки иностранцев об СССР (жанр, достигший апогея в межвоенный период, а после чрезвычайно нуждавшийся в поддержке), и ориентировалось как на иностранную аудиторию, так и на критический анализ западных социологических теорий (жанр, в шутку именуемый «критикой буржуазных извращений»), рассчитанный на советских читателей^[210].

Единую целостную историю восприятия иностранных изданий «Прогресса» на протяжении нескольких десятилетий, на разных языках и в самых разных регионах рассказать невозможно^[211]. Наряду с классикой марксизма-ленинизма, на которой главным образом специализировалось ИТИР, «Прогресс» работал еще в трех направлениях: современная наука, учебные пособия и иллюстрированные материалы, а также литература. В отличие от современной российской науки, советская наука постсталинской эпохи в некоторых областях, причем не только точных наук, но также гуманитарных и социальных, считалась ведущей в мире, вызывая интерес как на Западе, так и в незападных странах. Учебные пособия и иллюстрированные материалы предназначались главным образом для незападных читателей. Последняя из этих категорий, собственно литература, лишь со временем выделилась в самостоятельное направление. Однако еще в 1930‑е годы наиболее видные переводчики ИТИР, такие как Элис Оран, Жорж Руи, Максимилиан Шик, Хильда Ангарова, Хосе Венто, Анхель Эррайс, Маргарет Амром и Айви Литвинова (жена Максима Литвинова, наркома иностранных дел СССР), начали переводить на иностранные языки русскую классику и раннесоветскую литературу. В 1982 году, когда отдел литературы за год выпустил более 400 наименований русской и советской прозы, став крупнейшим из четырех отделов литературы на иностранных языках, его преобразовали в самостоятельное издательство «Радуга». К тому времени редакторы при отборе текстов для перевода уже нередко уходили в сторону от почтенной классики и включали в план более спорную современную советскую литературу, например романы Валентина Распутина и Чингиза Айтматова. Некоторые переводы «Прогресса» доходили до аудитории не только в более традиционном книжном формате, но и при посредстве Московского радио (Radio Moscow), тоже вещавшего на нескольких десятках языков (в 1980‑е годы их число достигло максимума – семидесяти пяти) и предлагавшего широкий выбор литературных передач, особенно популярных у незападных слушателей.

В целом уже сам объем переводов, выполненных в «Прогрессе» и его предшественниках, делает это издательство уникальным объектом изучения для историков и теоретиков перевода. В своих творческих поисках, стремясь выработать переводческие стандарты, переводчики, работавшие для ИТИР, «Издательства иностранной литературы» и журнала «Интернациональная литература», в конечном счете пришли к методу «адекватного», или «реалистического», перевода, то есть отдавали предпочтение вольному художественному переводу перед буквалистским. На разных этапах своего существования издательство проводило множество переводческих семинаров, предлагая своим сотрудникам и остальным жителям Москвы разные возможности для совершенствования навыков перевода. Однако выполнение куда более трудной задачи – перевода русской литературы на иностранные языки, особенно неевропейские, – оставалось весьма неоднородным по качеству. В письмах читателей в редакцию – никогда не публикуемых, но аккуратно сохраняемых – содержались как восторженные похвалы, так и резкая критика. В одном из таких писем Хуссейн Джоши Икбал из Нью-Дели писал в 1961 году:

Я прочитал все ваши книги на языке урду, изданные в Москве, за исключением тех, которые невозможно достать. Мне очень понравилось то, что почти в каждой вашей книге в конце напечатано обращение к читателю [имеется в виду содержавшаяся на последней странице книг «Прогресса» просьба направлять в редакцию письма с мнениями о конкретном издании, а также предложениями по переводу и оформлению будущих публикаций]. Мне давно хотелось высказать свои соображения относительно прочитанных книг. Переводы книг оставляют хорошее впечатление. Особенно хороши книги в переводе Анвара Азима и Зои Ансари. Другие переводы страдают подчас некоторыми недостатками: носят несколько дословный характер, а порой предложение на урду сохраняет английскую или русскую конструкцию, что, конечно, недопустимо. В переводах трудно уловить стиль писателя. Например, после прочтения книг «Мать» Горького, «Казаки» Толстого, «Тарас Бульба» Гоголя, «Отцы и дети» и «Рудин» Тургенева, «Как закалялась сталь» Островского, «Повести Белкина» и «Дубровский» Пушкина остается впечатление, что все они написаны одним и тем же писателем или у всех писателей один и тот же стиль^[212].

Людмила Александровна Васильева, один из ведущих российских специалистов по индийской литературе, подтвердила верность этого наблюдения. Она противопоставила переводы русской литературы на хинди, выполненные Бхишамом Сахни, лауреатом премии «Лотос», – переводы, не только несущие на себе печать таланта крупного писателя, но и точно улавливающие стиль оригинала, – блеклой прозе другого видного переводчика русской литературы на хинди, Мадана Лал Мадху. Как и в других аспектах советского литературного интернационализма, в выборе переводчиков случались и удачи, и промахи. Васильева также выделила переводы на хинди, выполненные Манавендрой Гуптой, выпускником Университета дружбы народов и инженером по специальности: прекрасное знание русского языка позволяло ему обходиться без английских переводов, на которые в значительной мере опирались оба его вышеупомянутых коллеги^[213].

С 1963 года, после слияния «Издательства литературы на иностранных языках» и «Издательства иностранной литературы», «Прогресс» стал и главным каналом, по которому литературы Африки и Азии достигали советских читателей. (Другие советские издательства, в частности «Восточная литература», «Художественная литература» и «Молодая гвардия», тоже выпускали афро-азиатскую литературу, пусть и в значительно меньших объемах.) «Прогресс», тесно связанный с двумя ключевыми советскими культурными ведомствами, сотрудничавшими с Ассоциацией писателей стран Азии и Африки (Иностранной комиссией Союза писателей и Комитетом солидарности стран Азии и Африки), в 1960–1980‑е годы предлагал советским читателям современную литературу обоих регионов в не меньшем, а порой и в большем объеме, чем тот, каким располагала британская, американская или французская публика. Советские издательства, выпускавшие книги не на русском языке, такие как «Издательство художественной литературы имени Гафура Гуляма» и «Фан» в Ташкенте, «Мектеп» и «Жазушы» в Алма-Ате, «Ирфон» и «Адиб» в Душанбе, «Мектеп» во Фрунзе (ныне Бишкек), «Советакан грох» в Ереване, «Сабчота Сакартвело» и «Накадули» в Тбилиси, «Язычы» и «Гянджлик» в Баку, делали с изданий «Прогресса» перевод на языки своих республик. Что касается афро-азиатских писателей, в особенности членов Ассоциации писателей стран Азии и Африки, во множестве представленных среди публикаций «Прогресса», издание в СССР означало для них не только гонорар, но и культурное признание^[214]. Кроме того, «Прогресс» мог рассылать иностранным писателям приглашения либо поработать в Москве в качестве переводчиков (как в случае с уже упомянутым лауреатом премии «Лотос» Бхишамом Сахни), либо просто посетить столицу (обычно такие визиты организовывались совместно с Союзом писателей). В обоих случаях СССР таким образом помогал африканским и азиатским писателям увеличить свой символический и денежный капитал.

Советские читатели и афро-азиатская литература

В последнем разделе этой главы я схематически обрисую историю рецепции афро-азиатской литературы советскими читателями в постсталинскую эпоху и поговорю об одном из ограничительных факторов советского интернационализма.

Нельзя сказать, чтобы советские читатели, особенно принадлежавшие к интеллектуальной элите, отвечали взаимностью на интерес Азии и Африки к русской литературе. На первый взгляд такое равнодушие вызывает недоумение. Если судить по содержанию журнала «Иностранная литература», советского окна в современный литературный мир, литература Африки и Азии должна была в значительной мере привлекать внимание советских читателей. В конце концов, около 460 из 2270 рецензий, статей и предисловий (то есть более 20 процентов), опубликованных в журнале с 1955 по 1974 год, были посвящены литературам Африки и Азии^[215]. Конечно, если говорить об отдельных странах, то число статей колебалось в диапазоне от восьмидесяти четырех текстов о китайской литературе до одного-единственного о малавийском писателе, но энциклопедическое освещение незападного литературного процесса тем не менее впечатляет.

Проблема заключалась как раз в том, что содержание «Иностранной литературы» неадекватно отражало интересы советских читателей, особенно интеллигенции, составлявшей бо́льшую часть ее аудитории. По словам Александра Яковлевича Ливерганта, нынешнего редактора журнала, в советское время его предшественники печатали афро-азиатскую литературу просто «для поддержания баланса»^[216]. Иначе говоря, если редакция собиралась опубликовать рассказ Эрнеста Хемингуэя или другой «смелый» текст, ей приходилось ставить в номер и какой-нибудь «политически прогрессивный» материал, скажем подборку вьетнамской поэзии с воинственной антиамериканской риторикой.

Хотя объяснение Ливерганта весьма приблизительно и, как мы увидим далее, не совсем точно отражает положение дел, это хорошая отправная точка для разговора о рецепции афро-азиатской литературы в СССР. В то время как «Иностранная литература» и «Прогресс» создавали подробнейшую карту литературного мира, интерес советских читателей к незападным литературам не шел ни в какое сравнение с ненасытным любопытством, которое пробуждали тексты из Западной Европы и США. Именно с последними чаще всего были связаны комментарии и пожелания советских читателей, присылаемые в журнал в форме «писем в редакцию», на которые редакторы аккуратно отвечали и которые подшивали к архиву. Этот жанр, ставший предметом блистательного исследования Дениса Козлова, представляет непревзойденный материал для изучения литературной рецепции^[217]. Поскольку речь шла все-таки о частной переписке (лишь мизерная доля таких писем появлялась на страницах журнала), в письмах часто содержались критические замечания, немыслимые в публичных высказываниях. Если «читатели „Нового мира“», о которых пишет Козлов, представляют собой группу сторонников реформ и противников сталинизма, сложившуюся в СССР после смерти Сталина, политическую и социальную идентичность «читателей „Иностранной литературы“» определить труднее. Судя по адресам и профессиям, которые они иногда указывали, эта группа весьма неоднородна в географическом и социальном отношении. Однако подписка на «Иностранную литературу» или частая ее покупка говорит о желании быть одним из «первых» читателей зарубежной литературы, о принадлежности или по крайней мере стремлении принадлежать к советской интеллигенции, особенно той, что в большей степени открыта внешнему миру.

Было бы неверно утверждать, что читатели журнала не проявляли к незападным литературам вообще никакого интереса. Разумеется, существовала категория читателей, испытывавшая личный или профессиональный интерес к литературе и обществу Африки, Азии и Латинской Америки. В письмах в редакцию встречаются одобрительные отзывы на такие публикации, особенно в первое десятилетие истории журнала, когда новые государства вызывали широкий интерес. Скажем, в 1962 году читатель Михаил Трофимович с похвалой отозвался о напечатанном в журнале произведении африканской литературы и попросил опубликовать еще что-нибудь. В ответном письме (тоже неопубликованном) главный редактор журнала Александр Чаковский (а скорее, сотрудник «Иностранной литературы», писавший от его имени) объяснил позицию редакции:

Однако Вы, следует из письма, очень примитивно представляете себе развитие худ.<ожественной> лит.<ературы> этих стран. Судя по Вашему письму, Вам кажется, что если в реальной жизни существовал, скажем, такой прогрессивный деятель, как Лумумба… и имели (имеют) место факты героической борьбы народов, то это предполагает и одновременное появление художественных произведений на эти же темы и с этими же фактами. К сожалению, это глубокое заблуждение. В результате многолетнего рабства колонизаторов миллионы людей в этих странах неграмотны, а писатели, учившиеся, как правило, в иностранных учебных заведениях и в силу сложившихся обстоятельств пишущие на языках колонизаторов, далеко не всегда прямо и непосредственно отражают сегодняшние события в жизни своих народов, которые далеко не всегда в состоянии эти книги прочесть. Современная литература народов Африки – это только что рождающаяся литература. Она отражает неравномерности культурного и политического развития африканских народов. Между прочим, если Вы читаете журнал, то не можете не видеть, что «Миссией» далеко не исчерпываются наши публикации писателей Африки. Так, например, мы напечатали повесть прогрессивного писателя из ЮАР Р. Сигала «Токолош», прогрессивного камерунского писателя Ойоно «Старый негр и медаль», дважды напечатаны повести алжирского писателя-коммуниста М. Диба, сейчас печатается роман томящегося в тюрьме (и наверно, уже убитого) Алексиса (писателя Гаити, который всегда считал себя африканцем по связям и традициям) «Деревья-музыканты». <…> Мы уже не говорим о стихах, а также материалах об Африке, печатавшихся в отделах публицистики и критики. Наконец, наш пятый, майский, номер будет целиком посвящен Африке^[218].

Наряду с проявлениями интереса к африканской литературе, как в письме Михаила Трофимовича, практически с первых лет существования «Иностранной литературы» находились читатели, выражавшие по отношению к незападной литературе откровенное безразличие, если не враждебность. В одном из таких писем, написанном в 1956 году, В. Радугин из Харькова поучает редакторов:

«Лиззи» [пьеса 1948 года, более известная как «Почтительная потаскушка»] Сартра в сотый раз повторяет избитый сюжет о негре и белой женщине. Мы сочувствуем неграм и возмущаемся американскими расистами, но нельзя же писать об этом до бесчувствия. <…> В Индии кроме бедных крестьян есть еще и жизнь, и о ней надо писать. Нас не надо агитировать за то, чтобы мы сочувствовали бедным индусам, мы за них и против угнетателей, но мы хотим знать больше о жизни индийской интеллигенции. <…> Совершенно незачем описывать средневековый (и даже более ранний) китайский театр как какое-то достижение. Для европейца это просто дикое зрелище, действующее на нервы нормального человека^[219].

В том же духе высказался в 1963 году другой недовольный читатель, Н. В. Фирсов:

В последних номерах просто нечего читать. Эти номера (8, 9, 10, 11) спокойно лежат на прилавках киосков. Их никто не покупает. А ведь было время, когда журнал зачитывался до дыр. Только и слышалось: «Читал последний номер ИЛ?» Это были номера, в которых печатались такие замечательные произведения, как: «Зима тревоги нашей» [Джона Стейнбека], «Счастливчик Джим» [Кингсли Эмиса], «Триумфальная арка» [Эриха Марии Ремарка], «Приключения Вернера Хольта» [Дитера Нолля], «На далеком меридиане» [Митчелла Уилсона], «Чочара» [Альберто Моравиа] и др. Конечно, можно спокойно печатать африканских поэтов, китайскую прозу, назидательные повести писателей Румынии, Венгрии, Болгарии, не боясь, что тебя могут изобразить в «Крокодиле» за стаканом кальвадоса. <…> Почему бы вашему журналу не напечатать роман Ремарка «Искра жизни»? По отзывам Л<итературной>Г<азеты>, это стоящий роман^[220].

Со второй половины 1960‑х годов такие голоса звучали все громче и чаще. Можно назвать две возможные причины столь нелестного мнения о незападных литературах: во-первых, романы, о которых одобрительно отзывается Фирсов, написаны в США, Великобритании и Германии – традиционных средоточиях культуры для ориентированной на Запад советской интеллигенции. Поскольку прежний просветительский импульс интеллигенции сделать культуру доступной всем уступил место все более элитистскому пониманию культуры как уникальной возвышенной традиции, доступной лишь немногим избранным (им самим), многие интеллигенты позднесоветского времени открыто выражали сомнение, что «подлинную литературу» могут создавать в Африке (или в Болгарии и Румынии, стоявших на нижних ступенях этой западоцентричной иерархии, если говорить о странах соцблока). В этой иерархии были свои важные градации: например, несмотря на географическое положение Японии, японскую литературу и кино воспринимали почти как западные. В 1970‑е годы большой успех у советской публики приобрела и латиноамериканская литература, во многом благодаря магическому реализму. Литературы с более древней традицией, как, например, в Индии, Китае или арабских странах, обладали в глазах этой публики бо́льшим культурным капиталом, чем более молодые и не столь крупные литературы, скажем Субсахарской Африки.

С этими геокультурными предпосылками связано и другое, уже скорее чисто политическое объяснение, применимое прежде всего к группе читателей, которые разделяли нонконформистские и диссидентские настроения, – с точки зрения советской внешней политики упомянутые страны или регионы относились к категории «политически прогрессивных»: Болгария, Румыния и Китай были социалистическими государствами. Хотя на момент, когда Фирсов писал свое письмо (1963 год), многие страны Африки еще не обрели независимость, а в силу антиколониальной направленности новые страны, естественно, оказывались союзниками СССР. Более того, прямая поддержка революций в Африке, Азии и Латинской Америке, которой Советский Союз занимался редко и неохотно, на практике влекла за собой напряженные отношения с США и в целом с Западом, чью культуру так ценила советская интеллигенция^[221]. По причинам, редко связанным с какими бы то ни было эстетическими факторами, читатели, враждебно относившиеся к советской власти, – а их количество со временем росло – все более скептически воспринимали писателей, которых можно было заподозрить в «просоветской» позиции (будь то из‑за их происхождения или левых убеждений). В такой логике романы Усмана Сембена оказывались «испорчены» его «соцреалистическим» стилем, принадлежностью к компартии и участием в официальных советских инициативах, таких как конгрессы афро-азиатских писателей. Пусть среди диссидентской интеллигенции лишь немногие механически выворачивали наизнанку советские ценности («Советский Союз за Вьетнам, значит, мы против»), в менее резкой, не столь выраженной форме недовольство официальной советской антирасистской и антиколониальной кампаниями до сих пор, уже в постсоветскую эпоху, сохраняется среди некоторых категорий прежних нонконформистов.

Этому явлению в значительной мере способствовали советские культурные ведомства с их утилитарным подходом к (полу)колониальным культурам, к отбору книг для перевода и публикации: культурную политику холодной войны они ставили выше читательских интересов. Несмотря на впечатляющий объем переводов в постсталинскую эпоху и высокий интерес у публики, едва ли не соперничающий с текстами, доступными на английском и французском, некоторым авторам незападного мира, в частности будущим лауреатам Нобелевской премии Дж. М. Кутзее (ЮАР), Дереку Уолкотту (Сент-Люсия), Гао Синцзяню (КНР), В. С. Найполу (Тринидад и Тобаго) и неизменно претендовавшему на нее Хорхе Луису Борхесу (Аргентина), за разные совершенные ими политические проступки путь к советскому читателю был закрыт вплоть до ослабления цензуры в период перестройки. И наоборот, многих афро-азиатских писателей, малоизвестных даже у себя на родине, переводили на русский и другие языки СССР^[222].

Политически обусловленный выбор авторов для перевода и публикации не единственная преграда, которую литературная дипломатия времен холодной войны ставила на пути восприятия афро-азиатской литературы советскими читателями. В конце концов, эти публикации были рассчитаны не только на советскую аудиторию. Так, в преддверии каждого конгресса афро-азиатских писателей советские издательства, в том числе «Прогресс», получали указание печатать переводы многих авторов, приглашенных на это мероприятие, чтобы писатели ощутили, что у них в СССР есть читатели. Например, подготовительный комитет, занимавшийся Алма-Атинским конгрессом 1973 года, планировал выставку советских переводов четырехсот произведений литератур Африки и Азии, изданных накануне конференции^[223]. Как недвусмысленно сообщается в стенограмме, эти четыреста томов призваны были продемонстрировать популярность литературы обоих регионов в СССР и сформировать воображаемое сообщество писателей. Аналогичным образом в преддверии Шестого конгресса Ассоциации писателей стран Азии и Африки один из руководителей Союза писателей СССР направил директору казахского издательства следующее распоряжение:

Директору изд. «Жазушы» тов. А. Жумабаеву

Уважаемый тов. Жумабаев!

В 1977 г. в столице Кении городе Найроби состоится 6‑я КПСАА. В этой связи было бы целесообразно издать в СССР несколько произведений кенийских и восточноафриканских авторов.

Правление ССП и Инокомиссия ССП просят Вас благожелательно рассмотреть заявку тов. Е. Я. Суровцева на составление сборника «Мы – из Восточной Африки» и по возможности включить этот сборник в план Вашего издательства на 1977 г.

С уважением

Н. Федоренко

СП ССП^[224]

Планы по проведению конгресса в Найроби провалились, но книга Суровцева, как и многие другие, тем не менее разошлась по книжным и библиотекам. Такого рода массовые издательские кампании, сопровождавшие каждый конгресс или юбилей, не только дорого обходились, но приводили к обесцениванию изданных книг в глазах русской интеллектуальной элиты – к своеобразному литературному демпингу. Вероятно, они только укрепили интеллигенцию в мысли, что афро-азиатская литература не искусство, заслуживающее внимания, а очередная пропагандистская инициатива советской власти.

Сами посредники, налаживавшие контакты между советскими культурными ведомствами и афро-азиатскими литературами, вызывали отторжение у интеллектуальной элиты. В таких кругах Анатолий Софронов, заместитель председателя Советского комитета солидарности стран Азии и Африки и глава большинства советских делегаций на афро-азиатских конгрессах, был одиозной фигурой, запомнившейся прежде всего ведущей ролью в антисемитской кампании в Союзе писателей на исходе сталинской эпохи^[225]. Другой крупный советский чиновник, курировавший Ассоциацию писателей стран Азии и Африки, Константин Чугунов, заместитель председателя Иностранной комиссии Союза писателей СССР, был писателем лишь номинально: в Союз он пришел после долгой и успешной карьеры в НКВД. Оба функционера представляли Ассоциацию в глазах не только зарубежных писателей, но и советской публики. Из русских авторов Африкой в собственно литературном отношении занимался Евгений Долматовский, однако его участие едва ли могло рассеять подозрения интеллигенции: к тому времени, как Долматовский выпустил сборник «Африка имеет форму сердца» (1961), он стяжал славу поденщика-конформиста, способного сочинять «правильные» стихи на любую злободневную тему. Вне зависимости от художественного качества его стихов об Африке литературная репутация Долматовского могла разве что навредить восприятию африканской литературы среди русской интеллектуальной элиты, особенно оппозиционно настроенной.

История рецепции афро-азиатской литературы на постсоветском пространстве строится в основном вокруг ориентированной на Запад интеллигенции Москвы и Ленинграда, так называемых первых читателей. Хотя они действительно обладали значительным культурным авторитетом, влияя на предпочтения более широкой публики, их вкусы были отнюдь не единственным определяющим фактором. Этот фактор, конечно, не объясняет невероятную популярность сатирических виньеток турецкого писателя Азиза Несина, причина которой, по-видимому, крылась в любви советских читателей к самому жанру и отсутствии у Несина серьезных конкурентов в этой области^[226]. К тому же само появление какого-либо африканского или азиатского текста на страницах «Иностранной литературы», как и рецензии на него в «Литературной газете» и других подобных изданиях, увеличивало вероятность того, что в библиотеке или книжном магазине читатель возьмет с полки книгу этого автора^[227]. А так как литература была одним из главных источников информации о других странах, дешевые и красиво изданные сборники индийских рассказов или арабские романы выполняли и эту функцию. Поэзия, разумеется, требовала от читателя бо́льших усилий, поэтому продавалась хуже, чем прозаические тексты. Однако произведения выдающихся поэтов, таких как Фаиз Ахмад Фаиз, все же доходили до советского читателя в переводах известных советских авторов, в том числе Николая Тихонова, Михаила Исаковского, Алексея Суркова и Риммы Казаковой^[228].

Наконец, наряду с читателями, в силу личных или профессиональных причин интересовавшимися культурой Африки и Азии, существовала еще одна категория, у которой афро-азиатская литература пользовалась куда большей популярностью, – читатели Средней Азии и Кавказа, географическое положение, культура и литературные традиции которых роднили их со многими другими азиатскими народами^[229]. Здесь были свои соответствия: таджикские читатели воспринимали тексты на фарси и дари (оба языка, как и их собственный, принадлежат к иранской группе) как ответвления собственной национальной литературы. Аналогичным образом главное издательство советской Бурятии специализировалось на монгольской литературе. Азербайджанские издательства отдавали явное предпочтение турецким авторам – и так далее.

Заключение

Жизнь Ассоциации писателей стран Азии и Африки протекала очень неровно: блистательное начало в 1958 году, разлад и почти полное бездействие в первой половине 1960‑х, после советско-китайского раскола, затем десятилетие организационного развития, после чего Ассоциация пала жертвой одновременно брежневского застоя и того, что Виджай Прашад назвал «подрывами» третьего мира. В 1978 году, лишившись штаб-квартиры в Каире, Ассоциация вступила в фазу бесприютности, окончательно выйти из которой ей так и не удалось. В 1980‑е годы «Лотос» превратился в большей частью арабское издание, выходившее все менее регулярно: журнал составляли и издавали усилиями ООП, используя не доходы от подписки, как предполагалось изначально, а скудные ресурсы этой подпольной организации и средства, предоставляемые Советским Союзом вместе с возможностью бесплатно печатать «Лотос» в Восточной Германии. Однако на последнем, Восьмом конгрессе Ассоциации писателей стран Азии и Африки, прошедшем в декабре 1988 года в Тунисе, советскую делегацию особенно беспокоило, что среди участников нет наиболее значимых и молодых представителей писательского движения. В отчете советские организаторы, оплакивая недавние кончины Алекса Ла Гумы, Фаиза Ахмада Фаиза и Мирзо Турсуна-заде, равно как и отсутствие остальных, перечисляли меры, предпринятые Конгрессом, чтобы обеспечить Ассоциации приток свежей крови^[230]. Эти меры, объявленные локальной «перестройкой», включали переезд в постоянную штаб-квартиру (возвращение в Каир), избрание нового генерального секретаря (египетского романиста Лутфи аль-Хули), сотрудничество с другими международными организациями (ЮНЕСКО, ПЕН-клубом) и даже очередное предложение издавать «Лотос» сначала на русском языке, чтобы помочь журналу добиться самоокупаемости. (Стремление советской власти продемонстрировать невероятное количество афро-азиатской литературы, издаваемой в СССР на разных языках, привело к тому, что многие писатели Африки и Азии возлагали надежды на советского читателя, неизменно поддерживающего, как им представлялось, движение в их странах.) Судя по последним письменным свидетельствам о жизни Ассоциации, которые мне удалось разыскать в советских архивах, некоторые из этих предложений начали претворять в жизнь. Несмотря на экономические трудности, правительство Египта предоставило Ассоциации виллу; было достигнуто соглашение с ПЕН-клубом. Возникли идеи расширить Ассоциацию, включив в нее Латинскую Америку и вновь пригласив китайских писателей, не входивших в нее со времени Каирского конгресса 1961 года^[231]. Но такие планы, вне зависимости от их осуществимости, шли против течения времени и вразрез с геополитическими тенденциями^[232]. Уже на Тунисском конгрессе Комитет солидарности стран Азии и Африки в ГДР объявил о решении отказаться от издания «Лотоса», и в 1989 году вышел последний, 61‑й номер английской версии. Арабская версия продержалась еще два года. За это время бюджет Союза советских писателей сократился, а в 1991 году распался и сам Советский Союз, государство, больше всего поддерживавшее – символически и материально – Ассоциацию писателей стран Азии и Африки^[233].