Текст книги "От интернационализма к постколониализму. Литература и кинематограф между вторым и третьим миром"
Автор книги: Росен Джагалов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)
Ил. 1.1. Групповой снимок студентов КУТВ, сделанный до 1933 года. Пятый слева в среднем ряду – иранец Кудрат Али Шахбазов, студент, аспирант, а затем и преподаватель университета. Семейный архив Хорошкевичей-Шахбазовых
За примерно пятнадцать лет существования из университета вышли более десятка руководителей компартий, несколько глав государства, а также сотни мучеников за идею и жертв внутренних репрессий. Его выпускники сидели в тюрьмах по всей Азии и Африке. Они вели удивительную жизнь. Хо Ши Мин (выпуск 1923 года) и Дэн Сяопин (1925-го) прославились, вероятно, больше других, но и остальные были столь же незаурядны. Манабендра Рой выделялся на фоне большинства студентов своей зрелостью – он стоял у истоков сначала мексиканской, а позднее и индийской компартии, а во время Второго конгресса Коминтерна, как известно, выступил против предложения Ленина о народном фронте с колониальной буржуазией. Еще один студент старшего поколения – Сэн Катаяма, ранее член американской компартии и один из основателей Коммунистической партии Японии. Несмотря на то что курд Халед Багдаш поступил в КУТВ в 1933 году в возрасте всего двадцати одного года, его тоже нельзя было назвать неоперившимся юнцом. Он уже отбыл тюремный срок в Сирии, на тот момент находившейся под французским мандатом, перевел на арабский язык «Манифест Коммунистической партии» и сам в итоге сделался коммунистом. Через два года после приезда в Москву ему предстояло возглавить арабскую делегацию на Седьмом конгрессе Коминтерна, через три – всю Сирийскую коммунистическую партию, причем этот пост он занимал почти шестьдесят лет. Пребывание выпускника 1937 года Юсефа Сальмана Юсефа („товарища Фахеда“) во главе Иракской коммунистической партии (1941–1949) было более кратким и бурным, причем значительную часть этого времени он находился в тюрьме, после чего был повешен правительством Хашимитов в солидном возрасте сорока шести лет. Его тело оставили на виселице для устрашения непокорного народа.
Никос Захариадис, окончивший КУТВ в 1931 году в свои двадцать восемь лет, вскоре был назначен генеральным секретарем Коммунистической партии Греции (ККЕ), расколотой на множество группировок, и занялся ее расширением, стремясь к тому, чтобы она была представлена в профсоюзах, парламенте и других социальных структурах. Через пять лет его арестовали, и следующее десятилетие он провел в греческих, итальянских и немецких тюрьмах и лагерях. В конце Второй мировой войны, после освобождения из Дахау, он вернулся в Грецию, реорганизовал ККЕ и возглавлял ее в годы кровопролитной гражданской войны практически без поддержки Москвы. В 1949 году, когда коммунисты потерпели поражение, Захариадис с остатками своей партии отправился в изгнание в Ташкент, где прожил до 1956 года. В тот год «греческий Сталин», «неистовый Никос» открыто осудил ревизионизм, самого Хрущева и его выпады против «культа личности», после чего был принудительно смещен со своего поста. Последние семнадцать лет жизни он провел в сибирской ссылке, сначала в Якутии, затем в Сургуте, работая начальником лесного хозяйства. В 1973 году, уже семидесятилетним, устав просить советское правительство разрешить ему вернуться в Грецию, Захариадис повесился.
КУТВ не поставлял исключительно кадры, покорно ждущие инструкций от Москвы. Архивы Коминтерна свидетельствуют о том, что в аудиториях и общежитиях КУТВ велись свободные разговоры. Известно, в частности, что группа японских студентов обратилась к руководству университета с открытым письмом, где требовала пересмотреть ряд откровенно стесняющих свободу правил (например, необходимость ложиться спать не позднее установленного часа), привести учебный план в соответствие с практическими нуждами будущей коммунистической революции в Японии и создать более благоприятные условия для обучения (никакой роскоши, но чтобы у каждого студента были стол и стул). В том же письме они оспаривали решение университетского руководства исключить их корейских сокурсников и привели результаты собственного исследования, опровергавшие утверждение администрации, что эти корейцы – плохие студенты, непригодные для революционной работы. Поражает не столько суть этих требований, сколько вызывающий тон письма[91].
Но дальнейшие траектории выпускников КУТВ еще красноречивее говорят об их бунтарстве. Как показывает история Джорджа Падмора, будущего идеолога панафриканизма, и Джомо Кениаты, борца за независимость Кении, они нередко отходили от коммунизма московского извода. Падмор еще несколько лет примыкал к коммунистическому движению как редактор «Негритянского рабочего» (The Negro Worker) и один из главных организаторов Международного комитета профсоюзов негритянских рабочих, но в 1934 году их пути разошлись окончательно: нежелание СССР помогать Эфиопии, на которую напала фашистская Италия, вызвало у Падмора глубокое разочарование[92]. В дальнейшем он посвятил себя развитию теории африканского социализма, а президент Ганы Кваме Нкрума, советником которого был Падмор, попытался реализовать ее на практике. Кениата же порвал с коминтерновскими организациями еще быстрее, чем Падмор, и в его версии панафриканизма, которую он в течение четырнадцати лет развивал на посту президента Кении, падморовский социализм отсутствовал. Китайский троцкизм родился именно в стенах КУТВ, точнее, сестринской организации – Коммунистического университета трудящихся Китая, изначально возникшего в рамках КУТВ и впоследствии снова с ним объединенного[93]. Еще один путь мы видим на примере Цзян Цзинго, сына Чан Кайши, окончившего КУТВ в начале 1930‑х годов, остававшегося заложником в СССР до 1937 года и в конце концов после смерти отца возглавившего Китайскую Республику (Тайвань).
Советские выпускники КУТВ (как мы уже говорили, в университете было два отдела: один готовил кадры для колониального мира, другой – для азиатских республик СССР и автономных республик в составе России) делали не менее блестящую (и порой столь же резко обрывавшуюся) карьеру. После выпуска их, как правило, на фоне политики коренизации отправляли пополнять ряды партии в своей республике[94]. В 1937–1938 годах, когда чистки сократили численность республиканских и региональных отделений партии, оборвалась головокружительная карьера многих, включая и Торекула Айтматова, выпускника 1925 года. Айтматов, родившийся в 1903 году в киргизской деревне близ китайской границы, окончил КУТВ в двадцать пять лет, после чего возглавил Центральный Совет народного хозяйства Киргизской АССР. В тридцать лет он был уже вторым секретарем Киргизского обкома ВКП(б). В тридцать четыре, в годы Большого террора, его арестовали как «националиста» (основное обвинение, предъявлявшееся в ходе чисток коммунистам и интеллигентам из республик) и вскоре расстреляли. Через несколько десятилетий его сын, Чингиз Айтматов, выдающийся советский романист из Средней Азии, увековечит память отца в одном из своих главных произведений – «И дольше века длится день» (1980). Хасан Исраилов, выпускник КУТВ 1936 года, во время Второй мировой войны возглавил отчаянный чеченский мятеж (известный как восстание Хасана Исраилова), после которого советская власть депортировала все чеченское и ингушское население в Казахстан. Его смерть в декабре 1944 года, в возрасте тридцати трех лет, официально положила конец восстанию.
Конечно, не все умерли такими молодыми. Супруги Салчак Тока (выпуск 1929 года) и Хертек Анчимаа (1935-го) занимали соответственно должности первого секретаря Тувинского обкома КПСС и председателя парламента (Малого Хурала) Тувинской Народной Республики – формально независимого государства, но фактически советского сателлита на границе с Китаем (1921–1944). Будучи избранной на свой пост в двадцать восемь лет, Хертек Анчимаа стала первой в мире женщиной – главой государства на избираемой должности, которую она занимала до 1944 года, когда под руководством Анчимаа и ее мужа страна вошла в состав Российской Федерации как автономная республика (второй такой женщиной стала еще одна выпускница КУТВ (1930 года), Сухбаатарын Янжмаа, в 1953–1954 годах краткое время стоявшая во главе Монгольской Народной Республики). Отойдя от активной политической деятельности, Салчак Тока занялся литературой и стал председателем Союза писателей Тувы.
Несмотря на то что благодаря КУТВ сложились столь яркие биографии, он почти не привлекал внимания исследователей. Этому, безусловно, не способствовала и окружавшая его секретность. Приезжая в Москву, иностранные студенты брали себе псевдонимы и учились конспирации, потому что взращенных в Москве революционеров на родине вовсе не собирались встречать как героев. Хотя многие так и не дожили до возраста, в котором обычно пишут мемуары, несколько автобиографических текстов о КУТВ у нас все же есть. Один из них принадлежит «загадочному большевику из Иерусалима», как назвали палестинского поэта Наджати Сидки в одной из посвященных ему статей, и повествует о том, как Сидки оказался в Москве:
В то время [в 1921 году] я был молодым служащим иерусалимского почтамта и телеграфа, находившегося в старом здании итальянского консульства, напротив нынешнего [1939] банка «Барклайс». Иначе говоря, он располагался на границе, отделявшей арабские территории от еврейских, за городской стеной. На почтамте служили как арабы, так и евреи, да и в целом люди разных национальностей и обычаев. <…> Мы часто общались с еврейскими иммигрантами – или по работе, или просто так. <…> Кто-то из них пригласил меня в их клуб за немецкой больницей в Иерусалиме. Там я узнал об аресте их товарищей в Египте и о гибели в тюрьме одного из активистов, ливанского араба, после длительной голодовки. Они распространяли арабскую газету «Аль-Инсания», издаваемую Юсуфом Язбеком в Бейруте. Еще они дали мне брошюру князя Кропоткина об анархизме на арабском. Мы встречались то в клубе, то в Шниллеровском лесу. Иногда – на холмах Рацбоне. Как-то в конце 1924 года, когда мне было всего девятнадцать, товарищи спросили меня, интересно ли мне поехать в Москву, чтобы учиться там в университете, не платя ни за дорогу, ни за образование, ни за жилье. Я не колебался ни секунды. Они сказали мне готовиться к отъезду в течение полугода. Я начал брать частные уроки основ русского языка у русского иммигранта, немного говорившего по-арабски. Он научил меня алфавиту и некоторым элементарным разговорным фразам. В этот период та же группа пригласила меня на молодежную конференцию в Хайфе, где меня избрали в центральный комитет молодежного крыла партии. Так я официально стал частью большевистского движения в Палестине. Предполагалось, что с этого дня я буду посещать все тайные собрания партии, а также раздавать листовки и брошюры[95].
Подобно другим выпускникам КУТВ, чьи воспоминания мне удалось найти – «черному большевику» Гарри Хейвуду, Назыму Хикмету, Эми Сяо, Тану Малаке, Цюй Цюбо, – Сидки много пишет о долговременных последствиях военного коммунизма и столкновении с другими российскими реалиями, о том, какое завораживающее впечатление производили на иностранцев русские женщины, и об отношениях автора со студентами своего (языкового) направления[96]. Еще один общий мотив таких текстов – ощущение сознательной вовлеченности в историю или по крайней мере подготовки к ней. В воспоминаниях Хейвуда, например, есть характерный эпизод: однажды на стене в здании КУТВ он увидел оскорбительную карикатуру на себя, окруженного десятком русских красавиц, с подписью: «Товарищ Хейвуд проводит практическую работу в крымском санатории». В расстроенных чувствах Хейвуд требует снять карикатуру и сообщить имя ее автора. Его первую просьбу удовлетворяют, но о виновнике ему удается лишь выяснить, что это «молодой мексиканец с испанского отделения»[97]. Почти тридцать лет спустя, на дне рождения у Давида Сикейроса, Хейвуд наконец узнал, что прославленный мексиканский художник-монументалист учился в КУТВ в одно время с ним[98], а значит, и был автором той карикатуры.
Как показывает этот эпизод, познакомиться со студентами других национальностей было трудно, потому что все слушатели одного языкового отделения учились и жили вместе[99]. Но как мы узнаем далее из воспоминаний Наджати Сидки, среди его однокашников встречались и такие, кого нельзя было удержать в рамках своего отделения:
У каждой национальной группы были свои занятия. Активнее всего вела себя турецкая группа во главе с поэтом Назымом Хикметом. Когда я познакомился с ним, он был молодым человеком двадцати пяти лет, белокурым, голубоглазым, румяным. Все время в движении, переполняемый энергией, он носил брюки для гольфа и пиджак, застегнутый почти на все пуговицы, выделяясь среди турецких студентов тем, что декламировал сочиненные им революционные стихи. Потом студенты устраивали комическое представление, высмеивающее турецких султанов. Кто-нибудь седлал метлу, приветствуя окружающих направо и налево, пока его сокурсники насмешливо декламировали гимн султана.
Когда он спросил, как меня зовут, я ответил, что в университете меня называют Мустафа Камиль. Он содрогнулся и воскликнул: «Что?! Мустафа Кемаль? Да кто же дал тебе такое имя?» Я сказал ему, что речь о Мустафе Камиле, египетском национальном лидере, а не о Мустафе Кемале. Но имя ему все равно не нравилось, так как, по его словам, размывало границу между свободой и «деспотизмом, и он предложил поменять его на Мустафу Саади – в честь персидского поэта. Так началась моя дружба с Назымом Хикметом. Он часто приглашал меня приходить к турецким студентам и даже настаивал, чтобы я присоединился к их группе и участвовал в их собраниях, ведь до недавнего времени наши народы жили при одной и той же тирании»[100].
Дружба Хикмета с еще одним студентом с другого отделения, китайским поэтом Эми Сяо (Сяо Сань), будущим редактором китайской версии журнала «Интернациональная литература», легла в основу одной из центральных сюжетных линий полуавтобиографического романа Хикмета «Жизнь прекрасна, братец мой» (Yaşamak Guzel Şey Be Kardeşi), написанного им незадолго до смерти в 1962 году. В романе их дружба опосредована – а точнее, осложняется – присутствием Аннушки, белокурой русской красавицы, в которую оба влюблены и которая, по-видимому, разделяет чувства обоих. Схожий любовный треугольник возникает в поэме Хикмета «Джоконда и Си Я-у» (1929)[101].
Но больше всего писателей вышло из внутреннего, то есть советского, отделения КУТВ. Восстановить детали полученного ими в университете литературного образования непросто. Разумеется, поскольку университет располагался в центре Москвы – неподалеку от теперешнего здания «Известий», рядом с Пушкинской площадью, – студентам (реже – студенткам), посылаемым в университет из отдаленных провинций бывшей Российской империи, было проще посещать литературные и поэтические вечера и присутствовать при дебатах между крупнейшими фигурами русской культуры 1920‑х годов. Помимо официальных курсов, существовал и студенческий литературный семинар под руководством Утебая Турманжанова (выпуск 1925 года), впоследствии одного из первых советских казахских поэтов, прозаиков, фольклористов и детских писателей. Его кружок выпускал даже собственный литературно-поэтический журнал «Звезда Востока» – правда, мне удалось отыскать только один номер за 1922 год. В Средней Азии формировались национальности, а значит, должны были появиться национальные литературы и национальные писатели. Литературный институт имени А. М. Горького, позднее взявший на себя их подготовку, был основан только в 1933 году, а первых литераторов выпустил уже в конце 1930‑х. В предшествующий этому времени период некоторые поэты, романисты, драматурги, фольклористы и детские писатели, которым предстояло участвовать в развитии национального литературного языка и создать на нем первый роман или пьесу, учились именно в КУТВ. Значительную часть их поэтического наследия, отошедшего от традиций прежней персидской, арабской или турецкой поэзии и приблизившегося к живой речи, составляют гимны в честь большевистской революции. Многие их романы, например «Мюрид революции» (1963) Магомета Мамакаева (выпуск 1930 года) или «Младший сын Вэдо» (1940) Антона Пырерки (выпуск 1931 года), посвящены установлению советской власти в Чечне и в Ненецком национальном округе соответственно. Все они входили в группу молодых уроженцев Кавказа и Средней Азии, получивших советское образование и в 1920–1930‑е годы вытеснивших джадидов, став главными представителями интеллигенции своего формирующегося народа[102].
В число советских выпускников КУТВ входят и другие ведущие писатели Средней Азии середины XX века: Молдогазы Токобаев (выпуск 1931 года; 1905–1974), один из первых киргизских драматургов; Сагит Мифтахов (выпуск 1927 года; 1907–1942), башкирский драматург; Ата Каушутов (1903–1953), туркменский писатель и драматург, один из основателей современной туркменской литературы; Мажит Давлетбаев (выпуск 1924 года; 1900–1938), выдающийся казахский поэт, прозаик и драматург; Касымалы Баялинов (выпуск 1933 года; 1902–1979), писатель, переводчик, председатель правления Союза писателей Киргизии; Ахмед Хатков (1901–1937), адыгейский писатель, позднее секретарь Адыгейской писательской организации; Шигабетдин Шагар (1904–1941), башкирский и татарский писатель; чуваш Прохор Трофимов (выпуск 1929 года; 1908–1991); Павел Кучияк (1895–1943), алтайский поэт и драматург, основатель алтайского театра и автор его классической пьесы «Чейнеш» (1938) о Гражданской войне в Сибири и установлении советской власти, а также Виктор Кок-оол (выпуск 1932 года), после КУТВ несколько лет проучившийся в Государственном театральном институте имени А. Луначарского и сыгравший аналогичную роль в тувинской драматургии. Хасан Исраилов между выпуском из КУТВ и своим отчаянным мятежом работал корреспондентом «Крестьянской газеты» и параллельно писал стихи и пьесы на стороне[103]. Советские учреждения нуждались в кадрах из республик, поэтому многие молодые, честолюбивые и зачастую не лишенные литературных способностей люди тянулись из провинций советской Азии в КУТВ, попадая в водоворот московской литературной и политической жизни в 1920–1930‑е годы.
Советская словесность в межвоенный период
КУТВ по-прежнему оставался черным ходом в советскую словесность, хотя пользовались этой дверью часто. Парадный вход охраняли специализированные литературные организации. Хотя они ориентировались в основном на Западную Европу и Северную Америку, их силовое поле, равно как само очарование революции, привлекло в советскую орбиту многих азиатских и латиноамериканских писателей. Поэтому число таких авторов, известных советским культурным институциям, и текстов, читаемых советской публикой, стабильно росло с начала 1920‑х до начала 1950‑х годов, пусть они и оставались на периферии. На протяжении этого периода республика советской словесности прошла несколько этапов развития (предполагаемый Литинтерн, радикальная МОРП, антифашистская по общей направленности Ассоциация защиты культуры и движение за мир, развернувшееся в начале холодной войны), причем на каждом из них, как будет показано далее в этой главе, в нее вливались новые группы незападных писателей со своими текстами и образовывались новые институты: постоянное Бюро, координировавшее рутинные процессы; международные писательские съезды, начиная со съезда пролетарских писателей в Москве в 1927 году; мировая сеть литературных журналов и издательств, выстроенная соответственно вокруг московского многоязычного журнала «Интернациональная литература» и Издательского товарищества иностранных рабочих в СССР (ИТИР), а также более обширный советский переводческий проект; наконец, учрежденная после Второй мировой войны Международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами», утверждавшая альтернативный литературный канон[104]. Таким образом, первые контакты советской литературы с литературами Африки, Азии и Латинской Америки сложились еще до расширения сферы влияния СССР в постсталинскую эпоху.
Ил. 1.2. Обложка первого выпуска журнала «Интернациональная литература» (1932) на английском языке
Советский литературный интернационализм был провозглашен в разгар Гражданской войны. В августе 1920 года, во время Второго конгресса Коминтерна, было объявлено о создании Временного международного бюро Пролеткульта, куда вошли такие делегаты Коминтерна, как писатели Анатолий Луначарский, Джон Рид и Раймон Лефевр. Насколько мне известно, повторно его так и не созвали. В 1921 году, на следующем, третьем, конгрессе Коминтерна, была выдвинута – однако вскоре забыта – идея Литинтерна, литературного аналога журнала «Коммунистический интернационал»[105]. В Четвертом конгрессе Коминтерна, прошедшем в 1922 году, принимал участие Клод Маккей, один из ведущих авторов Гарлемского ренессанса, родившийся на Ямайке; он, как известно, прочел «Доклад о негритянском вопросе». Маккей был первым из череды афроамериканских писателей, совершивших паломничество в страну большевиков, – их влекло обещание мировой борьбы с классовым и расовым угнетением[106]. Маккей провел несколько месяцев между Москвой и Ленинградом, познакомился с некоторыми русскими писателями и выступал со своими стихами перед русской аудиторией. Правда, впоследствии, подробно рассказав о своей поездке в эссе и автобиографических текстах, он разочаровался в Советском государстве и больше не приезжал в Москву[107]. Но, даже не отправляясь в СССР, ряд афроамериканских писателей 1920–1930‑х годов, которых Стивен Ли назвал «этническим авангардом», активно следили за решительными советскими попытками преобразования общества[108].
Ил. 1.3. Клод Маккей читает «Доклад о негритянском вопросе» на Четвертом конгрессе Коминтерна. Ноябрь 1922 года. На заднем плане – Карл Радек, Клара Цеткин и другие коммунистические лидеры. Библиотека Бейнке
Учитывая, что государственные ресурсы по-прежнему поглощала Гражданская война, а сама страна находилась в международной изоляции, утопические проекты, подобные Литинтерну, были обречены остаться на бумаге. Хотя эти ранние замыслы международной писательской организации формировались в целом под эгидой Коминтерна, занимался ими Пролеткульт – массовая организация, ставившая перед собой задачу создать пролетарскую культуру из пепла старой, буржуазной[109]. С середины 1920‑х годов, когда начался закат Пролеткульта, эти интернациональные инициативы подхватила Российская ассоциация пролетарских писателей, печально известный РАПП – организация совершенно иного типа: малочисленная, узконаправленная и «партийная», то есть в гораздо большей мере пытавшаяся отразить и предвосхитить политику партии и правительства[110]. Эти установки неизбежно накладывали отпечаток на рапповское понимание интернационализма, а также на выбор авторов, текстов и читателей, интересовавших РАПП, и на условия взаимодействия с ними. Скажем, поскольку РАПП объявил войну советскому футуризму и отстаивал реалистическое искусство, ни один зарубежный авангардист, будь он даже член партии, не отвечал его «революционным» стандартам. Вместе с тем из‑за нетерпимости РАППа к попутчикам даже мэтры реализма, в целом симпатизирующие советскому проекту, такие как Ромен Роллан, воспринимались не как потенциальные союзники, а как мишень для критики. Яростным нападкам РАППа подвергся даже Анри Барбюс, убежденный коммунист и реалист, чья группа «Кларте» (1919–1921) стала одной из первых организаций левого интернационализма в литературе и чей еженедельник Monde позднее (1929–1935) выступал ведущим литературным журналом французских левых[111].
Даже Бела Иллеш, один из основателей и секретарей Международного бюро революционной литературы (МБРЛ), венгерский романист, живший в Москве в изгнании, и член РАПП, говорил, что первые попытки МБРЛ объединить национальные организации пролетарских писателей были обречены, потому что таких организаций на тот момент попросту не существовало[112]. Какое-то время Бюро – которое уместнее всего охарактеризовать как оргкомитет будущей ассоциации пролетарских писателей – претендовало на международный статус, поскольку в его состав входило несколько второстепенных коммунистических писателей, живших или гостивших в Москве, в частности немец Генрих Гейнц-Каган (родившийся в Румынии), итальянец Эдмондо Пелузо, румын Ал. Залик, латыш Сигизмунд Валайтис, а также члены Бюро национальных меньшинств при Московской ассоциации пролетарских писателей. Иногда к их дискуссиям присоединялись студенты КУТВ, такие как Назым Хикмет, Хамди Селям и Манабендра Рой.
Таким образом, МБРЛ продолжало существовать – в основном в качестве непроизносимой аббревиатуры – до 1927 года, когда оно заявило о себе в более широкой литературной среде. Произошло это на сей раз не на конгрессе Коминтерна, а во время более многолюдного празднования десятой годовщины Октябрьской революции в ноябре 1927 года. Однако уже само количество видных зарубежных писателей, присутствовавших на торжествах, дало повод провести стихийное заседание иностранных и русских литераторов, на котором председательствовал нарком просвещения Анатолий Луначарский. Речи делегатов, опубликованные в специальном выпуске рапповского журнала «На литературном посту», призваны были запечатлеть состояние пролетарской словесности в каждой из представленных стран[113]. Это событие (лишь задним числом названное Первой международной конференцией пролетарских и революционных писателей), по-видимому, убедило собравшихся делегатов, что они присутствуют при рождении международного движения. Тридцать (или около того) участников из одиннадцати стран приехали в Москву только на торжества и не выступали конкретно от чьего-либо имени[114]. Не евро-американский мир был представлен Сэн Катаямой и мексиканским философом Самуэлем Рамосом, причем каждый из них говорил о состоянии политически ангажированной литературы в своей части света.
Вторая конференция пролетарских писателей, прошедшая в ноябре 1930 года в Харькове, была куда более масштабной и лучше организованной: в украинский город съехались 120 литераторов из 22 стран. Но, что еще важнее, эти литераторы уже представляли реальные организации пролетарских, леворадикальных и революционных писателей, часть которых возникла в период между двумя конференциями. На сей раз азиатские и латиноамериканские литературы были представлены настоящими писателями: Эми Сяо из Китая, Хамди Селямом из Египта (оба – выпускники КУТВ), Кацумото Сеитиро и Фудзимори Сеикити из Японии, а также бразильцем Сальвадором Боржесом (настоящее имя – Бецалель Бородин; накануне Первой мировой войны он эмигрировал из родного украинского штетла в Бразилию). Именно в Харькове миссия МБРЛ – объединить национальные пролетарские организации – оказалась официально выполнена с рождением МОРП.
Будущие писатели третьего мира, разумеется, занимали маргинальное положение по сравнению с такими более известными участниками конференции, как Луи Арагон, Иоганнес Бехер, Людвиг Ренн, Гарольд Хэзлоп, Майкл Голд и Бруно Ясенский. Тем не менее в Харькове сложились некоторые прочные связи между Востоком и Западом, в том числе дружба между Эми Сяо и Анной Зегерс, продолжавшаяся не одно десятилетие[115]. И хотя наиболее крупные движения пролетарских писателей и наиболее значительные литературные журналы возникли в активной литературной и политической среде Германии и Франции, организации пролетарского искусства образовались также в Австрии, странах Балтии, Бельгии, Болгарии, Венгрии, Польше, Чехословакии и США, где знаменитые клубы Джона Рида часто привлекали молодых и многообещающих писателей, таких как Ричард Райт[116].
Примечательно, что организации пролетарских писателей были созданы в том числе в Китае, Японии и Корее и сыграли немалую роль в истории литературы этих стран. Советский пример оказался заразительным, но именно внутренняя динамика и инициатива Китая привели к тому, что крупнейшие политически ангажированные писатели Шанхая – тогдашней литературной столицы Китая – в марте 1930 года основали Лигу левых писателей Китая. Среди ее членов и основателей только «младшие» – Цюй Цюбо, Эми Сяо и Цзян Гуанцы, – уже знакомые нам как студенты КУТВ, какое-то время жили в СССР и знали русский язык. Впрочем, даже не зная русского, тяжеловесы Лиги, от Лу Синя, возможно важнейшей фигуры в современной китайской словесности, до Го Можо, впоследствии президента Академии наук КНР, и Мао Дуня, будущего министра культуры, переводили дореволюционную русскую и советскую литературу с японских, английских или французских переводов[117]. Как это было характерно для коммунистических организаций в третий, революционный, но отмеченный серьезным внутренним расколом, период Коминтерна (1928–1934), Лига вела полемику об «отклонениях», выступая против писателей и групп, которые легко могли бы оказаться ее союзниками[118]. Она распалась в 1936 году в ответ на политику Народного фронта, предполагавшую отказ от узких партийных объединений (МОРП остался под эгидой Коминтерна) в пользу более обширных союзов с социалистами и либералами против главного врага (в случае Китая – японского империализма). Однако на протяжении шести лет своего существования Лига левых писателей Китая объединяла сотни писателей и миллионы читателей, создав сеть сочувствующих ей издательств и журналов, таких как «Массовая литература» и «Пионер». Авторы, чей творческий путь начался в ту пору, продолжали определять ландшафт китайской литературы еще не одно десятилетие[119]. Выходивший в Москве на нескольких языках журнал «Интернациональная литература», одна из самых заметных площадок советской словесности, в 1935 году даже экспериментировал с китайской версией под редакцией Эми Сяо.
В Японии аналогичная организация пролетарских писателей возникла еще раньше. Всеяпонская федерация пролетарского искусства (НАПФ) возникла в 1928 году после слияния двух более ранних писательских объединений, к которым прибавились другие организации в сфере визуальной культуры, эсперанто и т. п. Первый номер ее главного ежемесячного издания, «Сэнки» («Боевое знамя»), вышел в мае того же года, к 1930‑му – на пике движения, впоследствии резко оборванного репрессиями, – достигнув тиража 30 000 экземпляров и познакомив японских читателей с классикой советской и мировой пролетарской литературы. Как мы уже видели, два японских пролетарских писателя, Кацумото и Фудзимори, узнав из немецкого журнала Linkskurve и американского New Masses о грядущей харьковской конференции, прибыли в Харьков, чтобы рассказать о состоянии японской литературы и принять участие в горячих спорах о стратегии мирового пролетариата, активно обсуждавшейся в Японии после их возвращения. НАПФ была не единственным объединением, поддерживавшим связь с другими пролетарскими организациями по всему миру. После того как в 1933 году в полиции под пытками умер молодой японский пролетарский писатель Такидзи Кобаяси, его повесть «Краболов» (1929) стала, благодаря многочисленным переводам левых издательств разных стран, самым, пожалуй, известным за рубежом произведением японской литературы[120]. В том же, что на русский язык эту повесть перевели только в 1952 году, нет ничего необычного: хотя Москва и была столицей республики советской словесности[121], она никогда не занимала ведущих позиций в этой литературной сфере, где многие связи шли в обход нее[122].
