Текст книги "От интернационализма к постколониализму. Литература и кинематограф между вторым и третьим миром"

Автор книги: Росен Джагалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

Все изменилось после Бандунгской конференции 1955 года (Индонезия), ознаменовавшей политическое рождение третьего мира. Советский Союз, удивленный появлением мощного афро-азиатского блока, начал активно развивать политические, экономические и культурные связи с новыми деколонизированными странами. В интервью с красноречивым названием «Что такое Мавритания: 50-летие создания Советского комитета солидарности стран Азии и Африки» старейший советский африканист Аполлон Давидсон рассказал, как во второй половине 1950‑х годов проходила своего рода кампания по созданию институтов для изучения разных регионов^[147]. Научные и культурные учреждения основывались практически с нуля, готовили специалистов, изучали языки, договаривались об академическом обмене. Одновременно аналогичный процесс происходил в сфере контактов советских культурных ведомств с пост– или полуколониальными обществами. В целом он совпал с возникновением региональных исследований в США^[148].

Эта вторая серия советского культурного взаимодействия с (пост)колониальным миром, начавшаяся после 1955 года, обладала рядом особенностей, отличавших ее от более ранних инициатив. Прежде всего, сами масштабы были иными: теперь СССР занимался не тайной поддержкой подпольных движений, а имел дело с государствами, пусть порой совсем молодыми и очень бедными, но все же речь шла о намного более крупных и сложно устроенных единицах, притом самостоятельных, в отличие от компартий межвоенного периода, которые не могли быть полностью независимы от СССР. Новой была и география этих контактов. Хотя азиатские, африканские и афроамериканские деятели культуры по-прежнему приезжали в Москву, которая теперь могла похвастаться Университетом дружбы народов имени Патриса Лумумбы, Институтом Африки и рядом других подобных центров, делегации из Африки и Азии все чаще посещали советскую Среднюю Азию, привлекавшую их своим культурным и экономическим развитием^[149]. По той же причине советских послов – реальных или символических – во многих странах Ближнего Востока часто выбирали среди уроженцев Кавказа и среднеазиатских республик. Хотя такое разделение обязанностей выглядело, в общем, совершенно естественно и призвано было продемонстрировать, что в Советском Союзе представлены разные расы, некоторые африканские и азиатские культурные деятели задавались вопросом, почему на их съезды никогда не приезжают самые известные из русских писателей и не расценивает ли советское правительство афро-азиатские мероприятия как второсортные^[150].

В эпоху холодной войны культурные контакты Советского Союза с Африкой, Азией и Латинской Америкой развивались иначе, чем контакты СССР с западными левыми. Африканские и азиатские деятели культуры, в отличие от западных леворадикалов, чаще участвовали в этом диалоге как представители своего государства, а не как его оппоненты. Поэтому литературные контакты более непосредственно отражали отношения между СССР и конкретным государством Азии или Африки и зависели от иных геополитических факторов. Скажем, если вторжение СССР в Венгрию в 1956 году, ввод войск Организации Варшавского договора в Чехословакию для подавления «Пражской весны» в 1968 году, суды над Синявским и Бродским, судьба Пастернака и Солженицына временно обрывали или по крайней мере чрезвычайно осложняли советские литературные контакты с сочувствующими СССР западными интеллектуалами, их собратья из стран третьего мира придавали гораздо большее значение антиимпериалистическим позициям и солидарности, а также модели развития, которую они наблюдали в советской Средней Азии. Для них куда важнее высылки Солженицына и суда над Бродским были другие события: советско-китайский раскол 1960‑х годов, изменения в политической обстановке, например подписание Египтом в 1978 году Кэмп-Дэвидских соглашений, перевороты и договоренности Международного валютного фонда. Последовавший в конце 1970‑х – 1980‑е годы упадок литературных контактов между СССР и тремя регионами был обусловлен прежде всего тем, что такими контактами руководило государство, равно как и угасающим революционным пламенем Советского Союза, а не какими-то неизбежными литературными процессами^[151].

Во второй половине 1950‑х годов, когда Советский Союз вновь открылся колониальному миру, ослабление цензуры и активная поддержка переводческой и издательской деятельности, а также изучения зарубежных литератур сделали более интенсивным и литературный диалог с Западом^[152]. Журнал межвоенного периода «Интернациональная литература» вновь открылся в 1955 году под более нейтральным названием «Иностранная литература», символически свидетельствуя о том, что СССР вновь входит в мировую литературу после двадцати лет войны и позднесталинской отгороженности от мира^[153].

Однако было бы ошибкой приписывать усиление советских контактов с Африкой, Азией и Латинской Америкой исключительно внутрисоветской динамике. Параллельно тому, как советская культура вновь открывалась миру, полным ходом шел процесс деколонизации, а некогда (или частично) колониальные общества строили политический проект третьего мира. Писатели быстро последовали за политиками. Организаторы Делийской конференции азиатских писателей, прошедшей в декабре 1956 года, явно взяли за образец Бандунгскую конференцию 1955 года, где совещались главы государств^[154]. Но было одно существенное различие: в отличие от Бандунга, в Дели пригласили советских делегатов, представлявших литературы Средней Азии. Такое изменение предложил официальный организатор конференции, выдающийся индийский романист Мулк Радж Ананд, который, как мы знаем из первой главы, был одним из основателей Всеиндийской ассоциации прогрессивных писателей и главным посредником между советскими культурными ведомствами и Индией^[155]. После успеха Бандунгской конференции он убедил премьер-министра Индии Джавахарлала Неру профинансировать международный писательский съезд «в духе Бандунга».

Первая же встреча предвосхитила многие из тех проблем, с которыми Ассоциации придется сталкиваться в дальнейшем. Обсуждать в Дели наиболее спорные вопросы с писателями и чиновниками от культуры из десятка азиатских государств и весьма разношерстной делегацией из самой Индии было бы затруднительно, если бы не дипломатические навыки Мулка Раджа Ананда. Писатели так и не пришли к единому мнению касательно отношений между искусством и политикой, и эти споры будут возобновляться на каждой следующей встрече. «Писатели [в Китае] совершенно свободно могут писать, что думают. В целом они поддерживают правительство, так как убеждены, что правительство действует исключительно во благо народа», – говорил Ли Ян-Шао из Китая, вторя утверждению Анатолия Софронова, что русские писатели вольны служить своему народу^[156]. Некоторые индийские писатели, наоборот, настаивали, что на конференции не стоит касаться политики, потому что в таком политически неоднородном, многонациональном собрании она станет яблоком раздора. Вопрос, кто из делегатов – подлинный писатель, а кто – просто культурный эмиссар своего государства, на Делийской конференции тоже висел в воздухе. Не будучи знакомыми с национальными литературами друг друга, участники попросту не могли ответить на этот вопрос. Необходимость преодолевать эту неосведомленность посредством переводов и культурного обмена была одним из немногих пунктов, не вызывавших разногласий. Ближе к завершению конференции советская делегация (уже упомянутый Софронов, председатель Правления Союза писателей Таджикской ССР Мирзо Турсун-заде и первый главный редактор «Иностранной литературы» Александр Чаковский) отправила в Москву телеграмму с вопросом, могут ли они пригласить собравшихся в Дели азиатских писателей на еще один съезд в Ташкенте через два года, где планировалось порядка 200–250 участников. Международный отдел ЦК КПСС одобрил эту инициативу^[157].

Конкуренция

Установить литературные контакты с писателями деколонизированных стран Советскому Союзу было тем более необходимо, что появились разнообразные формы интернационализма, начинавшие вовлекать этих писателей: маоизм и геваризм, негритюд и панарабизм, сотрудничество франкофонных стран, литература Британского содружества, сфера влияния американской литературы. В годы холодной войны конкуренция между ними открыла перед писателями Африки, Азии и Латинской Америки возможности, о каких раньше они не могли и мечтать. Деятельность США, главного противника СССР в холодной войне, наиболее масштабная и лучше всего финансируемая (в особенности Конгресс за свободу культуры под эгидой ЦРУ, основанный в 1950 году), прежде всего в плане противостояния тому, что в Лэнгли воспринимали как глобальную культурную гегемонию СССР, привлекала особое внимание советских культурных ведомств^[158]. Советские посольства, делегации советских писателей за границей, просоветские гости и Иностранная комиссия Союза писателей в бесчисленных докладах, продиктованных не то искренним беспокойством, не то, как часто бывает, стремлением обосновать свою потребность в дополнительных ресурсах, говорили о попытках Запада «манипулировать» африканскими и азиатскими писателями, в частности о продолжительных визитах крупнейшего нигерийского писателя Сиприана Эквензи в США и Канаду^[159],

где напечатаны почти все его произведения; то же можно сказать о нигерийских писателях [Онуоре] Нзекву, [Чинуа] Ачебе и [Дж. П.] Кларке. На протяжении нескольких лет англичане и американцы «обхаживают» ведущего цейлонского писателя Мартина Викрамасингхе, предлагая ему деньги на организацию журнала и книжного издательства. Во многих случаях советские издательства и журналы не выплачивают зарубежным авторам гонорары, что вызывает серьезные обиды, наносящие нам политический ущерб (характерно, например, что не были выплачены гонорары упомянутым выше нигерийским писателям Эквенси, Нзекву и Ачебе)^[160].

В ходе этой конкуренции, с середины 1950‑х по середину 1960‑х годов, Конгресс за свободу культуры выстроил настоящую империю литературных журналов, многие из которых выходили в Африке, Азии и Латинской Америке: Quest (Индия), Hiwar (Ливан), Black Orpheus (Нигерия), Transition (Уганда), Horison (Индонезия), Cuardenoros (Латинская Америка). Хотя цели Конгресса за свободу всюду оставались неизменными – объединить интеллектуалов всего мира против коммунизма призывами к «свободе» и «демократии», – на практике финансирование предоставлялось на минимальных условиях, потому что основатели Конгресса опасались, как бы его не сочли чрезмерно идеологизированным, тем более что многие незападные писатели и литературные организации, яростно отстаивавшие свою независимость, попросту не согласились бы участвовать, если бы материальная помощь сопровождалась более серьезными требованиями^[161]. Поэтому модернизм, нейтральность и отделение политики от литературы оказались более реалистичными критериями, чем явно прозападная, «антитоталитарная» позиция.

Наряду с журналами Конгресс за свободу культуры организовал ряд съездов как более общего характера, в частности Второй конгресс за свободу культуры в Бомбее (1951), так и узколитературных, например Конференцию писателей Африки в Университете Макерере в июне 1962 года – пожалуй, главный съезд англоязычных авторов. Через Конгресс за свободу культуры или другие организации правительство США также активно финансировало перевод, издание и распространение книг в Африке, Азии и Латинской Америке. Результатом всей этой деятельности стала не только массовая прозападная и антисоветская пропаганда среди читателей трех регионов, но и массовое финансирование местных литературных организаций^[162].

Позиция Советского Союза в отношении других тенденций третьего мира была куда более сложной и неоднозначной. В этой главе речь пойдет в первую очередь о маоизме, который на протяжении десяти с лишним лет оставался главным соперником советского литературного интернационализма, раскалывая сотрудничающие с СССР организации или образуя свои альтернативы. Движения третьего мира, делавшие акцент на борьбе за расовую справедливость, создавали советским культурным ведомствам после Второй мировой войны намного больше неудобств, чем их предшественникам в межвоенные годы, когда Советский Союз был чуть ли не единственным государством с выраженной антирасистской и антиколониальной риторикой и политикой. Определить свою позицию по отношению к негритюду советским литературным функционерам впервые пришлось, когда встал вопрос, приглашать ли Алиуна Диопа, редактора Présence africaine и главного организатора Конгресса чернокожих писателей и художников 1956 года, на грядущий Ташкентский конгресс 1958 года. С одной стороны, рассуждали они, его присутствие придаст событию легитимность в глазах ряда африканских писателей, с другой – привлечется внимание к узкой повестке, чего устроителям конгресса хотелось бы избежать. Поскольку это приглашение рассматривалось как вопрос политический, а значит, находящийся вне компетенции Союза писателей, его переадресовали Международному отделу и Отделу культуры ЦК КПСС, где решили Диопа не приглашать^[163]. Вместе с тем другого лидера негритюда, Леопольда Сенгора, печатали и переводили на русский язык (чему способствовало то, что он был главой государства, а значит, человеком серьезным).

Смесь живого интереса и беспокойства, какую вызывали у советских чиновников подобные движения третьего мира, объяснить нетрудно. С одной стороны, движения эти выглядели прогрессивными, пусть и не всегда социалистическими, и тоже противостояли гегемонии Запада. С другой – даже (или в особенности) самые близкие к марксизму движения отказывались признавать ведущую роль Советского государства и партии, а их радикализм и революционный настрой шли вразрез с более консервативными установками СССР и его приверженностью идее мирного сосуществования. В этом смысле наибольший вызов в 1960–1970‑е годы Советскому Союзу бросал маоизм. Как мы увидим далее в этой главе, он внес в ряды писателей серьезный разлад. Вопросы расы – точнее, борьбы за расовую справедливость, важной для таких движений, как панафриканизм, – тоже вызывали у советских культурных ведомств тревогу. Хотя в период холодной войны советская пропаганда яростно нападала на узаконенный расизм в США, содействуя таким образом движению за гражданские права чернокожих, она редко обращалась к категории расы в советском контексте, равно как и в диалоге с представителями Африки, Азии или Латинской Америки, что воздвигало ощутимый барьер во взаимодействии СССР с третьим миром^[164]. Несмотря на «разделение труда» в советской культуре, в результате которого среди посредников в отношениях Советского Союза со странами Азии и Африки оказалось непропорционально большое число выходцев из Средней Азии и с Кавказа, замечание одного западноафриканского критика, что «в белых странах не знают книг Азии и Африки, плохо их издают, без перспективы», советские чиновники принимали на свой счет^[165]. Эти тенденции еще более отчетливо проявились в дискуссии литературоведов, которая состоялась в Союзе писателей СССР в преддверии юбилейной конференции Ассоциации писателей стран Азии и Африки 1968 года, тоже прошедшей в Ташкенте:

Семен Брейтбург (ортодоксальный марксистский литературовед). Следует отметить, что особенно в последнее время самым неожиданным для всех образом получили распространение идеи, высказываемые на протяжении последних лет таким философом и социологом, которого зовут Герберт Маркузе, выходец из Германии, работающий в американском университете, человек гейдельбергской формации и скорее кабинетный ученый и философ, который самым неожиданным, может быть, для себя образом стал одной из наиболее видных фигур современного мира.

Один из моих знакомых сказал, что взгляды, высказанные Маркузе, подобны идеологическому окурку, брошенному в бочку с бензином. В этом сравнении есть что-то верное. По-видимому, необходимо разобраться в ошибочных воззрениях Маркузе, но делать это надо, хотя бы элементарно зная несколько написанных им книг, чтобы не попасть в такое неудобное положение, когда обвинения в адрес Маркузе производят впечатление очень поверхностное^[166].

<…>

…Маркузе выдвигает сегодня следующую точку зрения: рабочий класс в развитых индустриальных странах западного мира интегрирован, т. е. включен в саму систему развитого потребительского общества и утратил революционные возможности, революционный потенциал. Также утрачен революционный потенциал и партиями рабочего класса, т. е. компартиями западных стран.

Кто же в таком случае, по мнению Маркузе, представляет из себя ту революционную силу, которая существует в мире и которая, по его мнению, способна разрушить современное капиталистическое общество? Революционными возможностями, революционным потенциалом, по мнению Маркузе, сегодня обладают расы угнетенные, выброшенные за борт общества личности, аутсайдеры и лидеры, элита, которые в силу своих моральных и интеллектуальных качеств не поддаются этой интеграции. Но если из плана государств он переводит это в международный план, то из выдвинутого им тезиса, утверждающего, что партии рабочего класса в индустриально развитых странах не обладают революционными возможностями, вытекает, по его мнению, что подлинной революционной силой являются страны третьего мира.

Можно было бы не останавливаться более или менее продолжительно на этом тезисе, но дело в том, что он сегодня получил чрезвычайно широкое распространение не только среди людей, читающих философские сочинения и знающих, кто такой Маркузе-философ, но просто любых читателей газет, которым эти идеи подаются в крайне вульгаризированном виде. И мне кажется, что та теория, утверждающая, что единственной революционной силой в мире являются бывшие колониальные страны, требует самого пристального внимания с нашей стороны при подготовке такой встречи, как намечающаяся в Ташкенте.

Алексей Зверев (американист, впоследствии известный специалист по Набокову). И здесь необходимо учитывать, что мы все-таки до сих пор негритянское движение и литературу о негритянском движении понимали несколько упрощенно. Мы это понимали как нечто безусловно прогрессивное, не видя всей сложности этого движения.

А как раз в Америке черный расизм, т. е. проблема, которая неизбежно возникнет в Ташкенте, выражен в совершенно крайней форме. Стал выдвигаться проект создания негритянской культуры, который будет основываться на том, что первоначально мировая культура была негритянская, что Христос был негром, что Евангелие было написано черными апостолами. А затем белый человек все это отбросил. Поэтому нужно создавать свою негритянскую культуру, полностью игнорируя культуру человечества, диктовавшуюся белыми. Причем интересно следующее: например, китайская или японская культура ими не признается также. Весь мир, по их убеждению, разделен на белых и черных. Японцы и китайцы – белые, арабы и индусы – черные, а самая радикальная часть призывает отказаться от европейской христианской культуры и вернуться к исламу, что они когда-то были мусульманами, которых насильственно обратили в христианство, и что должна быть создана новая культура негритянская в Америке, а не в Африке, должно быть образовано негритянское государство, где будет развиваться негритянская культура на мусульманской основе.

Во главе этой партии стоит [Элайджа] Мухамед, лидер негритянского движения, и это крыло не менее влиятельно, чем крыло [Мартина Лютера] Кинга, деятельность которого заслуживает всяческого одобрения.

Евгений Челышев (ведущий советский индолог). Теперь следующее – это так называемая идея азиатского духа. Это очень опасно, когда выступают восточные критики и писатели и говорят, что нас объединяет азиатский дух, у нас больше [общего], чем с европейцами, это перекликается с маоизмом.

Даже такую проблему, как «Классическое наследие и современная литература», они могут повернуть, когда будут выступать, эту проблему, сводя к проблеме азиатского духа, что классическое наследие является кандалами, что мы должны следовать Эллиоту, т. е. отказ от классического наследия и попытка перенести на индийскую почву модернистскую литературу. Вот чего можно ожидать от такого поворота проблемы, и здесь этому можно придать и чисто литературный, и вместе с тем идеологический характер. Эта проблема азиатского духа, я уверен, может звучать в очень многих выступлениях [на конференции], так как она очень распространяется и очень пропагандируется.

Мириам Салганик (старший консультант по литературам стран Азии и Африки в Иностранной комиссии Союза писателей СССР). Естественно, что те писатели, которые приедут из Латинской Америки, будут че-гевардистского толка. Они страдают от чувства стыда за то, что происходит у них дома. Больше всего Мао и Че-Гевара нравятся тем слоям интеллигенции, которые находятся дальше от них, а чем ближе – тем меньше. <…>

Если здесь встретиться с вьетнамцами или че-гевардистами, то нам не вмешиваться, а надо посмотреть, что будет^[167].

В то время как советские организаторы настороженно наблюдали за идеологическими предпочтениями африканских, азиатских и латиноамериканских писателей, последним участие в советских интернациональных литературных проектах редко мешало искать аудиторию, разделяющую идеологию панафриканизма, принимать западные награды или печататься в маоистских изданиях. Пока идеологи этих несхожих проектов соперничали между собой и ревниво оберегали «своих» авторов друг от друга, большинство самих авторов участвовали, хотя и не без разборчивости, в самых разных международных инициативах.

Ассоциация писателей стран Азии и Африки как поле

Таким образом, движение африканских и азиатских писателей, оформившееся в Ташкенте (сама Ассоциация писателей стран Азии и Африки официально была основана на Втором конгрессе в Каире в феврале 1962 года), входило в более обширную систему конкурирующих друг с другом интернациональных проектов, в которую вовлекались литературы этих регионов. Но что представляла собой сама Ассоциация? Статья Шридхарани указывает на два очень разных возможных аспекта ее изучения. С одной стороны, она выступала средоточием солидарности между странами Юга, местом формирования непредсказуемых, но плодотворных связей между писателями и читателями, в иных случаях разделенными расстояниями, языковыми барьерами и разностью национальных культур. Анализ художественных произведений, опубликованных в «Лотосе», журнале Ассоциации, или рассказов писателей о ее конгрессах неизменно встраивается в такие концепции, как воображаемое сообщество или транснациональная публичная сфера. С другой стороны, Ассоциацию, как и более ранние литературные организации, связанные с СССР, можно рассматривать как структуру времен холодной войны, нужную, чтобы обеспечить советским культурным ведомствам некоторое влияние на афро-азиатскую словесность. И если, изучая историю Ассоциации писателей стран Азии и Африки, исследователь ограничится стенограммами заседаний советского подготовительного комитета или официальными резолюциями Ассоциации, он лишь утвердится во мнении, что она служила исключительно инструментом пропаганды во внешней политике СССР, Китая, Египта и даже Индии.

Уже упомянутое понятие поля, предложенное Бурдье, позволяет осуществить продуктивный синтез этих двух перспектив и избежать сопряженных с каждой из них штампов^[168]. Как и любое другое поле, литература стран Азии и Африки служила ареной борьбы за авторитет среди наиболее сильных из вовлеченных в нее государств (СССР, Китая до середины 1960‑х годов, Египта до 1978 года, Индии). Однако нельзя сводить ее существование к стремлению самоутвердиться. Чтобы оформиться как поле, она должна была обрести некоторую степень внутреннего единства и цельности по отношению к внешнему миру. Роль внешнего мира в данном случае играла западная литература, заполнявшая книжные магазины и библиотеки Африки и Азии. Разнообразные агенты поля афро-азиатской литературы – писатели, чиновники, ведавшие делами культуры, издатели, критики и переводчики – интуитивно разделяли мнение современных им теоретиков зависимого развития, таких как Самир Амин, Рауль Пребиш и Уолтер Родни, относительно того, как уйти от периферийного положения в мировой литературе: отделиться от более обширной (литературной) мир-системы, державшей их в подчинении; разработать собственные (литературные) ресурсы путем взаимодействия; определить условия своего присутствия на мировой (литературной) арене. Ассоциация писателей стран Азии и Африки представляла собой как раз такую попытку обрести некоторую независимость от Парижа и Лондона, равно как и от диктуемых ими трактовок.

Поэтому от прежних связанных с СССР писательских объединений Ассоциацию писателей стран Азии и Африки отличает прежде всего географическое единство. Интернационализм таких организаций, как Международное объединение революционных писателей (МОРП), Писатели в защиту культуры, Деятели культуры в защиту мира, распространялся, по крайней мере в теории, на весь мир. В случае же этой ассоциации само название отсылало к Азии и Африке. Включение в нее Советского Союза – государства, простирающегося на территории как Европы, так и Азии, но с преимущественно белым населением и неудобным имперским прошлым, – создавало особые проблемы: большинство советских писателей, входивших в Ассоциацию, были уроженцами Средней Азии, однако главные советские представители Ассоциации – Анатолий Софронов и Константин Чугунов – несомненными европейцами.

Время от времени на собраниях Ассоциации вставал вопрос о том, чтобы включить в нее Латинскую Америку^[169]. Этого так и не произошло, скорее всего, потому, что правые проамериканские правительства соседствовали там с радикальными писателями (последние при этом не принадлежали к ориентированным на Москву коммунистам), а такая комбинация рисковала нарушить хрупкое равновесие, обеспечивавшее внутреннее единство Ассоциации. В итоге бум невероятной популярности латиноамериканской литературы оставался оторван от движения писателей Азии и Африки. Участие в Ассоциации Советского Союза открыло двери и для других делегатов из Восточной Европы – разумеется, только в качестве наблюдателей, – еще более расширяя понятие афро-азиатского писателя^[170]. Вместе с тем на фоне оккупации Израилем Палестины египетская делегация поставила условие, что Израиль в Ассоциацию приглашать не будут. Аналогичным образом, по настоянию китайских писателей, на статус представителей афро-азиатской литературы не могли претендовать их тайваньские коллеги. Пока Китай оставался в составе движения, последние не получили приглашения ни на один конгресс Ассоциации. В начале 1960‑х годов, после советско-китайского раскола, Союз китайских писателей, один из основателей Ассоциации и наиболее авторитетных ее участников, объявил бойкот движению афро-азиатских писателей (точнее, как мы увидим, создал собственное, альтернативное), так что в результате на культурной карте, объединявшей два региона, образовалось белое пятно.

Поскольку Ассоциация была организована по национальному принципу и многие делегаты действовали как представители своего государства, ее судьба зависела от политических перипетий. На работе Ассоциации писателей стран Азии и Африки и ее понимании афро-азиатской литературы отражался любой международный конфликт. Даже советская сторона, известная склонностью навязывать для общего обсуждения собственную повестку, нередко жаловалась на местные раздоры – скажем, конфликт арабских писателей с египетскими коллегами после подписания Кэмп-Дэвидских соглашений, грозивший вытеснить все прочие темы^[171]. И действительно, значительная часть всех официальных выступлений на последующей конференции была посвящена тяжелому положению палестинского народа. Афро-азиатского писателя определял пространный список четких политических установок, отражавший структуру оргкомитетов Ассоциации и накладывавший отпечаток на все ее заявления, что можно увидеть на примере декларации 1976 года:

Мы, писатели Азии и Африки… представляем 23 афро-азиатские страны, 10 восточноевропейских стран [курсив мой. – Р. Д.], а также культурную, региональную и международную организацию. <…>

Сегодня мы наблюдаем в Азии большую историческую победу народов Индокитая над агрессией американского империализма. <…>

Мы, писатели Азии и Африки, приветствуем наших воинственных братьев из Народной Республики Анголы, возглавляемой нашим великим поэтом, президентом Нету, и его соратниками по Народному движению за освобождение Анголы. <…>

Мы, писатели Азии и Африки, объявляем о безоговорочной поддержке доблестного Палестинского движения сопротивления. <…>

Мы, писатели Азии и Африки, присоединяем свой голос к голосу всего цивилизованного мира, осудившего сионизм как расистскую теорию и движение.

Мы, писатели Азии и Африки, одобряем выдающуюся роль социалистических стран, прежде всего Советского Союза, в поддержке национально-освободительного движения в Азии и Африке. Мы утверждаем необходимость укреплять стратегические союзы между социалистическими силами, силами мирового национально-освободительного движения и демократическими силами в капиталистических странах, с тем чтобы преобразить облик мира, добившись свободы, независимости, демократии и социального прогресса^[172].

Определяя себя через приверженность конкретным геополитическим установкам, афро-азиатское литературное поле зависело от политического проекта третьего мира и во многом отражало его метаморфозы. Более того, хотя процитированный текст не воспроизводит декларацию 1976 года полностью, в этом пространном фрагменте не содержится упоминаний какой бы то ни было эстетической программы. Тем не менее, как периодически утверждали советские делегаты, наиболее вероятным кандидатом на роль объединяющей Ассоциацию эстетики оставался широко понимаемый реализм^[173].

В чистом виде советские попытки добиться политического влияния среди зарубежных писателей нашли отражение в стенограммах заседаний Иностранной комиссии Союза писателей СССР и Советского комитета солидарности стран Азии и Африки. В отношении Ассоциации писателей стран Азии и Африки советская сторона не обладала безусловным авторитетом – ни моральным, ни организационным, – каким она пользовалась в прежних объединениях, особенно во Всемирном совете мира. Уверенность писателей двух регионов в своих силах как новой и активно развивающейся группы была велика, поэтому советская сторона старалась не показывать, что стремится привлечь Ассоциацию на свою сторону. На протяжении всего существования Ассоциации советские представители то и дело сталкивались со сложными дилеммами: перетягивать на свою сторону или вступать в конфронтацию, смиренно проглатывать речи против господства белых или возражать. Советскому Союзу, наследнику империи и государству с преимущественно белым населением, постоянно приходилось доказывать свое право на участие в Ассоциации.