Текст книги "От интернационализма к постколониализму. Литература и кинематограф между вторым и третьим миром"

Автор книги: Росен Джагалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)

Советская культура и большевистская революция служили мощным, пусть и далеким, источником вдохновения, но на практике коммуникация НАПФ с МОРП и западными национальными организациями пролетарских писателей оставалась довольно ограниченной, если не считать краткого существования Берлинского бюро НАПФ в начале 1930‑х годов^[123]. Среди представителей других стран главным собеседником НАПФ была Корейская федерация пролетарского искусства (КАПФ). Эти связи сложились еще до вынесенной на харьковской конференции «резолюции по японской литературе», согласно которой японские пролетарские писатели должны были направить ресурсы на помощь корейским товарищам, в результате чего НАПФ направила в Корею официальную комиссию и в 1931 году способствовала открытию филиала КАПФ в Токио. «Сэнки» с самого начала регулярно печатал произведения корейских писателей и письма корейских читателей^[124]. Не исключено, что относительно слабые связи с МОРП или другими пролетарскими организациями обусловили большее идеологическое разнообразие (лейтмотив в самокритике этой организации) и даже помогли КАПФ объединить ряд ассоциаций в сфере литературы, театра, музыки и изобразительных искусств, причем в пору своего расцвета, с конца 1920‑х по начало 1930‑х годов, она выпускала несколько разных журналов одновременно^[125].

Поскольку японское правительство проводило внутри страны, в Корее, а после 1931 года и в значительной части Китая все более репрессивную политику, пролетарских писателей все чаще убивали или сажали в тюрьму, журналы закрывали, а книги подвергали цензуре – к середине 1930‑х годов все три упомянутые организации утратили первоначальный импульс. В одной только Корее японские власти арестовали в 1934 году более 200 членов КАПФ. К тому времени большинство прогрессивных пролетарских ассоциаций, объединенных НАПФ, оказались под запретом. Но именно изменения в советской внешней политике, заключавшиеся в отказе от передовых пролетарских организаций в пользу более широких объединений с другими прогрессивными группами, побудили местные компартии прекратить поддержку Лиги левых писателей Китая, НАПФ и КАПФ.

Каждой из трех недолговечных литературных организаций – японской, китайской и корейской – посвящены тома научной литературы, потому что они сыграли огромную роль в развитии литературной традиции своей страны^[126]. Однако связям, объединявшим их друг с другом и с московским МБРЛ/МОРП, внимания уделялось куда меньше – в силу некоторой их засекреченности, знания языков, необходимого для такого исследования, а часто и политических аспектов подобных реконструкций. Единственной среди других не евро-американских секций МОРП, хоть раз упомянутых в архивах, оказалась загадочная восточная секция, представленная Хамди Селямом, студентом КУТВ из Египта.

МОРП был атрибутом коминтерновского периода и с концом этого периода прекратил свое существование. Когда Коминтерн отказался от политики узкопартийных писательских объединений в пользу Народного фронта, все национальные секции МОРП были распущены или реорганизованы. В случае СССР этот процесс совпал с расформированием РАППа в 1932 году и образованием Союза писателей в 1934‑м. В других местах этот переход оказался не таким гладким. В частности, в одном из автобиографических текстов Ричард Райт вспоминает, что партия резко прекратила поддерживать клубы Джона Рида, чикагское отделение которых он возглавлял, отдав предпочтение более внутренне разнородной Лиге американских писателей^[127]. Одновременно с этим переходом интерес к молодым воинственным пролетарским писателям сменился стремлением привлечь к работе более известных прогрессивных авторов вне зависимости от того, к какому именно прогрессивному направлению они принадлежали и насколько интересовались политикой. Если в случае Ричарда Райта закрытие возглавляемого им отделения привело к его отдалению от партии, в других местах новая тактика оказалась плодотворной для более широкого литературного сообщества.

Антифашистская Ассоциация писателей в защиту культуры – международная литературная организация, пришедшая на смену МОРП, – просуществовала всего четыре года, но воплощала расцвет советской республики литературы и ее фактическое слияние с парижской республикой мировой литературы, о которой пишет Паскаль Казанова. Если посмотреть на состав президиума Ассоциации на открытии ее конгресса 1935 года в Париже, то список писателей, согласившихся поддержать дело литературного антифашистского Народного фронта, и впрямь выглядит как список наиболее заметных представителей мировой литературы того времени: Ромен Роллан, Луи Арагон, Эрнест Хемингуэй, Лэнгстон Хьюз, Томас Манн, Бертольт Брехт, Анна Зегерс, Джордж Бернард Шоу, Э. М. Форстер, Вирджиния Вулф, У. Х. Оден, Михаил Шолохов, Назым Хикмет (заочно) и Пабло Пикассо. По сравнению с более ранними советскими попытками литературного интернационализма перечень участников поражает не только тем, что это известные и идеологически очень разные авторы (скажем, Вирджиния Вулф была весьма далека от установок МОРП), но и географическим охватом^[128].

Ил. 1.4. Международный конгресс Ассоциации писателей в защиту культуры. Париж. Июнь 1935 года. В президиуме (слева направо): американский писатель Уолдо Фрэнк, Илья Эренбург, Анри Барбюс, французский философ и писатель Поль Низан. РИА Новости

Несмотря на то что историю Ассоциации обычно изучают на европейском и американском материале, а породивший ее Народный фронт справедливо связывают с упадком антиколониализма среди советских и западных левых, она удивительным образом благоприятствовала включению в советскую республику словесности индийских писателей. Благодаря новому экуменизму национальных компартий возрос интерес к их литературным инициативам. Скажем, хотя поэт Саджад Захир и его соратники по коммунистической партии еще с 1930 года пытались создать в Индии организацию пролетарских писателей, этот призыв услышали только через пять лет, когда возникла Всеиндийская ассоциация прогрессивных писателей. Расплывчатое самоопределение «прогрессивный» позволило объединить более идеологически разнообразную группу индийских авторов, в число которых вошли лауреат Нобелевской премии и реформатор бенгальской литературы Рабиндранат Тагор, Мунши Премчанд («король романистов»), писавший на хинди, поэт Фаиз Ахмад Фаиз, писавший на урду, и Мулк Радж Ананд, крупнейший англоязычный индийский романист середины XX века^[129].

Слава пришла к Мулку Раджу Ананду после дебютных романов «Неприкасаемые» (Untouchable, 1935) и «Кули» (Coolie, 1936), а дружба с блумсберийцами – членами элитарного Блумсберийского кружка английских интеллектуалов 1910‑х – начала 1930‑х годов – и образование, полученное в Лондоне и Кембридже, обеспечили ему роль посредника между индийской словесностью и миром политически окрашенной европейской литературы^[130]. Хотя формально Мулк Радж Ананд никогда не принадлежал к коммунистической партии, в середине XX века он станет главным корреспондентом советских культурных ведомств и основным представителем индийской литературы в глазах советских читателей. Благодаря своей значимости в глобальной республике советской словесности Ананд занял особое место в Международном бюро Ассоциации писателей в защиту культуры, где стал одним из всего четверых незападных литераторов наряду с Пабло Нерудой, Назымом Хикметом и Эми Сяо. Аналогичный статус в СССР удалось приобрести еще лишь одному писателю с Индийского субконтинента – Фаизу Ахмаду Фаизу. После раздела Индии в 1947 году Фаиз, оказавшийся гражданином Пакистана, побывал политзаключенным, а затем стал редактором газеты и, что для нас главное, национальным поэтом. В этой последней ипостаси он в 1962 году получил Международную Ленинскую премию «За укрепление мира между народами» и в конечном счете занял пост редактора «Лотоса», ежеквартального журнала Ассоциации писателей стран Азии и Африки. Уже упомянутый поэт Саджад Захир, писавший на урду, вероятно, не так известен и не купался в лучах славы, как два его собрата, но был инициатором конференции 1935 года и главным ее летописцем. После экстрадиции из Пакистана в 1954 году, где он возглавлял компартию, Саджад Захир стал одним из старейшин Всеиндийской ассоциации прогрессивных писателей и Ассоциации писателей стран Азии и Африки, во время конгресса которой, проходившего в 1973 году в Алма-Ате, он и умер. Эти люди помогли объединить 30 000 членов Всеиндийской ассоциации прогрессивных писателей и символически, и на практике, так как в советскую республику словесности проникали их тексты на всех национальных языках Индии^[131].

Помимо писателей с Индийского субконтинента, в эпоху Народного фронта в советскую литературную орбиту вошла еще одна обширная группа неевропейских авторов – писатели Латинской Америки. Просачиваться в советское и русскоязычное литературное пространство они стали еще в начале 1930‑х, когда Сесар Вальехо, великий перуанский поэт-модернист, несколько раз совершил паломничество в СССР, причем последний из них – в качестве делегата писательской конференции 1931 года в Харькове. Свои впечатления от нового советского общества он изложил в двух замечательных травелогах – «Россия, 1931» (1931) и «Россия перед второй пятилеткой» (1965; опубликован посмертно). Советские читатели знали Вальехо скорее как автора пролетарского романа «Вольфрам» (1931; переведен в серии «Литература мировой революции» в 1932 году), нежели как поэта, хотя сегодня он известен прежде всего в этом своем качестве^[132]. А уже на Второй конгресс Ассоциации писателей в защиту культуры, проходивший в июне 1937 года в Валенсии, Мадриде, Барселоне и Париже, многих латиноамериканских писателей созвал клич Гражданской войны в Испании, одной из самых литературных войн в истории. Присутствовали чилийцы Пабло Неруда, Висенте Уидобро и Альберто Ромеро, кубинцы Алехо Карпентьер, Николас Гильен и Хуан Маринельо, мексиканцы Хосе Мансисидор и Карлос Пельисер, аргентинцы Рауль Гонсалес Туньон и Анабель Понсе, перуанец Сесар Вальехо^[133]. Гражданская война в Испании способствовала знакомству советских литературных организаций, издательств и читателей с латиноамериканской литературой. Так, участие в литературном процессе, кипевшем вокруг этой войны, не только обеспечило Хосе Мансисидору приглашение в СССР в 1936 году, в результате чего были написаны путевые заметки «120 дней» (1937), но и прочную репутацию ведущего мексиканского автора своей эпохи в глазах советской публики^[134]. Перевод сборника стихов Неруды «Испания в сердце», выполненный в 1939 году вездесущим советским интернационалистом Ильей Эренбургом, положил начало роману советских издателей и читателей с самым известным латиноамериканским поэтом-модернистом и нобелевским лауреатом^[135]. Примерно в то же время состоялся дебют бразильской литературы в СССР: несколько стихотворений Отавиу Брандана – лидера компартии и второстепенного поэта – и Мариу ди Андради – гораздо более значительного модернистского автора – появились на страницах журнала «Интернациональная литература», хотя с романами Жоржи Амаду, многократно переиздававшимися в странах соцблока и в глазах большинства читателей из этого региона до сих пор олицетворяющими бразильскую литературу, советской аудитории предстояло познакомиться только в 1948 году^[136].

Главными посредниками между советской и латиноамериканской литературой выступали Давид Выгодский, Михаил Кольцов, Федор Кельин и все тот же Илья Эренбург. Гибель Михаила Кольцова, расстрелянного в феврале 1940 года по «делу переводчиков», по которому был в 1938 году арестован и Выгодский, через несколько лет умерший в лагере, Вторая мировая война, оборвавшая большинство литературных связей с Москвой, и подозрительность в отношении контактов с иностранцами в целом во время «борьбы с космополитизмом» в конце 1940‑х – начале 1950‑х годов – все эти события приостановили начавшийся было диалог. На протяжении следующих двадцати лет главным каналом сообщения советской литературы с литературами Чили и Бразилии оставалась дружба Ильи Эренбурга с Пабло Нерудой и Жоржи Амаду. Поэтому канон современной латиноамериканской литературы, доступной на русском языке, оставался довольно узким вплоть до конца 1950‑х годов, когда уже новое поколение советских латиноамериканистов и переводчиков во главе с Верой Кутейщиковой, ее мужем Львом Осповатом и Инной Тертерян помогло перевести и открыть советскому читателю многих других латиноамериканских писателей, с которыми они устанавливали контакты, прежде всего представителей магического реализма^[137].

За двадцать лет, с конца 1930‑х по конец 1950‑х годов, советская республика словесности потеряла часть своих территорий и распалась. Третий конгресс писателей в защиту мира, намеченный на 1939 год в Нью-Йорке, так и не состоялся – отчасти, по-видимому, из‑за сталинских чисток, расстроивших советские литературные контакты с другими странами, отчасти из‑за пакта Молотова – Риббентропа, после которого число зарубежных писателей, хотевших принимать участие в советских инициативах, сократилось. Вторая мировая война резко пресекла большинство форм литературного интернационализма. В 1943 году закрылась русская версия журнала «Интернациональная литература», а иностранные через три года были переименованы в «Советскую литературу на английском/французском/испанском языке», отражая изменения в содержании издания, произошедшие в военное время. Международная писательская организация, призванная возглавить советскую республику словесности, появилась лишь в 1950‑е годы, несмотря на подробные планы в отношении Сталинградского конгресса писателей из народных республик, намеченного на октябрь 1948 года, где предполагалось объявить о создании международной писательской организации и нескольких новых литературных журналов, а также об издательских и переводческих проектах. Документы по подготовке конгресса, хранящиеся в архивах Союза писателей СССР, показывают, в какой мере эта новая писательская организация должна была отражать идеологически-блоковый характер советского интернационализма на раннем этапе холодной войны. Помимо куда более длинного списка литераторов из восточноевропейских стран, составлявших основную часть гостей, планировалось пригласить также небольшую группу западных писателей, симпатизировавших СССР: Го Можо, Мао Дуня и Эми Сяо из Китая, Мулка Раджа Ананда (чье имя было написано с несколькими ошибками) из Индии, Пабло Неруду из Чили, Хуана Маринельо с Кубы. Корея и Мексика тоже фигурировали в списке, но для имен делегатов были оставлены пропуски^[138].

В отсутствие международной организации, которая объединяла бы советскую республику словесности в послевоенные годы, эту функцию взяло на себя международное движение за мир^[139]. Возможно, его создание по инициативе Польской рабочей партии и послужило причиной того, что съезд писателей в Сталинграде так и не состоялся. Оба съезда были назначены на тот же месяц (август 1948 года), и среди участников первого Всемирного конгресса деятелей культуры в защиту мира во Вроцлаве оказалось много тех, кого планировали пригласить на конгресс в Сталинграде. Не будучи само по себе литературной организацией, Всемирное движение за мир стало основной площадкой, позволявшей видным зарубежным писателям, будь то члены партии или хотя бы сочувствующие Советскому Союзу, пересекать границы, встречаться и обращаться к более широкой аудитории в течение примерно десяти лет после начала холодной войны. Писатели принадлежат к числу профессиональных групп, лучше всего представленных на проведенных этим движением конгрессах (во Вроцлаве в 1948 году, в Париже и Праге в 1949 году, в Шеффилде и Варшаве в 1950 году, в Стокгольме в 1951 году, в Вене в 1952 году, в Хельсинки в 1953 году и т. д.) и в его главном органе, президиуме Всемирного совета мира, в первый состав которого в 1952 году входили Жан Лаффит (генеральный секретарь), Илья Эренбург (вице-президент), Жан-Поль Сартр, Пабло Неруда, Диего Ривера и Луи Арагон. Более полный список всемирно известных писателей, в первое послевоенное двадцатилетие сочувствовавших СССР, можно составить из перечня лауреатов Международной премии мира, присуждаемой Всемирным советом мира. Эта ныне забытая премия служила ответом коммунистического мира Нобелевской премии и должна была формировать альтернативный, социалистический канон современных писателей, художников и миротворцев^[140]. Незападные авторы, такие как Пабло Неруда, Назым Хикмет, Мулк Радж Ананд, Мария Роса Оливер, Бозорг Алеви и Го Можо, составляют значительную часть среди сорока лауреатов, награжденных Премией мира или Медалью мира до 1957 года, когда сама премия изменила формат.

Роль движения за мир особенно возросла на раннем, наиболее остром этапе холодной войны, когда потребность в альтернативных канонах современной культуры, науки и истории ощущалась как никогда. Когда хрущевское правительство стало проводить политику мирного сосуществования, открывшись Западу и Востоку, советская словесность претерпела последнюю серьезную метаморфозу. Во-первых, многократно выросла поддержка литературного интернационализма: переводов и публикаций, писательских делегаций и приглашения зарубежных писателей. Во-вторых, были учреждены новые, профильные литературные институты, выделившие литературу из широкого культурного и политического контекста движения за мир. В-третьих, прежде единая республика литературы отчетливо разделилась на три ответвления по географическому принципу: Координационный совет руководителей союзов писателей, отвечавший за литературы стран Варшавского договора, Европейскую ассоциацию писателей, служившую площадкой для диалога советской литературы с Западной Европой, и, наконец, Ассоциацию писателей стран Азии и Африки, о которой мы поговорим в следующей главе.

Глава 2. Ассоциация писателей стран Азии и Африки (1958–1991) и ее литературное поле

В октябре 1958 года более ста писателей из азиатских и недавно образовавшихся африканских стран приземлились в Ташкенте, столице Узбекской ССР. В списке участников мы обнаружим У. Э. Б. Дюбуа, которому на тот момент было уже за девяносто и который только что прилетел из Москвы, убедив Никиту Хрущева основать Институт Африки. В Ташкенте к нему присоединились крупнейшие левые литераторы 1930‑х годов за пределами Европы и обеих Америк: модернистский турецкий поэт Назым Хикмет, китайский эрудит Мао Дунь, а также основатели Всеиндийской ассоциации прогрессивных писателей эпохи Народного фронта – Мулк Радж Ананд и Саджад Захир. Некоторым из более молодых делегатов, тогда еще малоизвестных, предстояло стать крупнейшими фигурами в литературе своей страны: это индонезиец Прамудья Тур, сенегальский романист, а вскоре и режиссер Усман Сембен, поэт и один из основателей Ангольской коммунистической партии Марио Пинте де Андраде и его коллега из Мозамбика – поэт и деятель Фронта освобождения Мозамбика (ФРЕЛИМО) Марселино душ Сантуш. Присутствовали также некоторые ведущие писатели России, Средней Азии и Кавказа, а также представители Союза писателей, официальные организаторы мероприятия: русские Константин Симонов, Николай Тихонов и Борис Полевой, дагестанец Расул Гамзатов, грузин Ираклий Абашидзе, казах Мухтар Ауэзов, таджик Мирзо Турсун-заде и узбек Камиль Яшен.

Ил. 2.1. Хрущев с писателями из Объединенной Арабской Республики (Египет и Сирия) на приеме в честь членов Ассоциации писателей стран Азии и Африки в Кремлевском дворце. 1958 год. РГАЛИ

Советское государство подробнейшим образом задокументировало это событие: помимо опубликованного 523-страничного протокола конференции и «Ташкентских встреч» (1959) Ореста Мальцева, сборника чрезвычайно условных интервью с несколькими африканскими и азиатскими писателями, в архивах Иностранной комиссии Союза писателей СССР хранится множество газетных вырезок со статьями о Ташкентском конгрессе, опубликованными его участниками после возвращения на родину; тексты статей сопровождаются переводом на русский^[141]. Подавляющее большинство этих текстов содержат в основном благодарности в адрес советских организаторов, но есть и несколько более критических заметок, написанных не столь дружелюбно настроенными в отношении Советского Союза авторами: они, как и следовало ожидать, пишут о попытках организаторов навязать участникам конгресса свою политическую повестку.

Ил. 2.2. У. Э. Б. Дюбуа, Ширли Грэм Дюбуа, Маджмут Диоп, Чжоу Ян и Мао Дунь на Конференции писателей стран Азии и Африки в Ташкенте. Октябрь 1958 года. Специальная коллекция и архив библиотеки Массачусетского университета в Амхерсте

Ил. 2.3. Монгольский писатель Цэндийн Дамдинсурэн (слева) и один из основателей советской бурятской литературы Хоца Намсараев на открытии книжной выставки в Большом театре имени Алишера Навои в Ташкенте. 1958 год. РГАЛИ

Ил. 2.4. Поэты из разных стран в неформальной обстановке – в доме писателя Гафура Гуляма в Ташкенте. 1958 год. РГАЛИ

Ил. 2.5. На многих делегатах были национальные костюмы, красивые и яркие, впечатлившие жителей Ташкента. Не каждый день на улицах Ташкента увидишь африканские бурнусы и индийские сари. На снимке: Усман Сембен и Маджмут Диоп направляются на заседание Конгресса писателей стран Азии и Африки. 1958 год. РГАЛИ

Ил. 2.6. Профессор Александр Зусманович и переводчица африканской поэзии Лидия Некрасова познакомились с молодыми африканскими писателями, которых прежде знали только по книжным или журнальным публикациям. Москва или Ташкент. 1958 год. Как и другие советские африканисты межвоенного периода, Зусманович преподавал на африканском отделении КУТВ, а затем провел несколько лет в лагере. РГАЛИ

Ил. 2.7. Цветы в их руках давно уже завяли, но дружба, завязанная в Ташкенте, продолжает цвести. Назым Хикмет с писателями из Индии, Грузии, Пакистана и Узбекистана в Ташкенте. 1958 год. РГАЛИ

Одну из критических статей написал Кришналал Шридхарани (1911–1960), индийский поэт, драматург и журналист^[142]. В ней он рассказывает о своем соприкосновении с узбекской действительностью, с одной стороны, и об общении с другими афро-азиатскими писателями – с другой. И то, и другое носило несколько ограниченный характер, будучи опосредовано языковыми барьерами и неусыпным контролем советских гидов и переводчиков. У последних были свои представления о том, какие достопримечательности Шридхарани следует осмотреть, и они очень неохотно водили иностранных гостей в места, которые могли противоречить официальному нарративу о модернизации советской Средней Азии. Тем не менее Шридхарани был благодарен за возможность поговорить с писателями из других стран Азии и Африки. В статье, написанной им по возвращении из Ташкента, Шридхарани отмечает, что они, как и он сам, в курсе всех нюансов западноевропейских литератур, но никогда не говорили друг с другом. Восхищаясь Ташкентом, как и большинство участников, Шридхарани то и дело возвращается к смешению в нем знакомых восточных черт с чертами современного западного города:

Попросите настойчиво вашего вездесущего переводчика провести вас в старый город или даже в боковые улочки в сторону от асфальтированных аллей – и вы увидите хижины, сделанные из глины и покрытые соломой, и мечети, и даже чадру.

А люди! Улыбающиеся и гостеприимные, теплые и неофициальные, и непринужденные, как любой другой восточный народ. Здесь и там вы видите лица, бороды и костюмы, которые напоминают вам Кашмир, Дарджилинг или даже Бомбей^[143].

Впечатление, произведенное Ташкентом на таких гостей, для советской стороны едва ли было непредвиденным или непреднамеренным. Именно с Конгресса писателей стран Азии и Африки началась история столицы Узбекистана как города-витрины, где советская власть стремилась удивить африканских и азиатских гостей зрелищем модернизированной Средней Азии^[144]. С конца 1950‑х годов и вплоть до распада Советского Союза маршруты культурных делегаций из стран Африки, Азии и Латинской Америки в СССР часто пролегали именно через Ташкент, Алма-Ату, Самарканд и Бухару, в меньшей степени – Ереван, Баку и Тбилиси.

Ташкент и в самом деле служил воплощением двойственной, пусть и противоречивой роли, которую пыталось играть Советское государство, роли, по меткому замечанию Кристин Эванс, «сверхдержавы, демонстрирующей успешную модель развития, и одновременно величайшей страны третьего мира всех времен»^[145]. Ташкент, как мало какой из крупных советских городов, олицетворял обе ипостаси. С одной стороны, африканские и азиатские гости останавливались в огромной, ультрасовременной гостинице «Ташкент», достроенной за несколько месяцев до их приезда. В речах на открытии конференции узбекские хозяева старались подчеркнуть успехи своей республики в борьбе с проблемами, знакомыми их африканским и азиатским гостям: бедностью, массовой неграмотностью, трудностями, сопряженными с построением многонационального государства. Они также превозносили советские достижения в сфере культуры: создание среднеазиатских литератур и возвышение фигуры писателя при советской власти. С другой стороны, советские организаторы планировали культурную программу так, чтобы местная среднеазиатская культура и исполнительские искусства занимали в ней центральное место. Поэтому иногда гостей возили в древние города Самарканд и Бухару (оба расположены в нескольких часах езды от Ташкента).

Интерес Шридхарани к увиденной им среднеазиатской культуре и одобрение советских достижений не помешали ему сетовать на однообразные речи, не всегда имевшие прямое отношение к литературе, или на то, что организаторы навязывают делегатам политические резолюции, составленные задолго до их прибытия. Поэтому для него, как и для многих других, подлинная ценность этой конференции заключалась не в резолюциях и плановом организационном росте зарождающегося писательского движения, а в личных контактах, установившихся между азиатскими и африканскими писателями, зачастую даже незнакомыми друг с другом, при том что европейскую литературу те и другие знали до тонкостей. Шридхарани добавляет, что эти встречи происходили не в главном конференц-зале, а в кулуарах^[146]. Хотя не следует воспринимать рассказ Шридхарани как типичное описание впечатлений афро-азиатских писателей от ташкентской конференции – на каждую критическую газетную статью, подобную этой, в подборке найдется десяток исключительно хвалебных отзывов других участников, – он проливает свет на один из самых долгоиграющих и значимых конфликтов в истории Ассоциации писателей стран Азии и Африки: между авторами, видевшими тесную связь между литературой и политикой, и меньшинством, отстаивавшим независимость литературы; между навязываемой сверху официальной программой, разработанной советскими организаторами, и незапланированными встречами в коридорах, на улицах и в других пространствах.

В этой главе реконструируется история Ассоциации писателей стран Азии и Африки, ставшей не только ключевой площадкой для взаимодействия советских культурных ведомств с литературами обеих частей света, но и одной из главных литературных организаций третьего мира в эпоху холодной войны. Ассоциация стремилась выступать аналогом недавно основанного Движения неприсоединения, однако в данном случае ни о каком неприсоединении речи не шло: входившие в нее советские писатели из Средней Азии должны были наводить мосты между новыми (пост)колониальными литературами и советской словесностью постсталинского периода. В силу своих установок она составляла конкуренцию другим интернациональным литературным проектам эпохи деколонизации: Конгрессу за свободу культуры под эгидой ЦРУ, негритюду и другим культурным движениям третьего мира, не говоря уже о маоизме, в середине 1960‑х годов расколовшем Ассоциацию, что привело к первому из пережитой ею череды кризисов. Формируя различные структуры Ассоциации, такие как международные конгрессы, постоянное бюро, литературная премия и литературный журнал на нескольких языках («Лотос»), советские культурные ведомства опирались на опыт более раннего, межвоенного литературного интернационализма. Сфера деятельности Ассоциации простиралась за пределы этих наднациональных структур, охватывая и ряд переводческих инициатив национального уровня. В этой главе я рассмотрю только одну из них – «Прогресс», крупнейшее советское издательство, переводившее литературу с языков Африки и Азии, а также на эти языки. Хотя некоторые из этих переводов имели огромный успех у зарубежной аудитории, деятельность издательства не нашла поддержки у советских читателей, особенно у ориентированной на Запад интеллектуальной элиты, не проявлявшей большого интереса к русским переводам произведений африканской и азиатской литературы, выполненным стараниями «Прогресса» или других советских издательств и журналов. Хотя Ассоциации так и не удалось привлечь эту категорию читателей или достичь заявленной цели – уйти от господства Запада в мировой литературе, – к моменту своего исчезновения в 1991 году она все же сформировала «связи, которые объединяют», как один из ее членов, Нгуги ва Тхионго, назвал живые контакты между афро-азиатскими литературами.

Советское (пере)открытие Африки и Азии

Советские культурные ведомства могли приступить к осуществлению своего проекта по литературе третьего мира и до оттепели, но теперь сторонам пришлось возобновить знакомство. Как мы видели в первой главе, попытки распространить советское литературное влияние в колониальном мире сошли на нет во второй половине 1930‑х годов, вместе с самим Литинтерном и организациями под эгидой Коминтерна, такими как КУТВ. И хотя Мулк Радж Ананд, Назым Хикмет и Эми Сяо, участвовавшие в прежних проектах и в эпоху Народного фронта состоявшие в Международной ассоциации писателей в защиту культуры, пережили бурные десятилетия, предшествовавшие их приезду в Ташкент, этого нельзя сказать о многих их советских коллегах, которые выступали посредниками в диалоге с другими литературными культурами. Поддерживать контакты с иностранцами было опасно и в конце 1930‑х годов, в период чисток, и во время «борьбы с космополитизмом» конца 1940‑х: в эти периоды происходит всплеск шпиономании. К тому же за почти двадцать лет, отделяющие середину 1930‑х годов от середины 1950‑х, (пост)колониальный мир почти исчез с геополитического и литературного горизонта Советского государства, чьи представления о трех регионах и связи с ними по сравнению с серединой 1930‑х годов значительно оскудели.