Текст книги "От интернационализма к постколониализму. Литература и кинематограф между вторым и третьим миром"

Автор книги: Росен Джагалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

Писатели из других трех стран-основательниц – Китая, Египта и, в меньшей степени, Индии – тоже отчасти брали на себя функцию дипломатической миссии своего государства. Поэтому все политические неурядицы и кризисы в геополитике третьего мира сказывались на истории Ассоциации. Индийские писатели, при всей разнице во взглядах, в геополитических вопросах большей частью придерживались сдержанной позиции Индийского национального конгресса, на разных съездах создавая главное препятствие для советской, китайской и египетской делегаций, стремившихся политизировать инициативы Ассоциации и ее видение литературы.

Советско-китайский раскол 1960 года спровоцировал куда более серьезный, почти фатальный кризис в жизни Ассоциации, поначалу застопорив ее деятельность, а в конечном счете разделив ее на две конкурирующие организации – прокитайское Бюро писателей стран Азии и Африки и просоветскую Ассоциацию писателей стран Азии и Африки. Помимо яростных обличительных речей и конспиративных собраний комитетов, борьба между этими двумя организациями принимала разные формы: например, в 1967 году на Конгрессе писателей стран Азии и Африки в Бейруте китайские писатели караулили участников в коридорах, раздавая антисоветские листовки и приглашая на разговор ошарашенного Нгуги Ва Тхионго^[174].

Центральная роль Египта в работе Ассоциации, по крайней мере в те десять лет, когда и постоянное бюро, и редакция «Лотоса» находились в Каире, время от времени раздражала советских чиновников от культуры. Юрий Рытхэу, чукотский писатель и член оргкомитета Алма-Атинского конгресса 1973 года, выразил общее мнение, заметив: «А то, что „Лотос“ находится несколько в стороне от нашего влияния, – это совершенно ясно. И в будущем, может быть, надо поставить вопрос о физическом присутствии нашего представителя в этом постоянном комитете для того, чтобы это литературное движение писателей стран Азии и Африки держать в тех берегах, которые идут в нашем направлении». Альянс Москвы и Каира продолжал иметь ключевое значение для деятельности Ассоциации до конца 1970‑х годов, когда Анвар Садат, президент Египта, в 1970 году сменивший генерала Насера, переметнулся от СССР к его противнику в холодной войне и заключил мир с Израилем, вызвав гнев большинства арабских интеллектуалов, в том числе писателей^[175]. И если после советско-китайского раскола Ассоциация еще как-то оправилась, то после выхода из нее Египта погрузилась в состояние постоянной нестабильности.

Несмотря на то что даже после Кэмп-Дэвидских соглашений арабские писатели (особенно объединенные вокруг освобождения Палестины) не утратили ключевой роли в Ассоциации, на первый план все чаще стала выходить Субсахарская Африка, о чем свидетельствуют избрание новым генеральным секретарем Ассоциации южноафриканского писателя Алекса Ла Гумы и проведение шестого конгресса 1979 года в Луанде, столице недавно освобожденной Анголы. Президент этой страны и лауреат премии «Лотос» Агоштинью Нету выступал на этом конгрессе в символической роли хозяина. Дискуссия об избрании Ла Гумы, состоявшаяся в советском подготовительном комитете накануне конгресса, ясно говорит о покровительственном отношении советских организаторов к Ассоциации:

[Софронов:] Вспоминаю Ла Гуму. Мне приходилось проводить встречи. Он иногда в горячке высказывал некоторые положения, что он не любит, когда им командуют… А Ла Гума – это наше дитя, мы его предложили на Алма-Атинской конференции вразрез с желаниями Сибаи и Мукереджи. Мукереджи [другой кандидат на этот пост] – человек дикий, а это – человек, воспитанный в подполье, 11 лет тюрьмы, домашние аресты и т. д. Это надо учитывать. Кроме того, он писатель хороший. Это для нас было очень приятно^[176].

О литературной одаренности Ла Гумы Софронов упоминает походя, как о чем-то второстепенном, красноречиво показывая, какое значение советские организаторы придавали художественной ценности. Риторика контроля и «пользы» в сочетании с некоторыми опасениями по поводу независимой натуры Ла Гумы возникает и в ответе А. Ю. Кривицкого Софронову:

О Ла Гуме мы знали, что он не сахар, в этом отношении не заблуждались. Но мы знали и то, что к нему есть подходы, которые позволяют сделать его очень стоящим человеком для нас. Это тоже очевидно. Давайте, учитывая его слабости, использовать его сильные стороны^[177].

Какую бы меру влияния советские культурные ведомства ни стремились приобрести, поддерживая Ассоциацию, она никак не отражалась на литературной практике. Механизмы контроля, какими они располагали в отношении советских писателей – цензура, членство в Союзе писателей со всеми прилагавшимися к нему кнутами и пряниками, – плохо работали за границей. Даже таких африканских и азиатских выпускников московского Литературного института имени Горького (главного литературного вуза СССР), как Майтрипала Сирисена (будущий президент Шри-Ланки), уже упомянутый Атуквей (Джон) Окай и множество арабских авторов, трудно назвать ортодоксальными соцреалистами и проводниками советского влияния за рубежом. При этом распространение произведений русской или советской литературы и их оригинальных интерпретаций среди афро-азиатской аудитории оказалось куда более сильным, хотя как раз его советская власть контролировать не могла^[178].

Структуры афро-азиатского литературного поля

Пожалуй, наибольшее советское влияние в афро-азиатском направлении проявилось прежде всего не в геополитических конфликтах, а в структурах литературного поля, выстроенных по образцу более ранних советских интернациональных литературных организаций, таких как МОРП начала 1930‑х годов, Ассоциация писателей в защиту культуры эпохи Народного фронта и Всемирный совет мира на раннем этапе холодной войны. В этом разделе речь пойдет о четырех основных структурах Ассоциации писателей стран Азии и Африки, родословную которых я постараюсь восстановить: международных писательских конгрессах, постоянном бюро, литературном журнале на нескольких языках и международной литературной премии.

Наиболее заметными среди них были конгрессы афро-азиатских писателей, когда литераторы из двух регионов на неделю съезжались в каком-либо городе, создавая, как бы мы сейчас сказали, инфоповод и получая возможность заявить о себе как о движении и задать его вектор. На практике конгрессы состояли из официальной части и культурной программы, организованной устроителями в городе и за его пределами, и менее регламентированного времени, отведенного на осмотр достопримечательностей и неформальное общение с другими писателями, которое, само собой, всегда можно было увеличить за счет официальной части. Последняя, как правило, составляла наименее запоминающуюся часть мероприятия, но порой перерастала в бурную дискуссию, как случилось на Втором конгрессе в Каире, когда в полной мере обнаружилось соперничество между Советским Союзом и Китаем. В целом конгрессы делали видимыми два сообщества, во многом существовавшие как воображаемые: афро-азиатских писателей, с одной стороны, и их читателей – с другой. Местные организаторы этих конгрессов подчеркивали связи своих гостей с читающей публикой своей страны, устраивая им официальные и неофициальные встречи с читателями и демонстрируя переводы их произведений, вышедшие в здешних издательствах. В конце каждого конгресса выносили резолюцию по актуальным политическим вопросам, таким как продолжающаяся борьба за независимость, военные вторжения и разоружение, – она показывала приверженность писателей прогрессивным целям.

Как и в случае с заседаниями более ранних международных писательских организаций, связанных с СССР: конференциями МОРП в Москве (1927) и Харькове (1930), конгрессами Ассоциации писателей в защиту культуры в Париже (1935) и Валенсии – Мадриде – Барселоне – Париже (1937), съездами Всемирного совета мира во Вроцлаве (1947), Париже/Праге (1949), Шеффилде/Варшаве (1950), – писательские съезды стали главной особенностью Ассоциации писателей стран Азии и Африки. После Ташкентского конгресса 1958 года афро-азиатские писатели собирались еще на семи конгрессах: в Каире (1962), Бейруте (1967), Дели (1970), Алма-Ате (1973), Луанде (1979), снова в Ташкенте (1983) и, наконец, в Тунисе (1988). Между масштабными конгрессами Ассоциация регулярно проводила встречи редколлегии «Лотоса» и конференции, например встречу поэтов в сентябре 1973 года в Ереване, встречу молодых писателей осенью 1976 года в Ташкенте и менее крупные юбилейные конференции 1968 и 1978 годов опять же в Ташкенте.

Советские организаторы опубликовали (на русском) стенограммы первых пяти конгрессов. Трудно оценить значение официальных протоколов, учитывая, что речи в них приведены не полностью, а конфликты и острые углы сглажены, не говоря уже о самой природе таких формальных мероприятий. На многих участников, как очевидно из статьи Шридхарани о Ташкентском конгрессе, наибольшее впечатление произвели не вынесенные там официальные резолюции или выступления ораторов, а встречи и разговоры за пределами конференц-залов с местными жителями или с другими приехавшими на конгресс писателями – некоторые из них, как в случае того же Шридхарани, нашли отражение в статьях или автобиографических текстах^[179]. Каждый такой текст рассказывает нам о взгляде его автора не меньше, чем о самом конгрессе. При этом многие мотивы статьи Шридхарани вновь звучат двадцать лет спустя в путевых заметках Одри Лорд, афроамериканской поэтессы и радикальной феминистки, приглашенной в качестве наблюдателя из США в 1976 году на Конференцию молодых писателей в Ташкенте^[180]. Лорд пишет об увиденном не без симпатии – правда, ее не особенно поражает советская модернизация (в конце концов, она, в отличие от других делегатов, приехала из Нью-Йорка), зато восхищают хлеб, бесплатная медицина и образование, в Советском Союзе – в противовес США – гарантированные каждому гражданину. Читая ее заметки, мы ощущаем разницу между ее более отстраненным общением с русскими в Москве, где она посетила Союз писателей СССР, приславший ей официальное приглашение, и той теплотой и интересом, с какими она относится к жителям Узбекистана:

Когда мы приземлились в Ташкенте, вокруг стояла приятная жара, напомнившая мне об Аккре в Гане. <…> …Я почувствовала, что мне здесь по-настоящему рады.

…Впервые с момента приезда в Россию я ощутила, что меня окружают теплокровные люди; ощущение неотвратимой близости, их желаний и эмоций, чувство чего-то до боли знакомого – не оттого, что город был мне знаком, потому что я ничего подобного в жизни не видела, все эти минареты на фоне ночного неба, – но сам темп жизни здесь чувствовался горячее, быстрее, чем в Москве; решительная московская учтивость уступила место теплоте, которая была очень притягательна. В Ташкенте живет народ Азии. Узбеки. <…>

И если Москва – это Нью-Йорк, то Ташкент – это Аккра. Это очень африканский город: торговые лотки, смесь старого и нового, крыши из гофрированной жести на глинобитных домах. Запах кукурузы на площади – хотя здешние площади выглядят современнее, чем в Западной Африке. <…>

Не то чтобы здесь не нашлось места националистам или расистам, но жесткая антинационалистская и антирасистская позиция государства позволяет данному обществу функционировать. <…>

Помню, к нам подошла мусульманка с ребенком и поинтересовалась у Фикре [студентки Университета Патриса Лумумбы из Эфиопии, сопровождавшей Лорд], есть ли у меня сын. Она сказала, что никогда прежде не видела чернокожих женщин, только мужчин. И ей так понравилось, как я выгляжу, что она захотела показать меня своему сыну и узнать, есть ли сын у меня. Мы благословили друг друга, обменялись добрыми словами, и она ушла^[181].

Самой афро-азиатской конференции Лорд в своих путевых заметках уделяет куда меньше внимания. Она разочарована тем, что «среди участников конференции всего четыре сестры», не вполне понимает, в чем заключается ее роль как афроамериканского «наблюдателя», и сетует, что нет никаких собраний для угнетаемых чернокожих американцев, учитывая, сколько кругом «встреч солидарности угнетаемых народов чего-то там»^[182]. Ограниченность проблематики исключительно территориями Африки и Азии почти не оставляла для нее места.

Между конгрессами – а из‑за многочисленных кризисов, переживаемых Ассоциацией писателей стран Азии и Африки, и упадка активности в последние десять лет ее существования такие промежутки бывали длительными – повседневные решения по работе Ассоциации принимало ее правление, международное бюро, схожее с теми, что ранее регулировали деятельность национальных секций МОРП и Ассоциации писателей в защиту культуры. Первоначально оно располагалось в Коломбо, на Шри-Ланке, в нейтральном месте, равноудаленном от причастных к Ассоциации великих держав, а возглавлял его Ратна Д. Сенанаяке, председатель Союза писателей Шри-Ланки. Решение последнего встать на сторону Китая после советско-китайского раскола стало причиной первого кризиса в Ассоциации, едва ее не сгубившего^[183]. Из-за внутренних раздоров между конгрессами в Каире (1962) и Бейруте (1967) прошло пять лет, в течение которых деятельность Ассоциации была в значительной мере парализована. И так как Бюро оставалось главным органом принятия решений Ассоциации между конгрессами, а конгрессы не проводились, советская сторона даже подумывала о том, чтобы отказаться от афро-азиатского формата и направить энергию на создание новой ассоциации африканских писателей, свободной от влияния Китая^[184]. В конце концов в 1965 году представители СССР и Египта организовали экстренное совещание, где решили перенести Постоянное бюро в Каир, а на место Сенанаяке назначить египетского романиста Юсуфа ас-Сибаи (1917–1978), генерального секретаря Организации солидарности народов Азии и Африки^[185].

Столкнувшись с таким решением, Бюро Ассоциации в Коломбо не уступило и не закрылось, а продолжало функционировать как центр маоистского литературного интернационализма, выпуская сборники афро-азиатской поэзии, образцовые пекинские оперы, маоистскую пропаганду и даже недолго просуществовавший англоязычный литературный журнал The Call, найти который сейчас почти невозможно. Чистки времен «культурной революции» и в целом солипсизм, в котором китайская культурная политика замкнулась к концу 1960‑х годов, положили конец попыткам конкурировать с просоветской Ассоциацией на международном уровне. Хотя, как показывает в своем исследовании Дункан Юн, несмотря на то что литературный маоизм мог привлекать отдельных афро-азиатских писателей, продержался он недолго, а по культурному капиталу и материальным ресурсам едва ли мог сравниться с литературным альянсом СССР, Египта и Индии^[186].

Десятилетие, на протяжении которого Постоянное бюро Ассоциации писателей стран Азии и Африки находилось в Каире, отличалось стабильностью и ростом, неожиданно оборвавшись в 1978 году с подписанием Кэмп-Дэвидских соглашений. Еще раньше Юсуф ас-Сибаи, выступивший в поддержку мирного договора с Израилем, был убит палестинскими боевиками. Двойная утрата – одной из стран —участниц и основательниц Ассоциации (Египта) и несомненно талантливого, преданного делу и имевшего хорошие связи организатора (ас-Сибаи) – повлекла за собой период неопределенности и бесприютности, преодолеть которые Ассоциации, по сути, так и не удалось до своего распада около 1991 года^[187]. Приблизительно в последние десять лет существования Ассоциации судьба Бюро оказалась тесно связана с Организацией освобождения Палестины (ООП), сначала предоставившей ему помещение в Бейруте, а в 1982 году, когда в Ливане началась гражданская война и израильские бомбардировки вынудили ООП покинуть город, – в Тунисе. При этом южноафриканский писатель Алекс Ла Гума (1925–1985), преемник ас-Сибаи на посту генерального секретаря Ассоциации, на протяжении почти всего этого периода жил на Кубе, где представлял Африканский национальный конгресс, а потому не мог изо дня в день следить за работой Бюро.

Бюро (по крайней мере в каирский период) выпускало ежеквартальный литературный журнал Ассоциации, «Лотос» (1967–1991), наиболее убедительно свидетельствовавший о существовании афро-азиатского литературного поля^[188].

Идея издавать журнал прозвучала впервые еще в 1958 году на Ташкентском конгрессе, однако детальный план, предполагавший тираж около 5000 экземпляров и объем порядка 150 страниц (окончательные параметры «Лотоса»), наметился лишь в 1963 году, когда Фаиз Ахмад Фаиз обратился с таким предложением к Союзу писателей СССР^[189]. Проект сложился после многочисленных бесед с писателями, редакторами и политиками в Бейруте, Каире, Париже и Женеве и приобрел тем бо́льшую весомость, что незадолго до того Фаиз был награжден Международной Ленинской премией «За укрепление мира между народами». В пространном предуведомлении Фаиз поясняет необходимость противостоять ряду уже существующих враждебных изданий: с одной стороны, главному журналу Конгресса за свободу культуры под эгидой ЦРУ, англо-американскому Encounter, редакторы которого, Стивен Спендер и Мелвин Ласки, в 1960‑е годы все чаще обращали взгляды к литературе бывших колоний, а также связанным с ним изданиям в Азии; с другой стороны, двум англоязычным маоистским журналам, Eastern Horizons в Гонконге и Revolutions in Africa, Asia, and Latin America в Женеве^[190]. В качестве идеального места для редакции своего журнала Фаиз предлагает Бейрут, сочетающий в себе, по его мнению, удачное географическое расположение в городе, где многие писатели и политики будут на их стороне, прекрасные возможности для издания и распространения и относительно необременительные цензурные ограничения, которые, как он опасался, исковеркают журнал, если выпускать его в Каире^[191]. Исходный проект Фаиза не был реализован до 1967 года, когда журнал Afro-Asian Writings начал публиковать прозу и поэзию, литературную критику и рецензии авторов из разных стран этих регионов. (По предложению Мулка Раджа Ананда, на встрече в Москве в 1969 году международная редколлегия журнала решила изменить его название на «Лотос»^[192].)

Однако Фаиз предлагал издавать англоязычный журнал по образцу Encounter. Как и Encounter, настаивал он, это издание должно быть готово публиковать крупных авторов без четких политических взглядов и даже материалы, враждебные его повестке (если удается убедительно их опровергнуть)^[193]. Его попытки расширить идеологический спектр журнала шли вразрез с моделью, на которую ориентировались советские культурные ведомства, – «Интернациональной литературой», московским литературным изданием всемирного Народного фронта. Тем не менее, как впоследствии обнаружил Фаиз, на протяжении пяти лет остававшийся главным редактором «Лотоса», неколебимой верностью своим издателям и спонсорам – СССР, Египту, ООП – журнал больше всего напоминал именно «Интернациональную литературу»^[194]. Другое, более удивительное сходство заключалось в том, что оба журнала выходили сразу на нескольких языках: «Лотос» – на французском, английском и арабском, а «Интернациональная литература» – на русском, немецком, французском и английском, иногда еще на испанском и китайском^[195]. За счет переводов они стремились преодолеть границы между странами и регионами, разделяющие их предполагаемых читателей, и сформировать подлинно интернациональную аудиторию, охватывающую всю Африку и Азию.

«Лотос» выходил тиражом всего 5000 экземпляров на каждом языке, поэтому едва ли мог рассчитывать на многочисленную аудиторию в Африке или Азии, однако прикладывались усилия, чтобы журнал попадал в библиотеки и писательские организации обоих регионов, – и не только. Для распространения журнал использовал собственные транснациональные сети, прибегая и к услугам зарубежных издательств, в частности Maspero (Франция) и London Publishers (Великобритания)^[196]. В этом журнале интернациональным было почти все: не только авторы и читатели, но также кочующая редакция (расположенная сначала в Каире, а после «измены» Египта – в Бейруте и Тунисе) и типография (арабскую версию печатали в Египте, английскую и французскую – в Восточном Берлине). В международную редколлегию входили представители Алжира (Малек Хаддад), Анголы (Фернандо да Коста Андраде), Ирака (Фуад аль-Тикерли), Японии (Хироси Нома), Ливана (Мишель Сулейман), Монголии (Сономын Удвал), СССР (Анатолий Софронов), Индии (Мулк Радж Ананд), Пакистана (Фаиз Ахмад Фаиз) и Сенегала (Дуду Гуйе). На последнем, наименее, пожалуй, задокументированном этапе его истории, когда выход «Лотоса» и его распространение становились все менее регулярными, место главного редактора ненадолго занял заместитель Фаиза, палестинский поэт Муин Бсису, а затем, после его смерти, – Зияд Абдель Фаттах, главный пресс-атташе ООП.

На страницах «Лотоса» тоже нашла отражение установка охватить как можно больше национальных литератур и разных жанров. Из-за ограниченного объема «Лотос», в отличие от «Интернациональной литературы», не мог позволить себе часто публиковать романы, поэтому в основном в журнале выходили рассказы и подборки стихов. Журнал не ограничивался литературой, касаясь и смежных видов искусства. Помимо изредка публикуемых пьес или фольклора, большинство выпусков содержало несколько страниц иллюстраций, картин или других произведений искусства, сопровождаемых подробными объяснениями. В разделе «Исследования», который готовился специально для журнала, рассматривались некоторые региональные вопросы: «Роль перевода в сближении народов Азии и Африки», «Популярный герой арабской драматургии», «Дальнейший путь африканской литературы». Иногда в фокусе внимания оказывался конкретный автор или национальная литература, как, например, в статье «Галиб и прогрессивная литература на урду»^[197]. Завершался каждый выпуск книжными обзорами и хроникой текущих событий афро-азиатской литературы. Такие хроники давали читателям обоих регионов ощущение синхронности и связности целого. Аналогично газете у Бенедикта Андерсона, которая формирует воображаемую нацию, помещая рядом заметки о природном бедствии в провинции Х и о значимом культурном событии в столице, подобные хроники и рецензии конструировали категорию афро-азиатской литературы, объединяя ее географически разрозненные проявления в пространстве одной страницы^[198].

Четвертая, и последняя, структура, посредством которой Ассоциация писателей стран Азии и Африки пыталась утвердить целостность афро-азиатской литературы как единого поля, – премия «Лотос» (1969–1988). Образцом для нее послужила Международная Сталинская премия «За укрепление мира между народами» (1949–1955), вручавшаяся «за выдающиеся заслуги в деле борьбы против поджигателей войны и за укрепление мира» писателям, художникам и ученым. Всемирный совет мира учредил «Лотос» в самый острый момент холодной войны как более политизированную и менее западную альтернативу Нобелевской премии по литературе и Нобелевской премии мира. Поэтому за «Лотосом» закрепилась репутация афро-азиатской Нобелевки во времена, когда реальную Нобелевскую премию получали очень немногие африканские и азиатские писатели. Одновременно «Лотос» способствовал формированию афро-азиатского литературного канона. Об успехе этой премии свидетельствует то, что слава ее лауреатов не была однодневной: палестинский поэт Махмуд Дарвиш и южноафриканский прозаик Алекс Ла Гума (лауреаты 1969 года), ангольский поэт и президент Агоштинью Нету (1970) и сенегальский романист Усман Сембен, алжирец Катеб Ясин и кениец Нгуги Ва Тхионго (оба – лауреаты 1972 года), Чинуа Ачебе и Фаиз Ахмад Фаиз (1975) и сегодня принадлежат к числу наиболее известных афро-азиатских писателей. Некоторые из них, в частности Махмуд Дарвиш и Алекс Ла Гума, получили «Лотос» раньше, чем достигли вершины славы на Западе^[199]. Произведения лауреатов не объединены никакой общей эстетикой: здесь и модернизм египетского романиста старшего поколения Тахи Хусейна, и воинственные антиколониальные стихи мозамбикского поэта и борца за независимость Марселину душ Сантуша, и язвительная сатира Азиза Несина на турецкое государство и общество, и Чингиз Айтматов с его уникальным синтезом социалистического и магического реализма (полный список лауреатов премии «Лотос» см. в Приложении).

Судя по стенограмме дискуссии, где речь шла о первой группе претендентов на премию, четких принципов выработано не было, что оставляло комитету «Лотоса» достаточно свободы^[200]. Премию присуждали не только за конкретные произведения, но и за вклад в работу Ассоциации писателей стран Азии и Африки в целом; желательно было, чтобы хотя бы одну награду (из шести вручавшихся в 1969–1970 годах) получал автор из страны, борющейся за независимость. От этого последнего принципа больше всего выиграла палестинская литература: за первые десять лет существования премии палестинские писатели получили пять «Лотосов», поставив абсолютный рекорд в этом отношении. К 1988 году, когда премию «Лотос» вручали в последний раз, их уже обогнали советские лауреаты. Аналогичным образом литературы Вьетнама и португалоязычных стран Африки (Анголы и Мозамбика), как противостоящие иностранной оккупации, получили по четыре премии, разделив между собой третье место. Премия «Лотос» – лишь один из способов, к которым Ассоциация прибегала, чтобы привлечь международное внимание к антиколониальной борьбе Палестины и других стран. В остальном же комитеты премии старались, чтобы среди лауреатов были представители самых разных регионов. Отсутствие среди первых шести лауреатов франкоязычного африканского писателя стало главным предметом разногласий на первом заседании комитета в 1970 году, когда сенегальский член комитета, Дуду Гуйе, попросил занести его протест в протокол.

Ил. 2.8. Алма-Атинский конгресс 1973 года. В конференц-зале. РГАЛИ

Если широкой географической представленности при выборе лауреатов уделяли много внимания, то гендерный баланс, по-видимому, большой роли не играл: среди пятидесяти девяти обладателей премии оказалось всего две женщины – узбекская поэтесса Зульфия и монгольский прозаик Сономын Удвал. Женщины слабо представлены не только среди лауреатов «Лотоса», но и во всех аспектах работы Ассоциации писателей стран Азии и Африки: распределением наград занималась почти сплошь мужская редколлегия «Лотоса», печатавшего опять же в основном авторов-мужчин.

Нравы брежневской эпохи постепенно все больше накладывали отпечаток на премию. Когда по завершении последней конференции Ассоциации в Тунисе (в декабре 1988 года) в Союзе писателей СССР обсуждались судьба премии, Евгений Сидоров, работник Союза писателей, поддерживавший перестройку, рассказал, что в предшествующие десять лет премия присуждалась в основном по такому принципу: если вы литературный функционер, возглавляющий одну из национальных секций Ассоциации писателей стран Азии и Африки, рано или поздно вы получите «Лотос»^[201].

Ил. 2.9. Юсуф ас-Сибаи вручает премию «Лотос» Усману Сембену на Алма-Атинском конгрессе 1973 года. На заднем плане – первый секретарь Союза писателей Казахстана Ануар Алимжанов. РГАЛИ

Ил. 2.10. Нгуги Ва Тхионго, лауреат премии «Лотос», пожимает руку Анатолию Софронову, заместителю председателя Советского комитета солидарности стран Азии и Африки, редактору ежеквартального журнала «Лотос» и руководителю антисемитской кампании в Союзе писателей в конце сталинской эпохи. РГАЛИ

Ил. 2.11. Слева направо: южноафриканский писатель Алекс Ла Гума, поэты Анатолий Софронов и Расул Гамзатов и киргизский писатель Чингиз Айтматов на Пятом конгрессе афро-азиатских писателей в Алма-Ате. 1 сентября 1973 года. РГАЛИ

Конгрессы, постоянное бюро, литературный журнал и премия «Лотос» – лишь наиболее заметные структуры Ассоциации писателей стран Азии и Африки. За ними стояла целая сеть национальных комитетов, издательств, журналов и переводчиков в разных странах Азии и Африки, которые выполняли куда менее заметную работу: доносили литературу, создаваемую в этих регионах, до читателей своей страны. Лидия Лю назвала этот процесс Великим переводческим движением^[202].

«Прогресс»: издание афро-азиатской литературы в СССР

Пожалуй, ни одно издательство, объединявшее литературы Африки и Азии, не достигло такого размаха, как московский «Прогресс». Основанный еще в межвоенные годы и не рассчитанный именно на афро-азиатских писателей и читателей, «Прогресс» тем не менее стал главным центром перевода, издания и распространения русско-советской литературы на языках этих регионов и главным источником их литератур для советских читателей. В этом плане «Прогресс» воплотил замысел Максима Горького и созданного им издательства «Всемирная литература», которое должно было переводить все зарубежные литературы на русский язык, русскую литературу – на все основные языки мира, и все это – на языки Советского Союза. Как показали Мария Хотимская и Сергей Тюленев, издательство «Всемирная литература», учрежденное в 1919 году под руководством Горького, так и не достигло поставленных целей. Обеспечив петроградских литераторов куском хлеба, который они зарабатывали как переводчики и редакторы, к 1924 году издательство прекратило свое существование из‑за дефицита бумаги, административных сложностей и недостатка средств, а большинство переводов остались неопубликованными^[203]. Уникальность этого проекта не только в присущем Горькому возвышенном понимании литературы, оторванной от рынка и поставленной на службу гуманистическим ценностям – в наиболее радикальных кругах международного литературного сообщества разделяли некоторые его постулаты, – но и в том, что советская власть активно поддерживала его в годы разрушительной Гражданской войны. Преемниками этого проекта Хотимская называет еще два издательства – Ленинградское отделение Госиздата (Ленгиз) и «Академию», унаследовавшую от «Всемирной литературы» часть неопубликованных рукописей, равно как и появившуюся позднее серию «Библиотека всемирной литературы», в которой за 1967–1977 годы вышло двести томов мировой классики с подробными комментариями, от древнеиндийской поэзии до современных романов^[204].

Ил. 2.12. Обложка специального выпуска «Лотоса» на английском языке (сентябрь 1978 года), вышедшего сразу после убийства Юсуфа ас-Сибаи и утраты штаб-квартиры в Египте

«Прогресс», порожденный совершенно другими организационными структурами, постепенно стал подлинным наследником горьковского проекта, переняв если не его возвышенный гуманистический пафос, то, по крайней мере, его масштаб. История «Прогресса» началась в 1931 году, когда в Москве было создано Издательское товарищество иностранных рабочих (ИТИР), специализировавшееся на переводе марксистской политической литературы на иностранные языки^[205]. К тому времени в Москве выходило уже несколько изданий для зарубежной аудитории: польская Tribuna Radzecka, французский Journal de Moscou, английские Moscow News и многоязычный «Коммунистический Интернационал», не говоря уже о его литературном аналоге, «Литературе мировой революции» (Literature of the World Revolution), вскоре переименованной в «Интернациональную литературу». К тому же Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала уже переводил на другие языки и печатал работы Ленина и другую политическую литературу. ИТИР находил переводчиков и редакторов как среди советских граждан, знавших несколько языков, так и среди растущего количества живших в Москве иностранцев, нередко политических беженцев, имевших связи в Коминтерне^[206]. Состав сотрудников ИТИР и в самом деле отражал структуру иностранного сообщества Москвы и многочисленные перемены в нем: от притока испанских беженцев в конце 1930‑х годов до их выхода на пенсию или отъезда в Мексику, на Кубу или Испанию в 1960–1970‑е, от возвращения беженцев из Восточной Европы из Москвы на родину в середине 1940‑х до растущего числа уроженцев Африки, Азии и Латинской Америки, оседавших в Москве в постсталинскую эпоху. С отбором, редактурой и переводом текстов помогали также преподаватели вузов (часто иностранцы): в межвоенный период КУТВ, а после смерти Сталина – Института стран Азии и Африки при МГУ, Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы и ряда институтов Академии наук СССР (востоковедения, Африки, Латинской Америки и т. д.). В 1970–1980‑е годы издательство все чаще прибегало к помощи зарубежных переводчиков со всего мира^[207]. За время своего существования оно установило связи с другими издательствами, такими как International Publishers в Нью-Йорке, Lawrence & Wishart в Лондоне и People’s Publishing House (PPH) в Нью-Дели, которые часто перепечатывали, заказывали и помогали распространять тексты. Кроме того, у ИТИР была сеть специализированных книжных магазинов в нескольких крупных городах мира.