Текст книги "Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ)"

Автор книги: Рика Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Глава 9. Откровения

Вадим

Я перестал быть ректором, профессором, человеком с безупречной репутацией и манерами. Всё, кем я был в эту секунду, – это мужчина, который только что видел, как ударили его женщину.

Три ступени. Я преодолел их одним прыжком, даже не ощутив, как подошвы ботинок коснулись бетона. Впился в ворот куртки этого ублюдка, сгребая ткань в кулак. С силой впечатал его спиной в стену подъезда, даже штукатурка зашелестела, осыпаясь белесой крошкой на его плечи.

Затылок глухо ударился о бетон, зубы клацнули. В маленьких глазках промелькнул первый проблеск осознания. Осознания того, что он совершил ошибку.

Я навис над ним, придавливая к стене всем весом, локтем упираясь в его горло. Произнёс, не оборачиваясь, голос, повинуясь выдержке, был спокоен на фоне шторма, бушующего внутри:

– Лерочка, уведи Мишу.

За спиной только рыдания в ответ. Детский плач, от которого скулы свело ещё сильнее. И едва слышные женские, словно Лера зажимала себе рот, чтобы не напугать сына ещё больше. Потом всхлипы стали тише, послышался шорох одежды, неуверенные шаги, и наконец её голос:

– Вадим Дамирович, вы... Я...

Я слегка повернул к ней голову, не ослабляя хватки. Заставил себя улыбнуться. Мягко, насколько мог, хотя внутри всё выло от злости.

Лера стояла в дверном проёме с Мишей на руках, прижимая его к себе. Мальчик был не маленький для своих пяти лет, а она – совсем птичка, миниатюрная очень, с покрасневшей щекой, на которой уже наливался след от удара.

Позади неё маячила Света, бледная как мел, одной рукой вцепившаяся в дверной косяк, другой прижимающая к губам ладонь.

– Иди, Лера, – спокойно повторил. – Я приду через пару минут. Не пугай сына.

Мишка уткнулся ей в шею, плечики вздрагивали от всхлипов. И это, видимо, пересилило всё остальное. Страх, замешательство, стыд, – все осталось позади для неё. Лера крепче прижала к себе ребёнка, сделала шаг назад, потом ещё один, развернулась и быстро ушла вглубь квартиры. За ней последовала и Света, бормоча что-то успокаивающее.

Я выдохнул через стиснутые зубы. Она в безопасности. И мальчик в безопасности.

Теперь можно заняться этой мразью.

Вернул внимание мужику, который всё это время извивался в моей хватке, пытаясь вырваться. Бесполезно, разумеется. Наивный.

Это я в университете – профессор в строгом костюме, читающий лекции о Византийской империи. А боксом и железкой я занимаюсь с шестнадцати лет, четыре раза в неделю, без перерывов и отпусков, без послаблений. Потому что дисциплина тела – это дисциплина разума. А мне нужно и то, и другое, чтобы оставаться тем, кем я являюсь.

Так что этот сопляк мог дёргаться сколько угодно, с тем же успехом он мог бы пытаться сдвинуть стену, к которой я его прижимал.

Рассматривал я его с отвращением, которое даже не пытался скрывать.

И что Лера в нём нашла?

Белобрысый, с жидкими волосинками, зализанными набок, уже обозначившееся пивное пузо натягивало дешёвую куртку, холестериновые щёки, глазки бегающие, маленькие, как у хорька. Жидкая плюгавая бородёнка, которая не добавляла ему ни мужественности, ни характера. Только усиливала впечатление трусливой посредственности. Руки короткопалые, с обгрызенными ногтями.

И это ничтожество посмело поднять руку на женщину. На женщину в целом и на мою женщину конкретно.

– Ты, – я наклонился ближе, так, чтобы мои слова вошли в его дурную башку без потерь по дороге, – ещё раз подойдёшь к ней. Ещё раз появишься в этом подъезде, и я спущу тебя с лестницы. А потом найму таких адвокатов, что ты мне должен останешься за нанесение оскорблений. Я тебя за насилие над девчонкой и преследование засажу так, что ты будешь только на небо в клеточку любоваться, понял?

Он таращился на меня выпученными глазками, рот приоткрылся, обнажая неровные зубы. Видимо, не привык к тому, что кто-то способен ответить ему тем же языком силы, на котором он разговаривал с беззащитными женщинами и пятилетними мальчиками в инвалидных колясках.

Пытался что-то сказать, но из горла вылетали только хрипы, потому что мой локоть передавливал ему трахею ровно настолько, чтобы было трудно дышать, но не настолько, чтобы он потерял сознание.

Мне нужно было, чтобы он слышал. Услышал. Каждое. Слово.

Снова дёрнулся, попытался оттолкнуть меня, зашипел сквозь зубы:

– Ты чё, сука...

Я встряхнул его, как встряхивают нашкодившую дворнягу. Его зубы со стуком клацнули друг о друга, прикусывая язык. Он взвыл, в уголке рта проступила кровь, глаза его заслезились от боли и бессильной злобы.

– Ты понял меня? – переспросил, обхватывая его шею ладонью, давая почувствовать, что могу сжать в любой момент. Он судорожно сглотнул под моей рукой. – Кивни.

Он мелко закивал, как крыса, загнанная в угол.

Я разжал пальцы, отпуская его, и сразу развернулся, не удостоив даже взглядом напоследок. Этот тип не заслуживал моего внимания, моего времени, даже секунды моих мыслей.

Сделал шаг к двери квартиры, когда в спину мне прилетело. Ядовитое и трусливое дерьмо, как и следовало ожидать от подобного отребья:

– Нравится с чужой сукой спать, а?

Я остановился.

Со вздохом обернулся через плечо. Мужик все ещё стоял у стены, потирая шею. На его перекошенной роже было написано то выражение, которое я наблюдал сотни раз у людей определённого сорта: злоба бессилия, помноженная на тупую спесь, которая заставляет их лаять вслед тому, кто сильнее, когда опасность, как им кажется, миновала. Тупо, очень тупо.

– Что ты сказал? – голос мой почти ласковым. И именно от этого тона мужик, кажется, наконец осознал, что перешёл черту.

Но отступать было поздно. Или он был слишком туп, чтобы это понять.

– Что слышал, – выплюнул он злобно, хотя голос уже дрожал, и бравада лопалась на глазах, как мыльный пузырь. – Это ты тут никаких прав не имеешь, я её муж! Суку делишь! Думаешь, много её ещё трахает на работе, а?!

Поджал губы и расстегнул манжету рубашки, подтягивая рукав вместе с пальто до локтя, обнажая предплечье, перевитое венами. Его глаза метнулись к моему кулаку, который я сжал и поднял на уровень его лица. В этот момент вся его наигранная дерзость рассыпалась в прах.

Он по-бабьи завизжал и закрылся руками, вжимаясь в стену, скрючиваясь.

Но я уже замахнулся.

Кулак врезался в его скулу с глухим отвратительно-приятным звуком, который знаком каждому, кто хоть раз выходил на ринг. Голова мужика мотнулась вбок, колени подогнулись. Он сполз по стене на грязный пол подъезда, скуля и зажимая лицо ладонями, между пальцами уже сочилась кровь изо рта.

– Я тебя предупредил, – равно произнёс, глядя на него сверху вниз.

Развернулся и зашагал к квартире, на ходу одёргивая рукав рубашки, пальто, застёгивая манжету обратно. Костяшки ныли приятной болью. Не впервой.

Дверь квартиры была распахнута, замок выломан, я попытался закрыть её как мог. Деревянная створка с порванной ватной обивкой еле держалась на петлях, но внутренняя цепочка оказалась цела, и я накинул её, понимая, что это скорее символический жест, чем реальная защита. Завтра вызову мастера. Нет, к чёрту.

Скинул пальто, повесив его на свободный крючок в крошечной прихожей, между Лериной курточкой и Мишиным пуховиком с нашивкой в виде красной гоночной машинки. Разулся, оставляя ботинки у порога, и прошёл вглубь квартиры, ориентируясь на приглушённые голоса.

В единственной комнате, которая, судя по раскладному дивану с подушками и пледом, заменяла и спальню, и детскую, и гостиную, горел ночник в виде полумесяца на стене.

Мишка лежал на диване, укрытый одеялом с мультяшными динозаврами, и грустно перебирал маленькие пластмассовые машинки, выстраивая их в ряд на краю подушки. Его щёки ещё были мокрыми от слёз, но плакать он перестал. На его лице застыло выражение какой-то недетской сосредоточенности, словно он пытался забыть то, что произошло.

Лера сидела на краю дивана, подтыкая ему одеяло со всех сторон, создавая кокон безопасности. Её движения были нежными, руки матери, которая делала это тысячу раз и сделает ещё тысячу.

Света стояла чуть поодаль, у комода, и трясущимися руками капала себе что-то в пластиковый стаканчик. Капли срывались мимо, падая на деревянную поверхность, но женщина этого не замечала, её глаза были всё ещё расширены от пережитого.

Вот Лера наклонилась и поцеловала мальчика в лоб, задержав губы на его коже, словно хотела впитать в себя весь его страх и забрать навсегда. Провела ладонью по его вихрам, приглаживая непослушные пряди.

Пятилетний Мишка от маминой ласки даже нахмурился, совсем по-взрослому, так, как хмурятся мальчишки, которые не хотят, чтобы их считали маленькими. Но тут же потянулся к ней обеими руками, обнимая за шею:

– Мамочка, а он больше не придёт?

Лера закрыла глаза. Я увидел, как дрогнули её ресницы, как она задержала дыхание на секунду, прежде чем ответить тёплым голосом, в котором не было ни тени той паники, что терзала её минуту назад:

– Не придёт, родной. Спи, золотце.

Мишка кивнул, успокоенный её голосом, близостью, её руками, которые гладили его по головке. Закрыл глаза, устраивая голову поудобнее на подушке, и через минуту его дыхание стало глубже.

Не заснул, но успокоился.

Я прислонился плечом к дверному косяку, наблюдая за этой сценой. Нечто горячее ворочалось у меня в груди. Что-то мне тут не нравится. Не то, как Лера обнимала сына, не то, как мальчик засыпал, успокоенный её присутствием. Нет. Что-то не так во всей этой истории.

«Он больше не придёт?» – не “почему он кричал”. А именно – «он больше не придёт?», как спрашивают о том, что случалось уже не раз и не два. Как спрашивают о кошмаре, который возвращается регулярно.

Эта падла приходила сюда и раньше.

– Лера, – негромко позвал, чтобы не потревожить мальчика, – можно тебя на минуту?

Она подняла на меня глаза, кивнула и осторожно высвободилась из Мишиных объятий. Света, уже немного пришедшая в себя, опустилась на стул у изголовья дивана, забирая на себя молчаливую вахту.

Я развернулся и прошёл на кухню. Пяток квадратных метров, крошечное окно с замёрзшими узорами на стекле, пожелтевший тюль, два стула и стол, накрытый клеёнкой в клетку, на подоконнике – герань в горшке, единственное живое пятно цвета во всём этом аскетичном пространстве.

Остановился у окна, скрестив руки на груди, и уставился на тёмный двор, где ветер гонял позёмку между припаркованных машин. Мигающий фонарь бросал жёлтый свет на заснеженные скамейки и детскую площадку с покосившейся горкой.

Мыслей было слишком много, и все они неслись одновременно. Информация, которую выблевал этот ублюдок на лестничной клетке, требовала осмысления.

«Она моя жена».

Жена. Не бывшая.

Жена.

Позади послышались неуверенные шаги, словно Лера приближалась ко мне, не зная, укушу ли или позволю подойти.

Она остановилась. Мнётся нерешительно, переступая с ноги на ногу, я слышу по шороху её капроновых носочков по линолеуму. Не решается заговорить первой, не решается подойти ближе, повисла где-то в неопределённости между страхом и надеждой. Мне знакомо это состояние – так студенты стоят перед кабинетом декана, не зная, накажут их или помилуют.

Вздохнул. Тяжело и глубоко, выпуская из себя злость с каждым выдохом, оставляя только то, что было нужно.

Повернулся к Лере.

Она стояла в двух шагах от меня, обхватив себя руками, втянув голову в плечи. Совсем крошечная в моей огромной толстовке, рукава которой закрывали ей ладони полностью, оставляя торчать только кончики пальцев.

Волосы растрёпаны, глаза покрасневшие и опухшие от слёз, на левой щеке уже скоротечно наливающийся синяк, слегка багровый по краям, переходящий в светло-лиловый к центру.

Губа прикушена, подбородок трясется, и вся она выглядела так, словно ждёт удара. Словесного удара. Осуждения и приговора.

Я прислоился поясницей к подоконнику, встал, расставив ноги на ширину плеч, и молча протянул ей ладонь.

Лера посмотрела на мою руку, потом подняла взгляд на моё лицо, снова опустила на руку. Прикусила и без того искусанную губу. Наблюдал, как в её глазах идёт борьба.

Доверие победило.

Её пальчики легли в мою ладонь. Сомкнул пальцы вокруг руки, ощущая, как она вся вздрогнула от этого прикосновения. Мягко потянул её на себя, притягивая ближе, и когда Лера оказалась достаточно близко, обнял за талию, смыкая руки у неё за спиной, замыкая кольцо, в котором она была в безопасности от всего мира.

Ладошки упёрлись мне в грудь, такие небольшие на фоне моих грудных мышц. Она не отстранялась, но и не прижималась. Замерла где-то посередине, глядя на свои пальцы, лежащие на рубашке, словно не верила, что это происходит по-настоящему.

– Лера, – тихо позвал ее, она едва заметно вздрогнула от звука моего голоса, такого близкого, – я кое-что услышал от твоего бывшего и хочу услышать теперь это от тебя.

Она понуро кивнула, не поднимая глаз. Плечи её опустились ещё ниже, словно на них легла очередная непосильная ноша, ещё одна, в бесконечной череде.

Так дело не пойдёт. Подцепил её подбородок пальцами, приподнимая и заставляя посмотреть мне в глаза. Голубые омуты были полны слёз, которым Лера упрямо не давала пролиться, удерживая на ресницах, балансируя на грани.

– Лера, он всё ещё твой муж?

И вот тут в её глазах я увидел то, чего боялся увидеть больше всего. Не гнев и не обиду, не отрицание. Глубокий стыд, тот сорт стыда, который человек несёт годами, как клеймо, который разъедает изнутри и не даёт дышать полной грудью.

Вот тебе и приехали…

Глава 10. Изысканная и желанная

Вадим

Лера попыталась отойти, дёрнувшись назад, опуская голову, чтобы светлые волосы упали на лицо, занавесив его, спрятав от моего взгляда. Так она прячется.

Закрывается волосами, как ребёнок, который натягивает одеяло на голову, веря, что если он не видит монстра – монстр не видит его.

Но я не позволил ей спрятаться.

Прижал к себе крепче, обвивая руками, укладывая ладонь на её затылок и направляя лицом к моей груди. Она упёрлась лбом мне в ключицу, я ощутил горячее влажное дыхание сквозь рубашку и лёгкое подрагивание всего её тела, передающееся мне.

– Лера, давай поговорим, – прошептал ей в макушку, перебирая пальцами пряди на затылке, массируя кожу головы плавными движениями, – я ни в чём тебя не обвиняю. Слышишь? Я просто пытаюсь понять, чем я могу помочь тебе. Мне нужна правда, девочка.

Она затихла в моих руках, перестала вырываться, перестала дрожать. Только дышала часто. Поверхностно, как птичка, которую поймали и держат за крыльев.

Секунды тянулись, превращаясь в вечность. Но я терпеливо ждал, продолжая гладить её по волосам, по спине. Лера подняла на меня глаза, слёзы всё-таки хлынули, срываясь с ресниц, прокладывая мокрые дорожки по щекам. Но голос, когда она заговорила, был почти твердым.

– Это... это правда.

Я спокойно кивнул, не меняясь в лице, хотя внутри всё сжалось. Убрал прядь с её лица, заправляя за ушко, пальцы скользнули по виску. Наклонил голову, рассматривая её, впитывая каждую деталь этого момента. Ее хрупкость и мужество, потому что нужно было невероятное мужество, чтобы сказать мне правду, зная, что я могу развернуться и уйти.

– Как так получилось, девочка? – спросил, продолжая большим пальцем стирать слёзы. – Расскажи мне.

Она обхватила себя руками, втягивая голову в плечи. Такая напуганная всё ещё, и на её щеке пылал след от удара. Так диалог у нас не пойдёт. Поэтому…

Обхватил её попку ладонями и приподнял вверх, усаживая на себя, на свои бёдра. Лера ахнула, хватаясь за мои плечи, глаза распахнулись.

– Вадим, что...

– Тише, – прошептал, прижимая её к себе и разводя бедра, чтобы она обвила меня ножками и не соскользнула. Она очень легкой, совсем невесомая, на чём только душа держится. Это одновременно удивляло и приводило в бешенство. – Просто держись за меня и рассказывай.

Повёл носом по её шее, от ключицы к мочке уха.

– Я... – Лера судорожно вздохнула, сжав пальцы на моих плечах, а потом по одному разжала их, словно заставляла себя отпустить. – Я подала на развод сразу, как только он ушёл. Сразу, Вадим, в тот же месяц, я не тянула, не цеплялась за него, я знала, что...

– Тише, тише, – я поцеловал за ухом, едва касаясь, просто обозначая прикосновение. Её дыхание сбилось. Ощутил, как по её телу прокатилась волна дрожи. – Я слушаю, никуда не уходу. Не торопись.

Лера сглотнула, прикрывая глаза. Мои губы переместились чуть ниже, к изгибу шеи. Провёл по нему кончиком носа. Поцеловал пульсирующую жилку, на мгновение задержав губы, посасывая нежную кожу, отчего Лера ахнула, запрокидывая голову и подставляя шею.

– Я подала на развод и на алименты одновременно, – продолжила она шёпотом. Голос её теперь звучал иначе, рассеяннее, словно мои прикосновения растворяли её страх, как тёплая вода топит лёд. – Думала, это формальность. Он же ушёл сам, бросил нас, я думала... думала, что он просто подпишет бумаги, мировое соглашение, и всё...

– Но он не подписал, – констатировал я, поднимаясь губами обратно вверх, прокладывая дорожку поцелуев к подбородку.

– Нет, – Лера покачала головой, от этого движения наши лица оказались совсем близко. Я чувствовал её прерывистое дыхание на своих губах. – У Андрея... у него оказался однокурсник. Где-то в опеке. Он... – она запнулась, хмурясь. – Он пригрозил мне лишением родительских прав. Сказал, что если я не заберу заявление на развод и алименты, его друг оформит всё так, что Мишу отберут и отдадут в детский дом.

Я замер, не прикасаясь к ней губами, но и не отстраняясь. Эти слова упали в тишину кухни, как камень в стоячую воду, и круги от них расходились в моей голове, захватывая всё новые и новые зоны сознания.

Он угрожал ей детским домом для их совместного ребёнка. Для мальчика, который не ходит.

– Продолжай, – максимально спокойно пробормотал, хотя кровь снова ударила в виски. Обхватил ладонью её подбородок и провёл пальцем по неповреждённой щеке. – Что было дальше, Лерочка?

Она шмыгнула носом, пытаясь выровнять дыхание. Переместила руки с плеч мне на шею, пальцы легли на загривок, касаясь волос. Это невинное прикосновение отозвалось в моём теле так, словно она провела раскалёнными углями по хребту. Я сглотнул, концентрируясь.

– Я испугалась, – прошептала Лера, опуская взгляд. – Испугалась и забрала заявление. Всё забрала, и на развод, и на алименты. Просто... просто не могла рисковать Мишей. Понимаете? Если бы его забрали...

– Понимаю, – перебил. – Ты сделала то, что должна была сделать мать. Никто тебя не осудит за это.

Я выдохнул и повёл губами ниже, по переносице, к кончику носа, целуя его. Лера неожиданно издала звук, который был одновременно всхлипом и смешком. Я поцеловал её в уголок рта. Не в сами губы, пока нет.

Рядом, на границе, где заканчивались губы и начиналась щека. И она подалась вперёд, бессознательно потянулась ко мне, как цветок тянется к свету.

– Но... – она продолжала. Каждое слово давалось ей с трудом, – но я не понимаю, что изменилось. Андрею никогда не нужен был Миша. Никогда, Вадим. Он ушёл от нас и за три с половиной года ни разу не позвонил, не пришёл, не спросил, как его сын. Ни рубля не прислал на его лечение, ни разу...

Я нахмурился. Мгновенно зацепился за это несоответствие. Мужчина, который бросил больного ребёнка и три года не интересовался его существованием, внезапно является ломать двери и требовать сына обратно?

Нет. Не складывается. Людей подобного сорта не осеняет запоздалая отцовская любовь. Здесь что-то другое. Что-то, чего Лера, возможно, не видит или не понимает.

– И ещё… – вдруг выдохнула Лера, словно вспомнив. От этого слова её лицо исказилось в гримасе. Что-то, похожее на безнадёжную и многолетнюю усталость от борьбы с обстоятельствами, которые были сильнее неё. – У Андрея очень строгая мать. Галина Сергеевна. Для неё хуже внука-инвалида только клеймо развода в семье. Она... она из тех, кто считает, что семья – это фасад, понимаете? Неважно, что происходит за закрытыми дверями, главное – чтобы всё выглядело благопристойно. Чтобы соседи, коллеги, знакомые не узнали. Она давила на Андрея, я уверена, давила, чтобы он не давал мне развод. Поэтому...

– Поэтому ты до сих пор его жена, – завершил за неё, и Лера кивнула, трусливо пряча лицо у меня на груди.

Я прижал её крепче, позволяя себе опустить подбородок ей на макушку и закрыть глаза. Думал. Пытался понять, что именно стоит за внезапным появлением этого ничтожества.

Строгая мать, для которой развод – позор. Муж, который три года не интересовался ребёнком, а теперь ломает двери.

Нет. Дело не в ребёнке. Такой слизняк не мог воспылать чувствами к дитя, которого считал обузой.

Здесь что-то другое, какой-то мотив, который я пока не вижу. От этой слепоты зудело внутри, как от незаконченного уравнения, в котором не хватает переменной. Но разбираться в этом сейчас, здесь, на этой кухне, прижимая к себе измученную девчонку – не время.

Нужно добраться до фактов, до документов, до людей, которые могут рассказать больше, чем перепуганная Лера. Я найду эту переменную. Обязательно найду. Потому что когда я чего-то не понимаю – я не успокаиваюсь, пока не пойму.

– Когда он появился снова? – спросил, возвращая губы к её лицу, на границе волос. – Когда он стал терроризировать тебя. Что он хочет?

Лера подняла голову, в её глазах было лишь горькое недоумение.

– Он хочет, чтобы я подписала соглашение на раздельную опеку, – произнесла она так, словно сама не верила в то, что говорит. – И что я не против, чтобы Миша жил с ним. Уже пол года Андрей приходит, требует, орёт, однажды сломал замок, так же, как сегодня. Я меняю замки, он приходит снова. Полиция разводит руками, он мой муж, у него есть право видеть ребёнка.

Она всплеснула руками, чуть не ударив меня в подбородок. Уклонился, перехватывая ее удобнее. В этом жесте было столько моральной усталости, что мне захотелось вернуться на лестничную площадку и добавить этому мерзавцу ещё.

– Но это бред же! – выкрикнула Лера шёпотом, помня о спящем за стеной Мише. – Ему никогда не нужен был сын! Никогда! А теперь вдруг... Зачем ему мой Миша?

Вопросы, которые роились в моей голове, были теми же, что задавала она. Что изменилось? Зачем ему мальчик, которого он считал обузой? Зачем мужчине, который сбежал от ответственности, внезапно понадобилась совместная опека?

Я не знал ответов. Пока не знал. Но я знал людей, которые могли их найти.

Обхватил Леру за бёдра уже обеими руками, приподнял и усадил на подоконник позади, рядом с геранью в горшке. Встал между её колен, положил руки ей на талию, и она не отстранилась. Наоборот, её колени чуть раздвинулись, впуская меня ближе, этот жест обжёг меня сильнее любого прикосновения.

Коснулся пальцами её щеки – той, что с синяком. Едва очерчивая контур, не нажимая. Лера поморщилась, но не отстранилась, только смотрела на меня этими своими глазами, в которых плескалось столько эмоций, что я мог бы утонуть в них и не пожалеть об этом ни на миг.

– Как часто такое случалось? – продолжил поглаживать её щёку, стараясь не причинять боли. – Вот это, – провёл пальцем по краю синяка. – Он бил тебя раньше?

Лера отвела взгляд.

– Только... только когда мы жили вместе, – прошептала, теребя свитер. Нервный жест, который выдавал больше, чем слова. – Не часто. Иногда... когда он выпивал или когда его мать звонила. Тогда ему нужно было на ком-то сорваться, а я... я была единственной, кто был рядом.

Она сглотнула.

– С момента расставания – ни разу. Он не возвращался, не приходил, вообще пропал. Я думала... надеялась, что так и будет всегда. Но полгода назад он появился. Сначала просто звонил, требовал подписать бумаги. Я отказывала, вешала трубку. Потом начал приходить. Сначала просто стучал, потом кричал. А потом...

– Потом стал ломать двери, – я завершил за неё, и Лера кивнула.

– Миша каждый раз пугается, – прошептала она. – Плачет, прячется. Спрашивает, придёт ли папа снова... – Она опустила глаза, разглядывая то, как её ладони лежат на моей груди. Отчаяние прорвалось в ее словах: – Ненавижу... ненавижу, что мой сын должен испытывать страх, а я… ничего не могу с этим сделать.

Я молча притянул её к себе так, чтобы лицо Леры оказалось у меня на плече. Хотел подарить ей уверенность, что она никогда, что больше не надо бояться. Потому что я умел ценить подарки жизни. А Лера стала таким подарком для меня вместе с сыном.

Думал. Минуту, другую, третью. Перебирал в уме контакты, возможности. Мой давний приятель, Олег Маркович, один из лучших семейных юристов в городе, специализировался на подобных делах.

Знакомый в полиции, тот, которому я собирался переслать данные о видео из клуба.

Адвокатская контора, с которой сотрудничал университет по корпоративным вопросам.

Всё это я приведу в движение завтра. Но сегодня… Сегодня нужно решить главное.

Отстранился, привлекая внимание девочки.

– Разберёмся, Лера, – успокоил её. – Со всем разберёмся. С разводом, с опекой, с этим Андреем и его мамашей, и с его дружком в органах.

Видел, как формируется в ее головке возражения. «Не надо», «я сама», «не хочу обременять». Все эти слова, которые она повторяла, как заученную мантру, потому что привыкла нести всё на своих плечах.

Потому что никто и никогда не предлагал ей разделить груз.

Но я не дал ей заговорить. Положил указательный палец ей на губы, прижимая. Лера замерла, глядя на меня расширенными глазами.

– А пока, – продолжил, убирая палец и заменяя его большим, который скользнул по нижней губе, оттягивая её вниз, обнажая влажный розовый изгиб, – собирай вещи.

Она моргнула, не понимая.

– Зачем? – прошептала, её дыхание коснулось моего пальца.

Вместо ответа наклонился и накрыл её губы своими. Слова были бы слишком блеклыми для того, что я чувствовал к ней.

Поцеловал как тогда, в квартире, на кухне, когда учил её настоящему поцелую. Рука легла Лере на затылок, пальцы зарылись в волосы, направляя. Губы двигались по её губам, изучая заново их мягкость.

Прикусил нижнюю, втянул в рот, лаская языком. Лера издала беспомощный стон, от которого кровь бросилась в пах и мысли улетели в драбада.

Это было так нежно, как я не целовал, наверное, никогда и никого, потому что прежде мне не приходилось целовать женщину, для которой нежность была иностранным языком.

– Открой рот, – прошептал ей в губы. – Доверься мне, девочка.

Она послушалась, и когда я углубил поцелуй, скользнув языком между её пухлыми губами, она вцепилась в мои волосы, сжимая пряди. Этот жест, такой неосознанно страстный, едва не лишил меня рассудка.

Лера вновь застонала, отчего мой член полностью встал в брюках. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не перейти черту здесь.

Но я не мальчишка. Я мужчина, который умеет ждать. Который знает, что лучший секс начинается не с члена, а с головы. И что нет ничего эротичнее, чем наблюдать, как женщина впервые осознаёт собственное желание к тебе.

Я углубил поцелуй, переплетая наши языки, задавая ритм. Тягучий, как виолончельное соло в адажио Баха. Одной рукой придерживал её затылок, направляя, пока малышка не ответила мне.

Столь же неумело, как и в первый раз. Но уже чуть смелее. Губы двинулись навстречу моим, пытаясь поймать ритм.

Прижался к ней. Руками обнял её за талию, притягивая к краю подоконника. К себе.

Лера обвила ногами мои бёдра, скрестив лодыжки за моей спиной. Поцелуй стал глубже и жёстче, мой язык переплёлся с её, втягивая и влажно посасывая.

Как же она отзывчива. Лера горела в моих руках, не зная об этом, не осознавая, насколько она прекрасна в своём неумелом желании.

Я оторвался от её губ, задыхаясь, опираясь лбом о её лоб. Наши носы соприкасались, дыхание смешивалось. Лера смотрела на меня затуманенным взглядом, губы распухшие от поцелуя.

В её расширенных зрачках я видел собственное отражение. Мужчина с сединой на висках, с линиями у глаз, мужчина, которому не стоило бы стоять здесь, держа в ладонях лицо женщины почти вдвое моложе.

Но «не стоило бы» – категория для тех, кто привык подчиняться чужим правилам. Я всегда писал свои.

– Вы переезжаете ко мне, – заправил прядь ей за ухо. – Ты и Миша, вы переезжаете ко мне сегодня.

Лера открыла в удивлении рот и прошептала:

– Вадим, я не могу... ты... вы… мы не можем просто...

На мгновение прижался губами к ее губам, заставляя замолчать. Когда отстранился, тихо рассмеялся. Лера успела зажмуриться, ожидая более глубоко поцелуя.

– Открой глаза, милая.

Ресницы дрогнули, но она послушалась. И… Небо. Чистое зимнее небо, затянутое дымкой, – вот что я увидел в них вместо радужки.

– Не сопротивляйся, Лера, – поднял ее ладонь и поцеловал запястье. – Здесь сломана дверь, замок выломан ломом. Этот тип знает, где ты живёшь, и вернётся, как только решит, что ему снова нужен сын.

Лерино лицо побледнело, словно я озвучил то, о чём она старалась не думать, прячась за ежедневными хлопотами и рутиной выживания.

– Но... но это же ваша квартира, Вадим, – она покачала головой, глаза заблестели снова. – Вы и так столько для меня... для нас... Я же не могу ввалиться к вам с ребёнком, с коляской, со всем этим...

– Лера, – перебил, обхватывая её лицо ладонями и фиксируя на себе её взгляд, – у меня трёхкомнатная квартира, в которой я живу один. Гостевая комната с отдельной ванной стоит пустая уже третий год, потому что Лилит с семьёй живёт на другом конце города и ночует у меня от силы раз в полгода. Места хватит. Для тебя, для Миши, для его коляски, для его машинок и для любого количества плюшевых игрушек, которые он захочет взять с собой.

Пауза. В её глазах шла борьба. Гордость и здравый смысл, страх и надежда, привычка полагаться только на себя и невыносимая усталость от этого одиночества.

– Это временно, – добавил мягче, проводя пальцем по её скуле. – Пока мы не разберёмся с твоим мужем и не обеспечим тебе безопасность. Потом решим, как быть дальше. Ты решишь. Договорились?

Лера долго смотрела на меня, так долго, что я начал считать удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Недоверчивый лисенок.

На пятом ударе её плечи опустились, из неё словно выпустили воздух. Вся напряжённость последних часов, дней, месяцев, лет обрушилась, и Лера просто кивнула.

Измученный кивок. Но для меня он значил больше, чем любое “да” в моей жизни до этого.

– Тогда иди, девочка, – я отступил на полшага, помогая ей спуститься с подоконника и ставя на ноги. – Собирай самое необходимое, документы, лекарства Миши, пару игрушек, одежду на пару дней. Остальное заберём потом. У меня есть знакомый мастер, он завтра приедет, сменит замок на бронированный, поставит камеру на площадку.

Лера кивала, слушала, впитывала. Её рука всё ещё лежала в моей, поэтому я сжал её пальцы, прежде чем отпустить.

– Иди, – подтолкнул. – Я пока позвоню кое-кому.

Лера развернулась и вышла из кухни, на пороге обернулась, посмотрев на меня через плечо. В её взгляде было то, чего я не видел раньше в ней. Ни в клубе, ни в машине, ни в моей квартире, когда она танцевала для меня или таяла от моих поцелуев.