Текст книги "Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ)"

Автор книги: Рика Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Глава 31. Прогорклая полынь

Вадим

Лера замерла, и её пальцы в моей руке похолодели. Она бросила на меня быстрый взгляд, полный застарелой боли.

Боли истории, которую она никогда никому не рассказывала, кроме врачей.

Я точно знал, что даже Лилит не в курсе ситуации.

Профессор ждал, сложив руки на стопке документов, его спокойствие странным образом давило на Леру. Она опустила голову, отчего светлые пряди упали на лицо, занавешивая его от посторонних глаз, словно ей непременно нужно было отгородиться, чтобы произнести вслух то, о чём она, уверен, до сих пор проживала во снах.

– Это произошло, когда... – она запнулась, кусая губу. – Мише был год и два месяца. Я тогда жила с мужем, Андреем, и он начал давить на меня. Говорил, что я не приношу пользы, что сижу дома и трачу его деньги, что я... никчёмная. Он требовал, чтобы я нашла работу, и я... я решила устроиться продавщицей в круглосуточный магазин. Моя подруга Ира работала там и сказала, что есть место в ночную смену. Я прошла собеседование, и меня взяли, но попросили выйти сразу.

Она судорожно вздохнула. Я видел, каких усилий ей стоит продолжать.

– У нас в квартире тогда шёл ремонт, Андрей сам его затеял и сам же бросил на середине. В коридоре стояла стремянка, она... Она была старая и расшатанная. Я сто раз просила его убрать её, но он только отмахивался. В ту ночь... в ту ночь я ушла на работу и оставила Мишу с ним. Это была моя первая смена. Я позвонила в два часа ночи, чтобы проверить, всё ли в порядке, но... он не ответил. Я подумала, что он спит, и... – Лера вся сжалась. Я положил ладонь ей на колено, и она тут же схватилась за неё ледяными руками. – Я не... Я не подумала ни о чем плохом. Я... Я продолжила работать! Я не подумала ни о чём плохом, я... я продолжила РАБОТАТЬ! – последние слова она почти выкрикнула. Потом помолчала, цепляясь за меня и тяжело дыша, и продолжила тише: – Но... Когда я вернулась утром... В коридоре валялась опрокинутая стремянка. Андрей спал в комнате, пьяный, а Миша... Миша лежал под стремянкой. Он плакал, но уже почти без звука, обессиленный, просто открывал ротик. Лестница... Она была старая и очень тяжелая, не легкие, как делают сейчас... Она упала на него. Она упала на моего мальчика, и он оказался в ловушке, один и беспощный, а его отец... Андрей не услышал его. Не услышал, как Миша плакал!

Лера смотрела прямо перед собой, слёзы текли по её щекам, но она монотонно продолжала, словно исповедуясь.

Сколько же боли вынесла эта женщина? Сколько боли прошел маленький Миша?

– Врачи потом сказали, что если бы ему оказали помощь сразу... – Дела всхлипнула, мотая головой, – если бы Андрей проснулся и вызвал скорую, а не продолжал спать... возможно, последствия были бы не такими тяжёлыми. Но он спал. Он спал, пока наш сын лежал под этой чёртовой стремянкой и не мог пошевелиться. А когда я пришла... было уже поздно. И если бы я вернулась, когда не дозвонилась, быть может...

Я закрыл глаза. Лера винит себя, не эту скотину, а себя...

Я сжал её ладошку, стремясь отогреть пальчики, испытывая внутри сразу весь спектр гнева и злости, какой не испытывал никогда в жизни. Расшатанная стремянка в коридоре, которую ублюдок не удосужился убрать положила начало беде в этой маленькой семье. Каждое слово Леры рикошетом пробивало мою выдержку.

Я думал о том, как Лера, совсем девчонка, ещё не видевшая жизни бывшая студентка... Как она пришла домой и обнаружила своего ребёнка парализованным.

Как она вызывала скорую, пока её муж без пробудки пьяно спал. Как сидела в больничном коридоре, пока врачи боролись за жизнь Миши, а рядом не было никого – ни матери, ни отца, ни подруги, ни... мужа, который должен был бы рвать на себе волосы от вины, но вместо этого видел десятый сон.

Как Лера потом таскала сына на руках, потому что коляски не было и денег на неё не было, а пособие по инвалидности – жалкие копейки.

Как она устроилась пешим курьером и ходила по восемь часов с ребёнком на руках, потому что оставить его было не с кем.

Как в итоге, достигнув отчаяния, пришла в стриптиз-клуб и впервые сняла перед незнакомыми мужиками одежду, потому что врач сказал: «Реабилитация возможна, но она стоит денег».

И как она платила деньги шарлатану Романову, который три года кормил её пустыми обещаниями.

Слёзы текли по бледным щекам Леры, но она их не вытирала, её взгляд был обращен куда-то внутрь себя, туда, где всё ещё лежал годовалый малыш под грудой металла.

Это была история о том, как один мужчина предал и уничтожил жизнь этой женщины и этого ребёнка. Нет... Мужчина, который не способен защитить свою семью, не имеет права называться мужчиной. Меня так воспитали, с этим я прожил, и это не изменится никогда.

Я положу жизнь на то, чтобы эта женщина больше никогда не знала ни страха, ни унижения. Стану для неё стеной, за которой можно укрыться от любой беды. Я подниму её сына – нашего сына – на ноги. И если для этого придётся перевернуть небо и землю, я переверну и небо, и землю.

– После этого, – продолжила моя девочка, справляясь с голосом, – была экстренная операция в областной больнице. Хирург сделал всё, что мог, но сказал, что нужна долгая реабилитация и наблюдение у специалиста. Он дал визитку Романова. А я... я... Я не знала, куда ещё идти. Не знала и...

Герасимов выслушал её до конца, не перебивая, и только когда Лера замолчала, кивнул и поправил очки. Он не выказывал ей осуждения, но и не показывал ей жалости.

Наверное, так было лучше, позже я сам успокою ее, я буду сцеловывать ее слезы, пока она не осознает, что во всем произошедшем нет ее вины.

А пока нам нужно только мнение профессионала.

– Валерия, я благодарен вам за эту откровенность, – доктор еще раз опустил взгляд в бумаги и снова поднял его на нас. – Теперь я понимаю полную картину. Позвольте мне озвучить то, что я вижу на сегодняшний день. Диагноз, поставленный вашему сыну четыре года назад, а именно нижняя параплегия вялого типа вследствие травматического повреждения спинного мозга на уровне L1-L2, – полностью подтверждается сегодняшними исследованиями. Хорошая новость заключается в том, что у Миши сохранена чувствительность на уровне травмы, он контролирует опорожнение, и поверьте мне, это очень, очень много. Это означает, что нервные корешки не были полностью разрушены и потенциал для работы сохраняется. Плохая же новость...

Профессор замолк, на мгновение встречаясь со мной взглядом. Я сжал зубы, предчувствуя беду.

– Плохая новость заключается в том, что то заключение, которое давал ваш предыдущий врач, о возможности полного восстановления ходьбы через операцию, оно не соответствует реальности. С вашим типом травмы восстановление до самостоятельной ходьбы было бы вероятно только... в случае проведения сложной нейрохирургической реконструкции в первые несколько дней, максимум – недель после инцидента. Сейчас, спустя четыре с половиной года...

Он замолчал, вздохнув, а Лера подалась вперёд, лода трясущиеся ладошки на стол.

– Что «сейчас»? – едва слышно произнесла она.

Доктор посмотрел на нее и четко произнес:

– Ныне восстановление до самостоятельной ходьбы не произойдёт. Миша... Миша никогда не сможет ходить.

Лера отшатнулась, вставая со стула. Я отчетливо видел, как гаснет свет в её глазах, словно кто-то задувает свечу, оставляя только темноту.

– Лера... – я попытался взять ее за ладошку, но она отдернула руку, словно обжегшись.

– Я... я... – она пошатнулась, не встречаясь со мной взглядом. – Мне... мне надо...

Лера замолкла, тяжело дыша, развернулась и вышла из кабинета, механически переставляя ноги, задевая плечом дверной косяк, натыкаясь на стул у стены. Дверь закрылась со щелчком, и мы остались вдвоём с профессором.

Я смотрел ей вслед, встал, но... обернулся и посмотрел на Герасимова.

– Есть ли варианты? Любые. Что можно сделать? Я хочу услышать всё – даже то, что кажется незначительным и нереальным. Деньги… не проблема.

Профессор посмотрел на меня поверх очков, понимание в его глазах было прогорклой полынью. Он видел перед собой мужчину, который только что смотрел, как сердце его женщины разрывается на части, и который не собирался сдаваться, но смотрел при этом так...

– Варианты есть всегда, – произнёс он, складывая руки на столе. – Я... не обещаю чуда. Но я обещаю сделать всё, что в моих силах и в силах современной медицины.

Он сделал паузу, поджал губы и добавил:

– Однако... ни один из этих вариантов не даст этой матери того, чего она хочет больше всего на свете: увидеть, как её сын встаёт и делает свои первые шаги. Вы должны быть готовы к тому, что ей понадобится время, чтобы принять эту... правду.

Я кивнул, принимая эти тяжелые как свинец, но честные слова, в отличие от лжи, которую продавал Романов.

– Благодарю вас, профессор. Мы вернёмся к вам через пару минут для обсуждения.

– Идите, – понимающе и скупо улыбнулся. – Я распоряжусь, чтобы Миша оставался в игровой ещё какое-то время. Найдите Валерию. И помните: правда – для вас это вовсе не конец. Просто это... начало другого пути.

Я вышел в коридор.

Есть такой неписаный закон: если очень сильно страдать, если быть хорошей матерью, если платить по счетам и верить до последнего – мир обязан выдать тебе чудо.

Это как сделка, которую никто не подписывал, но в которую все верят.

Моя девочка вложила в эту сделку четыре года жизни, свою молодость, каждую слезинку и свою чистоту и невинность, не физическую, но душевную, – она всё поставила на кон.

И теперь кассир в лице жизни говорит ей: «Извините, расчет не прошел».

И всё, никаких чудес нет. Дальше есть только то, что мы сделаем своими руками.

Герасимов сказал: «Это не конец, это начало другого пути». Легко говорить это, когда ты сидишь по ту сторону стола.

Но когда ты – мужчина, который должен найти свою женщину с погасшими глазами и подарить ей то, ради чего ей стоит жить дальше... слова перестают работать.

Я остановился, оглядываясь по сторонам. Леры нигде не было. Я прошёл мимо процедурных кабинетов, мимо регистратуры, заглянул в холл, кафетерий, – пусто. Сердце глухо ударяло где-то в горле, пока я методично прочёсывал этаж за этажом, и наконец, в боковом коридоре, который вёл к детской игровой зоне, я нашёл... её.

Лера сидела на полу в углу, забившись в пространство между стеной и большим фикусом в кадке, и обеими ладонями зажимала себе рот.

Её плечи тряслись, но из-под ладоней не вырывалось ни звука, только страшные в своем безмолвии рыдания, от которых всё её тело сотрясалось мелкой дрожью. Она пыталась сдержать крик, потому что не хотела, чтобы кто-то увидел её сломленной, моя нежная девочка, которая привыкла нести на себе всё.

Я быстро преодолел оставшееся расстояние и опустился перед ней на корточки.

– Лера...

Она вздрогнула, поднимая на меня покрасневшие глаза. У меня сжало грудную клетку до глухих ударов опостылевшего сердца.

– Это я виновата, – прошептала Лера, слова рвались с её искусанных губ вместе с судорожными всхлипами. – Я должна была лучше стараться... я должна была найти другого врача... всё, что получил Миша тогда – это экстренная хирургия... и я думала, что этого хватит...

– Тш-ш-ш, – я обхватил её мокрые щеки ладонями. – Ну-ну, моя девочка. Ты сделала всё, что могла. Ты была одна с младенцем на руках, без денег, без помощи, с мужем, который тебя бросил и предал. Ты выживала каждый день. Ты отдала сыну всю себя – всю, без остатка. И то, что ты сейчас здесь – уже подвиг. Ты ни в чём не виновата. Слышишь меня, моя хорошая? Ни в чём, девочка.

Она мотала головой, слёзы текли по щекам, орошая мои пальцы. Но я не отпускал её лица, не давая отвернуться и спрятаться, хотя она все больше скукоживалась, словно котенок желая забиться в нору.

– Я должна была... я должна была...

Я сжал зубы, склонился и прижался лбом к ее лбу:

– Ты пошла к тому, кого тебе рекомендовали, рекомендовал врач, – жестко перебил её. – Ты не нейрохирург, Лера. Ты не могла знать, что Романов – шарлатан. Ты сделала единственное, что могла: доверилась специалисту, а он тебя обманул. Это не твоя вина. Это его вина, мы накажем его. И это вина того, кто даже не проснулся, когда его сын умирал под стремянкой. Ты – не виновата ни в чем.

Она замолчала, всё ещё всхлипывая, но уже не пытаясь возражать. Я вытер пальцами её слёзы и поцеловал в лоб.

– А теперь, – я приобнял её за талию, помогая встать, но продолжая придерживать, – встань, девочка. Я хочу тебе кое-что показать.

Она пошатывалась, ноги не держали её, и я подхватил её на руки и понёс по коридору к детской игровой. Лера не сопротивлялась, только уткнулась лицом мне в плечо и дышала часто и прерывисто, а её слёзы пропитывали ткань моей рубашки.

Игровая зона была отделена от коридора панорамным окном, большим, от пола до потолка. Я опустил Леру на пол прямо перед этим окном и развернул лицом к стеклу. Она замерла и протянула руку, прижимая ладонь к прозрачной поверхности.

Я видел то же, что видела она.

Миша сидел в своём кресле-коляске, а рядом с ним расположилась девочка лет шести с яркими косичками с протезом на одной ноге. Они играли в настольную игру, что-то с фишками и карточками, и Миша только что выиграл раунд.

Он смеялся, запрокинув голову, его щёки раскраснелись, а руки взлетели в победном жесте. Девочка тоже смеялась, ничуть не обиженная проигрышем, и потянулась к нему, чтобы дать «пять».

Мальчик, который прошёл через ад, через боль, страх, безразличие и предательство родного отца, сейчас улыбался и был счастлив просто потому, что выиграл в настольную игру у новой подружки.

– Посмотри на него, жаным, – я стоял за спиной Леры, положив ладони ей на плечи, прижимаясь щекой к её щеке. – Посмотри, Лера. У тебя замечательный мальчик. Наш мальчик. Он смеётся, он улыбается, он не сдаётся ни на минуту. Он увлекается роботами и космосом, обожает динозавров и хочет стать астронавтом, когда вырастет. Он восклицает каждый раз, когда я вхожу в комнату: «папа Вадим!». И он счастлив, что ты – его мама, он любит тебя безусловной любовью. Ты подарила ему это счастье и эту силу улыбаться, ты вырастила его таким светлым. Никто другой. Только ты.

Лера всхлипнула, ее ладошка на стекле сжалась в кулак, но она не отводила взгляда от сына.

А я опустился перед ней на колени и взял её ладонь в свою. Мне нужно было, чтобы она услышала каждое моё слово и чтобы каждое моё слово стало нашей новой правдой.

– Я не могу пообещать тебе, что Миша встанет и пойдёт, – я смотрел на неё снизу вверх, переместив ладони на бедра. – Я не Бог, чтобы творить чудеса. Но я клянусь тебе, что я сделаю всё, что возможно из того, что ему доступно. Лучшие врачи – будут. Лучшая реабилитация – будет. Любое оборудование, любые методики, любые клинические испытания, которые дают хотя бы один процент надежды – всё будет. И я обещаю, что этот мальчик вырастет, зная, что у него есть отец, который никогда его не бросит, и мать, которая отдала за него душу. И он будет счастлив, Лера! Не потому, что он когда-нибудь пойдёт, хотя я буду верить в это до последнего, а потому, что его любят.

Я уткнулся лбом в ее живот, прижимая свою женщину к себе.

– Мин сине яратам, жаным, – прошептал я и повторил на русском: – Я люблю тебя, душа моя. И я клянусь тебе нашим сыном, который играет сейчас за этим стеклом: я никогда не оставлю вас. Никогда. Что бы ни случилось.

Она смотрела на меня полными слез глазами, в которых, я возблагодарил небеса, зажегся слабый огонёк нового свет, что я так долго искал.

Вера. Вера в то, что вместе мы справимся. Что даже самая тёмная правда не способная разрушить нас.

– Я люблю тебя, – прошептала Лера. – Люблю...

Бессилие – вот как называется это чувство.

Оно тупой иглой проросло где-то под сердцем. Я – мужчина, меня растили так, что я могу решить любую проблему: достать деньги, договориться с людьми, пробить стены, сделать всё, ради семьи.

Я думал, что любовь – это суперсила, которой можно оплатить любое чудо. Но Лера только что обрела слабый огонек света в пепле своего взгляда, и, смотря на неё, я впервые в жизни понял: я не всесилен.

Я не могу отменить ту секунду четыре года назад, когда всё пошло не так. Я могу только любить мою женщину и моего сына на руинах этого диагноза.

Наверное... стать мужчиной – это принять свою беспомощность и всё равно оставаться опорой для своей семьи.

Я выдохнул, понимая взгляд на любимую, и мы стояли так еще долго.

Перед окном, за которым был наш сын.

Там, за стеклом, смеялось наше «зачем» – маленький мальчик, ради которого мы пройдем этот новый путь, не сворачивая, не сдаваясь, не теряя друг друга.

Мы, двое людей, связанных невидимой красной нитью, которая вела нас сюда через ложь, надежду, отчаяние и правду – чтобы в итоге привести к единственно верному пункту назначения: друг к другу.

Глава 32. Счет за жизнь

Лера

Коридор, ведущий обратно к кабинету Герасимова, казался бесконечным.

Я шла, вцепившись в ладонь Вадима. Мы миновали процедурные, регистратуру.

Профессор ждал нас, стоя у стола и перебирая какие-то распечатки. При нашем появлении он поднял голову и без лишних церемоний указал на стулья, которые мы покинули, казалось, вечность назад. Я опустилась на сиденье, и Вадим занял место рядом, не выпуская моей руки.

Миша никогда не сможет ходить.

Предложение из шести слов весило столько, что казалось, должно было перевернуть что-нибудь в пространстве – опрокинуть стаканы, сдвинуть стулья.

Но ничего не перевернулось. Только я вошла обратно в этот кабинет другим человеком.

Правда – странная вещь.

Пока ее нет, можно верить во что угодно. Пока Романов говорил мне три года про динамику и восстановление, в голове жила картинка: вот Миша, ему десять, он идёт по двору, неровно, может быть, с тростью, но идёт.

Картинка была нечёткой, как фото из плохой камеры, но она была, и я каждый вечер немного подкармливала её надеждой и молитвами.

Теперь её не было. Вместо неё – пустое место, которое ещё не знало, чем заполниться.

– Валерия, – Герасимов придвинул ко мне стаканчик с несколькими каплями на дне. – Это растительное успокоительное, если хотите.

Я покачала головой и подняла взгляд.

– Тогда перейдём к тому, что мы можем сделать, – произнёс он и пододвинул ко мне другой пластиковый стаканчик с обычной водой.

Я благодарно кивнула, принимая его, но не делая ни глотка.

– Я подготовил предварительный план реабилитации, – профессор раскрыл перед нами тонкую папку с логотипом клиники, но я слышала его словно сквозь толщу воды.

Он перечислял исследования и программы, фамилии одна известнее другой. И с каждой новой фамилией моё сердце ухало в желудок, потому что я понимала: такие люди не работают бесплатно и даже умеренно, такие вещи не покрываются страховкой, и всё это стоит денег, которых у меня никогда не было и, как я думала, не будет.

– Стоимость консилиума, – Герасимов перевернул страницу и провёл пальцем по строке, – плюс наш первый этап Диффузионно-тензорная томография, ещё около двадцати пяти. Это первый этап, Валерия. Дальше, в зависимости от результатов, мы будем формировать программу, которая может включать механотерапию, функциональную электростимуляцию, возможно, нейрохирургическую коррекцию...

Цифры повисли в воздухе, как приговор, и перед глазами поплыли недавние картинки: я, стоящая за кассой круглосуточного магазина; я, с тяжёлой сумкой через плечо, разносящая заказы по обледенелым улицам; я, на сцене клуба, сжимающая шест и считающая купюры, которые нужно отдать за следующий сеанс ЛФК.

Все эти годы я собирала по крупицам, экономила на себе, штопала колготки и покупала самые дешёвые продукты, чтобы оплатить жалкие крохи реабилитации, а теперь передо мной суммы, от которых хотелось истерично рассмеяться.

Потому что профессор назвал стоимость консилиума.

Я услышала эту цифру и ощутила что-то похожее на то, как если бы из-под ног внезапно убрали ступеньку. Не больно, просто пустота там, где только что была опора.

– Подождите, – вырвалось у меня. – Повторите, пожалуйста. Это сколько?

Герасимов повторил.

Четыреста двадцать тысяч... Только консилиум...

– Нет, нет... Нет, Вадим, – я схватила невозмутимого Вадима за руку и развернулась к нему. – Нет, подожди! Вадим, есть фонды! Я знаю несколько, есть ещё региональные программы, я читала про субсидии! И по ОМС тоже можно на очередь, да, она долгая, но это же реально, это работает! Я напишу во все фонды сразу, я готова ехать куда угодно, я...

– Лера.

– Подожди, я не закончила! Можно начать с одного этапа, только с вот того обследования, посмотреть результаты и дальше. Я уже думала про работу в колл-центре, там где Ирина, можно на удалёнке, и ещё есть юридические фирмы, где нужны помощники без диплома, диплом я отложу, я...

– Лера. – Он произнёс это так, что я замолчала.

Вадим поднял мой подбородок.

– Слушай меня, девочка, – затем его ладонь легла на мою щёку, заставляя замолчать. – Места в фондах, очереди по субсидиям... Они существуют для семей, у которых нет других возможностей. Для детей, у которых нет никого, кто мог бы помочь иначе. Занять такое место, когда у нас есть выбор – значит отнять его у другого ребёнка, которому оно нужно больше. Я этого делать не стану, – его прищуренные глаза смотрели прямо в мои.

– Но как... – я запнулась, потому что вопрос звучал неловко, но не задать его было невозможно.

Я замотала головой, всё ещё не в силах осознать, откуда у «простого ректора» такие деньги. Конечно, я понимала, что он обеспечен: квартира в элитном доме, дорогая машина, запонки, рестораны, в которые он водил нас с Мишей, не спрашивая цен.

Но в моей картине мира это означало стабильный высокий доход, а не возможность без раздумий выкладывать суммы, сопоставимые с годовым бюджетом целой семьи.

– Вадим, я не понимаю... откуда? Ты ректор, у тебя хорошая зарплата, но больше четырехсот тысяч за один консилиум... – слова срывались с губ, пока уголки его губ ползли вверх, а Герасимов за его спиной деликатно кашлянул, пряча улыбку.

Вадим откинулся на спинку стула и усмехнулся.

– Ты думаешь, я просто так стал ректором, жаным? – он склонил голову набок, и в его тоне прозвучала тёплая ирония. – Я, конечно, и ректор, но это уже после богатой практики. А по сей день я ещё и юридический бизнес-консультант, девочка. Мои услуги, – он выдержал короткую паузу и посмотрел на меня с весёлым прищуром, – стоят не один нолик, любимая. И даже не пять.

Герасимов, не выдержав, еще раз хмыкнул в кулак, и я перевела ошеломлённый взгляд с одного мужчины на другого.

Юридический бизнес-консультант. Я никогда не спрашивала, чем именно он занимался, как получил должность ректора университета, знала, что до этого он просто преподавал, со слов Лилит. Я воспринимая его профессорство как нечто само собой разумеющееся, но теперь кусочки мозаики начали складываться.

Его связи, его уверенность в решении любых проблем, его способность звонить прокурорам и чиновникам как старым приятелям – всё это было не просто следствием ректорского кресла.

Это был результат десятилетий работы на совершенно другом уровне.

– Так что, – Вадим поднялся и, не глядя, взял со стола предварительный счёт на первичные этапы обследований и анализов для подготовки к консилиуму, которые тоже имели свою цену, Герасимов уже успел распечатать, – давай договоримся раз и навсегда: когда речь идёт о здоровье нашего сына, для меня не существует понятия «дорого».

Я смогла только кивнуть, к глазам снова подступили слёзы, но уже не от горя, а от переполнявшей меня благодарности, к которой я всё ещё не смогла привыкнуть.

Профессор, выдержав тактичную паузу, продолжил излагать детали: ДТТ назначат на ближайший четверг, консилиум соберут в онлайн-формате через десять дней, а пока Миша продолжит заниматься ЛФК по новой программе, которую разработает реабилитолог клиники уже завтра.

Я слушала и запоминала не столько слова, которые я часто не понимала, сколько интонацию.

Где Герасимов говорил как о решённом, где – как о вероятном, где – как о возможном при обстоятельствах. Последнее было реже всего, но именно оно имело для меня значение.

Где-то в середине разъяснений профессор произнёс фразу, при которой его голос при этом стал иным, чуть осторожнее. Я поняла: вот оно. Не обещание. Ну уже что-то даже с вердиктом «никогда не будет ходить».

Вадим слушал молча, изредка кивая или задавая вопросы, и в какой-то момент достал из внутреннего кармана небольшой блокнот и начал делать заметки, но без лишних слов, цифрами и стрелками.

Я никогда не видела его пишущим от руки и теперь не могла не заметить, что почерк у него ровный и мелкий, а рука движется жестко и уверенно.

Вадим другую ладонь он положил мне на бедро и поглаживая большим пальцем. От этого простого жеста внутри прорастали ростки, заставляющие верить: всё получится.

Может быть, Миша не встанет и не пойдёт, но он будет счастлив, и это станет возможным благодаря человеку, который вошёл в нашу жизнь.

– Оставлю вам перечень участников консилиума, – Герасимов подвинул Вадиму несколько листов. – Если хотите, можете самостоятельно проверить регалии каждого, все в открытом доступе. Это нормальная практика.

– Благодарю, – Вадим принял листы, коротко просмотрел и убрал.

– И вот итоговый инвойс на оплату по первым двум этапам, пройдите в бухгалтерию, вам оформят платеж и квитанцию.

Последний лист профессор положил лицевой стороной вниз, негромкий жест деликатности от человека, который, судя по всему, умел читать людей и мой дискомфорт. Вадим взял его, открыл папку, на секунду обнажил цифры, пробегаясь глазами, и я успела увидеть.

Консилиум, обследования и анализы полный пакет к нему, перевод документов для части иностранных нейрохирургов.

В следующую секунду папка закрылась, а Вадим уже застёгивал замок, совершенно не изменившись в лице. Как будто это была счёт за продукты.

Я сглотнула и посмотрела в пол.

Сколько вечеров мне понадобилось бы в клубе, чтобы собрать такую сумму. Сколько раз я выходила на сцену, стискивала зубы и думала о Мише. Сколько взглядов выдержала, сколько раз прятала лицо за яркой сценической маской и говорила себе: это работа, просто работа, ты делаешь это ради него.

А Вадим...

– Благодарю вас еще раз, профессор, – он поднялся и протянул руку. – На связи.

Когда мы вышли из кабинета, Вадим придержал дверь и, обернувшись к Герасимову, обменялся с ним ещё парой фраз, уточняя даты и документы.

Я же стояла в коридоре, прижимая к груди копию плана, и впервые за долгие часы позволила себе вдохнуть полной грудью.

Миша в игровой возился с новой подружкой, смеялся и строил космические корабли из кубиков, а в моих руках был лист бумаги, который мог стать его билетом в будущее. Не в то будущее, о котором я мечтала все эти годы, но в будущее, в котором у него будет шанс.

И этот шанс подарил нам Вадим.

Он вышел следом, дверь закрылась, и мы остались вдвоём в пустом коридоре. Я мельком бросила взгляд на папку со счетом, которую он всё ещё держал в руке.

Баснословная сумма, а ниже примечание о том, что последующая реабилитация может потребовать совершенно иных сумм. От осознания масштаба у меня едва не подкосились ноги.

– Говори, девочка, – Вадим остановился напротив, заслоняя меня от яркого света ламп, и его ладонь легла мне на талию, притягивая ближе, давая опору в своей властности. – Я же вижу, что тебя что-то гложет.

– Я просто... я не знаю, чем отблагодарить тебя за всё это, – я комкала в пальцах край его рубашки и не могла поднять глаз. – Ты тратишь столько денег, времени... а я ничего не могу дать тебе взамен. Я не могу отплатить, и мне от этого...

Договорить он мне не дал. Он положил ладони мне на плечи, и через секунду я уже была прижата к стене, а его губы накрыли мои. Я выдохнула ему в рот, пальцы сами собой вцепились в лацканы его пальто. Вадим целовал меня, не отпуская ни на секунду, стирая возражения, страхи, сомнения, вину.

– Лера, – он взял мои ладони и прижал к своей груди. – Ты думаешь, что я веду счёт, – Вадим покачал головой. – Что фиксирую, сколько взяла, сколько дала, и в нужный момент предъявлю. Это не так, девочка.

– Но это неправильно, – я пыталась объяснить то, что казалось мне очевидным. – Ты отдаёшь, а я только беру, и это...

– Это называется «семья», – перебил он. – Где один тащит не потому, что другой слаб, а потому что так получается сейчас. Это не бухгалтерия, девочка. Я люблю тебя. Не отдельно тебя и отдельно Мишу, не вас как задачу, которую надо решить. Я люблю вас обоих, как часть своей жизни. И когда мужчина любит именно так, он не складывает в столбик то, что делает для семьи. Это не в природе такой любви.

Он поцеловал мои пальцы, сначала запястье, где бился пульс, потом центр ладони. Его губы задержались на безымянном пальце, там, где сияло кольцо.

– Ты – моя женщина, – продолжал Вадим, не отпуская моих рук и всё ещё прижимая их к своему сердцу. – Ты станешь моей женой. Миша станет моим сыном, официально. И для меня нет ничего важнее, чем заботиться о вас. Неужели ты до сих пор этого не поняла, моя нежная девочка?

– Поняла, – всхлипнула я, улыбаясь сквозь слёзы, и он, отпустив мои руки, заключил меня в объятия, прижимая к своей груди.

– Тогда вытри слёзы и пойдём за нашим сыном. Подадим заявление на развод, это, кстати, займёт минут двадцать даже с Мишей, я уже договорился, а потом поедем к Лилит. Она ждёт не дождётся увидеть тебя. И, признаться, я тоже хочу наконец познакомить свою невесту с дочерью в новом статусе.

Я застонала, уткнувшись носом в его плечо.

Лилит. Моя лучшая подруга. Дочь мужчины, за которого я собиралась замуж. Мысль о том, чтобы предстать перед ней не просто как подруга, а как будущая жена её отца, вызывала во мне целую бурю эмоций – от радостного предвкушения до панического страха.

Я не видела Лилит с декабря, кажется, это было в прошлой жизни. И теперь мне предстояло взглянуть ей в глаза и сказать... а что, собственно, сказать? «Привет, я теперь с твоим отцом»?

От одной мысли об этом меня бросило в жар.

– Вадим, я не могу! – я отстранилась и с ужасом посмотрела на него. – Она же... она твоя дочь! И моя подруга! Как я ей скажу? Что она обо мне подумает? Она решит, что я...

– Лилит давно всё знает, – Вадим усмехнулся, в его глазах заплясали весёлые искорки. – Я позвонил ей на следующий день после твоего первого визита ко мне. И, если честно, она была в курсе моих намерений ещё до того, как я сам в них разобрался. Более того, – он наклонился к моему уху и понизил голос до шёпота, – пару дней назад, когда ты была занята... соблазнением меня на кухне, я специально попросил Михэля отвлечь её. А то она уже как раз собиралась к нам в гости с проверкой, а я был слишком увлечён одной нежной красавицей, чтобы делить её с кем-либо ещё.