Текст книги "Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ)"

Автор книги: Рика Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

Эпилог: Алая нить судьбы

Миша

3 года спустя

Папа везёт меня по коридору, и коляска катится почти беззвучно, потому что здесь везде мягкий пол, похожий на резину, и колёса не цокают, как дома. Мама даже сказала, что мы вернемся и застелим все ковролином, на что папа поворчал, что пусть делает, что хочет, но только через команду рабочих.

«Береги себя, свет моей души», так он всегда говорит мамочке.

Я люблю, когда папа меня везёт, потому что тогда я могу откинуть голову назад, упереться затылком ему в живот и смотреть на потолок, который здесь светится ровным белым светом, будто его натёрли лунным сиянием.

Но вообще-то я давно умею крутить колёса сам! Мне целых 8 лет!

И руки у меня сильные, доктор Кавасаки говорит, что это благодаря брусьям, на которых я подтягиваюсь каждое утро, как на турнике во дворе, только у нас во дворе турника нет, а здесь – целых три штуки, и все разной высоты.

Недавно мы переехали в бо-о-о-ольшой дом, и совсем скоро сделаем там мне во дворе спортивную детскую площадку!

Я не спорю с папой из-за коляски, потому что, во-первых, он всё равно будет настаивать, он всегда говорит, что ему приятно заботиться обо мне, а во-вторых, когда он толкает ручки, я чувствую себя защищённым, словно за моей спиной вырастает стена.

Вообще, я люблю, когда папа рядом, и не только потому, что он сильный и может поднять меня одной рукой, а потому что он всегда знает, что нужно сделать.

Вот мама волнуется, а он обнимает её, даже не глядя, просто протягивает руку и притягивает к себе, и она сразу перестаёт быть такой натянутой, как струна.

Вот я боюсь, а папа кладёт ладонь мне на макушку и говорит: «Сынок, ты справишься», и я верю.

Я вообще многому у него учусь: как завязывать галстук (хотя я его не ношу, фу!), как строить скворечники, как смешать мыльные пузыри, как держать слово.

Когда-нибудь, когда я вырасту, я тоже буду таким, как папа!

Мама идёт слева, и я поворачиваю голову и замечаю, как она опять поджала губы. Они становятся тонкими и бледными, и это плохой знак: мама волнуется.

Она всегда волнуется перед тем, как доктор Кавасаки зовёт нас в зал. Мы здесь уже целых три недели и ещё неделю до этого жили в гостевом доме при клинике. Папа говорит, что это называется «ди-аг-нос-ти-ческий пакет», и я запомнил это слово, потому что оно длинное и важное.

Целый месяц мы живём тут, в Японии!

Мне здесь нравится: повсюду цветут какие-то незнакомые деревья с розовыми и белыми цветами, а по утрам за окном поют птицы, которых я никогда не слышал дома. Я даже начал учить японский, потому что мы будем еще долго тут лечиться!

У меня есть маленький детский словарик, который подарила Мидори-сан, медсестра с очень-очень добрыми глазами. Она всегда улыбается и говорит «охаё годзаимасу», что значит «доброе утро», а я отвечаю «охаё» и радостно смеюсь, что могу говорить такие сложные слова!

Но сегодня мама волнуется сильнее обычного, потому что доктор вчера сказал:

«Завтра мы попробуем первый самостоятельный шаг».

Это так волнительно! Ведь это не в подвеске, где ты висишь, как космонавт, и робот помогает тебе на много-много процентов, а на брусьях, где ты должен опираться на руки, но ноги в штуке, которая называется «экзоскелет».

А это значит что мои ноги будут идти сами, повинуясь моим мыслям.

Это очень переживательно, у меня в животе тоже порхают бабочки, хотя я стараюсь не показывать виду, потому что я мужчина, а мужчины, как говорит папа, не показывают страх при женщине, даже если им страшно.

– Мам, – я дёргаю её за рукав, и она, вздрогнув, опускает ко мне свои глаза, которые сейчас похожи на два глубоких озера, – а помнишь, как ты в детстве училась кататься на велосипеде? Ты рассказывала, что падала сто раз, а на сто первый поехала.

Она моргает, и её губы чуть-чуть розовеют. Иногда, когда она волнуется долго-долго перед анализами, операцией или встречей с доктором, папа приносит ей чай с мятой по вечерам и мама улыбается, глядя на него.

И вот тогда ее губы тоже перестают сжиматься и обретают цвет, как будто кто-то капнул на них вишневым соком.

– Помню, конечно, – её ладонь ложится на мою щёку, я прижимаюсь к ней, мамина рука пахнет её любимым кремом с ромашкой, который она всегда наносит перед сном и с утра. – Но ты больше не упадёшь, мой хороший. Ты у меня самый смелый мальчик на свете.

– Я не падаю, потому что у меня есть супер-робот, – я показываю в сторону двери, за которой ждёт мой экзоскелет, похожий на белого богомола без крыльев. – Представляешь, как здорово? Ни у кого из моих друзей нет своего робота. Только у меня!

Папа сзади рокочуще смеётся, его смех отдаётся у меня в затылке вибрацией. Я люблю, когда папа смеётся: это значит, что всё хорошо, что он не переживает за меня или маму, а мама не плачет.

Раньше, я помню, хотя был совсем маленьким, мама плакала гораздо чаще. Она думала, что я сплю, и сидела в темноте у моей кровати на старой старой квартире, опустив голову, а по щекам её текли прозрачные дорожки.

Я не мог тогда ничего сказать, не мог пошевелиться, чтобы обнять её, и только лежал, делая вид, что сплю, и внутри у меня всё сжималось в грустный обидный комок. Я знал, что она плачет из-за меня и не хотел её расстраивать, но ничего не могу поделать, чтобы ноги слушались меня.

Теперь я большой, мне целых восемь лет, и я стараюсь делать всё, чтобы мама улыбалась. Даже когда во время лечения бывает больно, а больно бывает часто, особенно когда датчики приклеивают прямо к ногам или когда мышцы устают так, что хочется плакать, я стискиваю зубы и не показываю виду.

Я сильный, как папа!

Мы останавливаемся у матовой двери, за которой большой зал. Я знаю, что там: ряды мониторов, подвесная штука, похожая на космический кран, и мой экзоскелет, который ждёт меня в углу.

Каждый раз, когда я его вижу, у меня захватывает дух. Он блестит, как доспехи самурая, и я представляю, что я не просто мальчик, а киборг из будущего!

– Ну что, герой, – папа обходит коляску и присаживается передо мной на корточки, и его глаза, тёмные и серьёзные, оказываются прямо напротив моих. У него на висках уже заметна седина, и я знаю, что когда-нибудь, когда я вырасту, я тоже буду носить такие же серебряные нити, и это значит, что я проживу долгую и важную жизнь. – Готов?

– Готов, – я киваю, а потом поворачиваюсь к маминому животу, который теперь стал большим и круглым, похожим на глобус, где живут разные страны и океаны. Только у нее там живут не они. Мама говорит, что внутри у неё растёт моя сестрёнка, Ясмин, и что ей нужно ещё немножечко времени, чтобы появиться на свет. Я кладу ладошку на живот, а внутри в ответ кто-то легонько толкается. Наверное, Ясмин тоже хочет меня поддержать. – Смотри, Ясмин, я сегодня попробую снова. Ты только не волнуйся, ладно? Я всё сделаю хорошо, ты будешь гордиться своим братом!

Мама всхлипывает и накрывает мою ладонь своей, на её глазах выступают слёзы.

Но это не грустные слёзы, а такие, какие бывают, когда она смотрит на нас с папой и улыбается.

Дверь открывается, и появляется доктор Кавасаки. Он невысокий, в белом халате, и у него очки в тонкой оправе, которые всё время сползают ему на кончик носа.

Когда он смотрит на меня, его лицо, обычно строгое, вдруг смягчается, как будто кто-то включил лампу.

Я знаю, что доктор Кавасаки очень важный человек: он ученик самого профессора Санкая, который изобрёл этот экзоскелет, и лечит детей со всего-всего мира!

Попасть к нему было очень трудно, папа говорил, что год назад нужно было пройти какой-то консилиум из разных докторов Японии и получить специальное приглашение.

А мама сокрушалась, сидя у него на коленях, что всё это так ужасно дорого. Я не очень понимаю, что такое «дорого», но знаю, что когда папа обсуждал с мамой цифры по её просьбе, мама побледнела точно так же, как сегодня утром, и сказала: «Вадим, это стоит целое состояние».

А папа ответил: «Это стоит каждого шага нашего сына!».

– Миша-сан, – доктор наклоняется ко мне и произносит моё имя с забавным акцентом, а его планшет-переводчик на груди оживает и повторяет по-русски: – Доброе утро, Миша, сегодня великий день. Ты готов показать, чему научился?

– Готов! – я показываю большой палец. – Охаё, Кавасаки-сэнсэй!

Доктор негромко смеётся, уголки глаз его собирают морщинки, и он показывает мне большой палец в ответ. Я знаю, что «сэнсэй» значит «учитель», и мне нравится называть его так, потому что он действительно учит меня самому главному – ходить.

Он по-японски кланяется мне в ответ и поворачивается к родителям.

– Прошу вас занять места в комнате наблюдения, – говорит он по-английски, а переводчик переводит. – Сегодня мы попробуем первый самостоятельный шаг. Ребёнку нужна концентрация, и любое волнение может помешать. Я прошу вас не отвлекать его.

Мама снова кусает губу, но папа уже обнимает её за талию и ведёт к стеклянной стене, за которой стоит диван и несколько стульев. Я машу им рукой и остаюсь с доктором и двумя медсёстрами, которые помогают мне перебраться из коляски в экзоскелет.

Он похож на диковинного зверя из фантастического фильма: белые пластины, провода, датчики...

Это целый ритуал!

Сначала Мидори-сан снимает с меня обувь и приклеивает на ноги маленькие круглые датчики. Они холодные и щекотные, и я каждый раз хихикаю, хотя стараюсь не мешать.

Потом другая медсестра, Юки-сан, подкатывает экзоскелет, и они вдвоём аккуратно закрепляют его на моих ногах и талии. Он жужжит, оживая и обхватывая меня, словно вторая кожа.

Это моё любимое: я больше не просто Миша, который сидит в коляске, я – супергерой из будущего, и у меня есть суперсила!

Доктор стоит рядом и держит пульт управления, а передо мной – зеркало во всю стену, чтобы я мог видеть себя и свои ноги.

– Сегодня нагрузка будет пятьдесят процентов, – говорит доктор Кавасаки, глядя на монитор, где пляшут какие-то графики. – Миша-сан, помни: робот не делает шаги за тебя, он просто усиливает твои сигналы. Ты должен представить, как нога сгибается, как вес переносится. Это твой мозг говорит ноге идти, а робот – просто громкоговоритель. Понимаешь? Просто представь это – и всё получится.

– Понимаю, – я киваю, хотя внутри у меня всё сжимается от волнения. Я уже пробовал это раньше, и иногда у меня получалось, но совсем не шаги, робот просто слегка двигал коленом. Но я все равно радовался, как будто выиграл чемпионат мира. Но сегодня нужно сделать целый шаг!

Меня поднимают на подвесной системе и ставят между брусьями. Ноги касаются пола, но ремни держат большую часть веса, так что я не падаю. Передо мной – зеркало во всю стену, и я вижу себя: маленький мальчик в огромном белом экзоскелете, с приклеенными к ногам проводами, с растрёпанными волосами и хмурым лицом.

– Начнём, – доктор встаёт рядом с пультом управления и кивает мне. – Подумай о правой ноге. Представь, как мышцы напрягаются, как колено сгибается. Не торопись.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить это. Мне очень сложно, ведь я уже и не помню, как ходил когда-то, это было очень-очень давно!

Зато... Я помню картинку, который вижу почти каждую ночь...

Трава, чуть желтоватая, словно выжженная солнцем, и я иду по ней. Я не помню, чтобы когда-то ходил наяву, я вообще не помню себя стоящим. Но этот сон снится мне с самого раннего детства, и каждый раз, просыпаясь, я чувствую лёгкую грусть, потому что это был всего лишь сон.

Сейчас я пытаюсь воссоздать это: как стопа касается земли, как вес переносится с пятки на носок, как мышцы работают, чтобы удержать равновесие. Я напрягаюсь, посылаю сигнал ноге – и... ничего не происходит.

Экзоскелет стоит неподвижно, только еле слышно жужжит.

Я пробую снова. Ещё раз. Ещё!

Ничего.

Монитор показывает почти плоскую линию... Сигнал слишком слабый, робот его не слышит.

Я чувствую, как к глазам подступают злые, горячие слёзы, и я закусываю губу, чтобы они не потекли.

Я же мужчина! Мужчины не плачут, особенно при женщине, я не могу расстроить мамочку!

Но внутри всё дрожит от обиды и усталости: я так старался!

Я так долго готовился, и вот – ничего!

– Миша-сан, – доктор Кавасаки вдруг опускается на колено передо мной, заглядывая мне в глаза Он смотрит на меня сквозь очки. – Ты знаешь, сколько детей я вылечил за пятнадцать лет? Больше трёхсот. И знаешь, что я понял? Самые большие победы случаются не тогда, когда всё легко, а когда ты уже готов сдаться, но делаешь ещё одну попытку. Ты очень сильный мальчик, Миша-сан! Твой сигнал слабый, но он есть. Я вижу его на мониторе – вот здесь, крошечный всплеск. Ты просто должен поверить в него. Поверить в себя! Хорошо?

– Хорошо, – шепчу я, голос мой дрожит, но я смаргиваю непрошеные слёзы и киваю. Доктор улыбается, хлопает меня по плечу, и поднимается.

– Тогда, попробуем ещё раз. Закрой глаза и думай о том, что заставляет тебя быть сильным!

Я закрываю глаза и думаю о маме. О том, как она улыбается, когда смотрит на нас с папой. О том, как она больше не плачет по ночам.

О папе, который каждый вечер, даже когда я уже вот уже совсем взрослый, садится на пол рядом с моей кроватью, гладит меня по волосам и говорит, что я самый лучший сын и что он счастлив быть моим папой.

О Ясмин, которая ещё не родилась, но уже толкается, приветствуя меня.

Я думаю о том, что скоро у нас годовщина свадьбы, и папа по секрету шепнул мне, что подготовил маме большой салют, а мы все вместе пойдём в ресторан на высоком-высоком этаже, где звёзды кажутся ближе, чем обычно.

И тогда я глубоко вдыхаю и передо мной снова возникает та картинка, но ярче, чем прежде. Она снится мне...

Я вижу себя, взрослого, высокого, с широкими плечами, как у папы. Я иду по траве, которая чуть желтовата у корней, словно здесь давно не было дождя, а вдалеке, за песчаными барханами, темнеет густой лес.

Я чувствую под ногами землю, она горячая и шершавую, но я иду уверенно, без всякого экзоскелета, просто переставляя ноги.

Шаг, ещё шаг.

И это кажется таким естественным, что у меня замирает дыхание.

И вдруг, как и всегда, кто-то окликает меня.

Мелодичный голос, похожий на звон колокольчика: «Аниир!»

Я оборачиваюсь и на какое-то мгновение вижу длинные белые волосы, отливающие розовым, драгоценные бусины в ее прядях, и песчаные барханы, и далёкую зелень леса.

Всё это расплывается, как мираж, но ощущение остаётся. Уверенность, что я могу, что я должен.

Я представляю, как мышцы на бедре напрягаются, как колено сгибается, а стопа отрывается от пола. Сначала ничего не происходит – опять только гул приборов и моё собственное дыхание.

Потом в глубине ноги рождается слабое, едва уловимое ощущение тепла, словно кто-то зажёг крошечную лампочку.

Я слышу, как экзоскелет издаёт низкий гул, и моя правая нога, повинуясь этому сигналу, медленно поднимается. Я открываю глаза и вижу в зеркале, что это моя нога – моя собственная нога!

Я переношу её вперёд, и стопа опускается на резиновое покрытие.

– Отлично! – доктор Кавасаки хлопает в ладоши. – Ещё раз! Левая!

Я думаю о левой ноге, и она тоже поднимается, но тяжелее, и все равно поднимается. Ещё шаг!

Я иду. Я, Миша, который никогда не ходил, делаю свои первые шаги вместе с этим роботом!

Это не быстро, я шатаюсь, и пот заливает мне лоб, а мышцы болят, но я иду!

Доктор судорожно выдыхает и вытирает испарину со лба; он всегда волнуется за всех своих детей, я это знаю. Мидори-сан сзади что-то быстро говорит по-японски, и по голосу слышно, что она рада.

Я делаю ещё шаг, и ещё, и ещё – целых четыре шага, прежде чем силы кончаются и меня подхватывают ремни подвески.

Дальше всё происходит как в тумане. Доктор Кавасаки помогает мне сделать ещё несколько шагов, но они даются с огромным трудом, каждый раз как маленькая битва. Я устаю так, что руки дрожат, но не сдаюсь, потому что вижу за стеклом маму.

Она обнимает папу, а папа подхватывает её на руки и кружит, смеясь, и по их лицам текут слёзы радости.

Я машу им рукой и улыбаюсь, хотя губы трясутся от усталости.

– Это только начало, Миша-сан, – шепчет доктор, когда меня наконец освобождают от экзоскелета и усаживают в коляску. Он поправляет очки, я замечаю, что руки у него чуть дрожат а глаза блестят – наверное, он тоже очень переживал. – Ты сделал первые шаги, но впереди ещё много работы. Если мы продолжим в том же темпе, через полгода ты сможешь ходить с этим роботом без подвески. А потом – кто знает? – возможно, и с лёгкой домашней моделью, которую мы сможем сделать для вас для завершения курса дома.

Позже, когда меня отвозят в комнату отдыха, а мама остаётся за стеклом, чтобы задать медсестре какие-то свои вопросы, папа подходит к стойке администратора вместе с доктором Кавасаки.

Я сижу в коляске неподалёку и слышу обрывки их разговора. Доктор протягивает папе планшет с цифрами и говорит на английском с переводом:

– Это счёт за второй этап. Вступительный диагностический пакет, курс реабилитации с HAL на три недели, сопровождение переводчика, проживание в гостевом доме вы уже оплатили. Теперь мы переходим основному курса. Тут подробный рассчет. Итого за второй этап двенадцать миллионов пятьдесят тысяч иен, включая текущие расходы. В рублях, по сегодняшнему курсу, это примерно семь миллионов девятьсот тысяч.

Я не очень понимаю, что такое «миллионы» и «иены», но пара спокойно берёт планшет, просматривает счёт.

– Благодарю вас, профессор, – говорит он. – Мы продолжим курс, как и планировали. И, если можно, подготовьте счёт на облегчённую модель HAL для домашнего использования на период реабилитации.

Позже, когда мы выходим из клиники и катим по дорожке, обсаженной цветущими деревьями, ведь здесь, в Японии, сейчас лето, и всё вокруг зелёное и яркое, я дёргаю папу за руку.

– Пап, – серьезно говорю я, – а это очень дорого? Ну, то, что сказал доктор?

Папа останавливается, обходит коляску и присаживается передо мной на корточки. Он берёт мою руку в свои большие ладони и смотрит мне в глаза.

– Сынок, – он улыбается, и морщинки в уголках его глаз делаются глубже, – это пустяки по сравнению с тем, что ты сможешь так ходить. Ты только маме не говори, что я так сказал, а то она опять будет волноваться. Ты же знаешь, какая она.

– Знаю, – я киваю и прижимаю палец к губам. – Это будет наш мужской секрет. А когда я вырасту, я сам открою такую компанию, и тогда мама не будет волноваться!

Папа смеётся, и я смеюсь вместе с ним, и мама, которая идёт чуть позади, догоняет нас и обнимает обоих, подозрительно спрашивая, о чем мы секретничаем.

Но пара притягивает её ближе в объятия, и мы стоим так, посреди цветущей аллеи, втроём, а даже вчетвером, и я чувствую себя самым счастливым мальчиком на свете!

Вечером, когда мы возвращаемся в гостевой дом и мама укладывает меня спать, я долго лежу без сна, глядя в окно.

Небо здесь, в Японии, кажется ближе, чем дома, звёзды висят прямо над крышей, крупные и яркие.

Я думаю обо всём, что случилось за эти три года: о других клиниках, где мне тоже нравилось, но не так, как здесь, об операциях, которые я перенёс и после которых улыбался, о папе, который обещает всегда быть мне опорой.

Я думаю о маме, которая теперь учится на юриста и ходит в тот же университет, где папа работает ректором, и они даже скрывают, что женаты, потому что мама ворчит. Но я-то знаю, что они иногда целуются в папином кабинете.

Я протягиваю руку к окну, к звёздам, и на мгновение мне мерещится, что от моей ладони тянется тонкая алая нить.

Она уходит вверх, сквозь стекло, в ночное небо, и там, среди созвездий, соединяется с кем-то невидимым, но очень родным. Нить пульсирует теплом, как живая, и я чувствую, как она натягивается, словно кто-то на другом конце тоже держит её.

Перед глазами всё плывёт, и я больше не в своей комнате.

Я стою – стою на ногах, без всякого экзоскелета! – посреди бескрайней ледяной равнины, уходящей за горизонт. Небо здесь чужое, сиреневое с зеленоватыми разводами, а под ногами хрустит не снег, а что-то похожее на осколки стекла.

Я оглядываюсь и вижу... её...

Девочку, младше меня, может быть, лет пяти или шести, с длинными розоватыми волосами, которые треплет ледяной ветер вместе с косичками и бусинами.

Её глаза, огромные и голубые, напоминают мамины, но в них свет далёких звёзд. Она стоит, кутаясь в серебристую накидку, и прижимает к груди плюшевую игрушку, дракончика с потёртым крылом и одним целым, а другим зашитым глазом.

И от её ладони тоже тянется алая нить, я вижу, как она переплетается с моей, свиваясь в один сияющий узел где-то в пространстве между нами.

– Аниира… – шепчу я, сам не зная, откуда взялось это слово.

Оно срывается с губ само, будто я всегда его знал.

Девочка вздрагивает и оборачивается. Наши взгляды встречаются, всего на долю секунды, и в её глазах мелькает испуг.

Она отступает на шаг, прижимая дракончика крепче, и её ноги оставляют следы на ледяной корке.

Я хочу окликнуть её снова, хочу сказать, что не причиню ей зла, но голос пропадает, а фигурка девочки тает в морозной дымке, уходя всё дальше, пока не остаётся лишь алая нить, связывающая нас сквозь невозможные расстояния.

Видение расплывается, и я снова в своей кровати, смотрю в потолок и сжимаю в ладони край одеяла. Сердце колотится, но мне не страшно.

Мне... радостно.

Я знаю: где-то там, за миллионы световых лет отсюда, есть кто-то, связанный со мной этой нитью.

Может быть, это та самая девочка с розовыми волосами, а может – взрослый человек, которым я когда-нибудь стану, и который обязательно найдёт её снова.

Нить никогда не рвётся, так сказал папа маме, и я верю ему.

Я прижимаю к себе плюшевого динозавра и закрываю глаза. Завтра снова будут шаги, трудные и важные, но теперь у меня есть ещё одна причина быть сильным.

Я должен научиться ходить!

Чтобы однажды, когда эта нить приведёт меня к той, кто держит её с другого конца, я смог подойти к ней сам.

По ледяной равнине, по жёлтой траве, по звёздной пыли – не важно.

Главное – прийти к ней.

Но это будет потом. А пока я просто мальчик. Я зевают закрываю глаза.

Сладких снов, мамочка.

Сладких снов, папочка.

Я люблю вас... и счастлив, что вы мои родители...