Текст книги "Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ)"

Автор книги: Рика Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Глава 21. Настоящий мужчина

Вадим

Мужчина понимает, что женщина стала его, не тогда, когда она отдаётся ему в первый раз, а тогда, когда засыпает после, доверяя ему охранять её сон.

Я лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Леру. Она спала, положив руку туда, где минуту назад была моя грудь, губы ее приоткрыты, дыхание ровное и глубокое. Волосы рассыпались по подушке светлым облаком, несколько прядей прилипли к влажной от пота щеке.

Я провёл пальцем по её скуле, убирая волосы, а она даже не пошевелилась, погружённая в сон, который приходит только после полного изнеможения.

Моя девочка устала. Не только от того, что я делал с ней последние часы, хотя я довёл её до точки, когда она едва могла дышать. Лера устала от жизни, которая била её по лицу снова и снова, от необходимости быть сильной для сына, когда внутри всё разваливалось на части.

От одиночества, которое длилось так долго, что она и забыла, каково это, когда кто-то заботится о тебе просто потому, что ты нужна ему.

Я провёл ладонью по её плечу, спускаясь к талии, обводя изгиб бедра поверх одеяла. Под моими пальцами Лера невероятно хрупкой. Но я знал, что эта хрупкость обманчива, что под нежной кожей скрывается стержень из стали, иначе она бы не выжила в том аду, через который прошла.

Одеяло сползло с её плеча, обнажая грудь. Я замер, рассматривая её в полуденном свете, пробивающемся сквозь шторы. Молочная кожа молочная с россыпью веснушек на ключицах, которые я целовал час назад, слизывая с них пот. Грудь, идеально помещающаяся в моей ладони, розовые стоячие соски, всё ещё припухшие после моего рта. Я провёл пальцем по ложбинке между грудей, спускаясь к животу, где виднелся шрам, который она так ненавидела.

Ниже, там, где одеяло всё ещё прикрывало её бёдра, я мог разглядеть слабые следы моих пальцев на внутренней стороне бедра. Не синяки, конечно, нет, я контролировал себя и не причинил бы ей боль, но лёгкие покраснения, которые исчезнут через пару часов. Я сжал челюсти, вспоминая, как Лера сжимала мою голову ножками, когда кончала на моем рту, как дрожала надо мной, как после умоляла войти в неё.

Мне было сорок семь лет, и я думал, что знаю всё о женщинах и сексе, что за десятилетия после развода я перепробовал достаточно, чтобы ничто не могло удивить меня. Но Лера... Лера была для меня откровением. Не потому, что она умела что-то особенное в постели, наоборот, она была неопытна и неловка. Но именно это и сводило меня с ума.

То, как она искренне реагировала на каждое прикосновение, как задыхалась от удивления, когда я показывал ей, на что способно её тело, как смотрела на меня после оргазма широко распахнутыми глазами, словно я совершил чудо.

Я хотел совершать эти чудеса для неё каждый день до конца своих лет.

Взглянул на часы на прикроватной тумбочке. Половина четвёртого. Ләгънәт, Миша... Лера собиралась забрать его сама, но сейчас она спала так сладко, что разбудить её было бы преступлением. Да я и не собирался. Вместо этого я осторожно встал с кровати, целуя Леру от пупка до ложбинки грудей, а после накрывая ее одеялом по плечи, и направился в душ.

Горячая вода смыла остатки её запаха с моей кожи, но я пожалел об этом, потому что хотел носить этот запах на себе вместо парфюма. Моя женщина. Моя Лера. Я намылил руки и провёл ими по телу, вспоминая, как она касалась меня неумелыми пальцами, как обхватывала член поверх моей руки, учась ритму. Как завороженно смотрела, когда я кончал ей на живот и грудь, словно видела что-то запретное.

Выключил воду, вытерся и быстро оделся. Водолазка, брюки, пальто. Взглянул на себя в зеркало. Седина на висках стала заметнее после последних лет, морщины у глаз углубились, но я выглядел... живым. Впервые за много лет по-настоящему живым.

Вышел из спальни, прикрывая дверь. Взял ключи от машины, телефон, бумажник. Написал записку на случай, если она проснётся раньше, чем я вернусь: "Поехал за Мишей. Отдыхай."

Лифт спустил меня в паркинг за двадцать секунд. Сел в машину, завёл двигатель и выехал на улицу. Город жил своей обычной жизнью, люди спешили по делам. Я негромко включил Баха и поехал в сторону садика.

Припарковался в десятке метрах от здания, потому что прямо у входа стояла группа родителей, человек пять, курили и разговаривали. Я вышел из машины, запер её и направился к ним, собираясь пройти мимо, но их разговор заставил меня замедлить шаг.

– Вы видели, на какой тачке её утром привезли? – женщина лет тридцати пяти в дорогой шубе затянулась сигаретой. – Ясное дело, понятно, откуда у стриптизёрши такие деньги.

– Ну, стриптизёрша... – мужчина в очках хмыкнул. – Я бы сказал, проститутка. Видео же есть, она там прямо предлагает себя за косарь.

– Тамара Ивановна должна была её выгнать, – вступила другая женщина, помоложе, с коляской, в которой спал младенец. – Какой пример она подаёт нашим детям? Мой Артёмка теперь спрашивает, почему Мише нельзя к нам на день рождения, а я что ему скажу? Что его мама шлюха?

– Слышала, какой-то мужик пришёл с ней в садик, – продолжала первая. – Весь из себя такой важный, Тамару Ивановну припугнул, что засудит, если Мишу выгонят.

– Наверное, очередной клиент, – хмыкнул мужчина в очках. – Богатенький папик, который платит за...

Я остановился в трёх метрах от них, скрестив руки на груди. Они продолжали трещать, не замечая меня, слишком увлечённые собственным негодованием.

– Слышала, какой-то мужик пришёл с ней в садик, – продолжала первая. – Весь из себя такой важный, Тамару Ивановну припугнул, что засудит, если Мишу выгонят.

– Наверное, клиент, – хмыкнул мужчина в очках. – Богатенький папик, который платит за...

Шакалы всегда чуют кровь. Им не нужна правда, им нужна падаль, которую можно растерзать коллективно, чтобы не было так стыдно за собственное ничтожество. Стая трусов, которые никогда не посмеют сказать в лицо то, что шепчут за спиной, потому что у них нет ни смелости, ни чести.

Мой прадед говорил: "Вад, мужчина защищает свою женщину не потому, что она слаба, а потому, что он силён. Это его выбор и право, его обязанность перед самим собой".

Он прошёл войну, вернулся с орденами и шрамом через всю спину, растил семерых детей в бараке, где на всех была одна комната и керосиновая лампа. Он знал, что такое настоящая сила, и она не имела ничего общего с тем, чтобы судачить у подъезда о чужой жизни.

Лера танцевала в клубе, чтобы её сын мог ходить. Не побиралась, не крала, не делала что-то запретное – она танцевала. Снимала одежду перед мужиками, потому что альтернатива была хуже: смотреть, как её ребёнок остаётся без будущего. Она выбрала унижение вместо того, чтобы бросить сына, как сделал его отец. И люди эти, которые не знают, каково это – принимать решения на грани отчаяния, смеют судить её?

В моей культуре есть понятие "намус" – честь семьи, которую мужчина охраняет дороже собственной жизни. Я вырос не в ауле и не в махалле, я вырос в советском городе, где национальность была строчкой в паспорте. Но кровь помнит то, что забыл разум.

И сейчас эта кровь кипела, требуя ответа на оскорбление, нанесённое женщине, которая стала моей не по штампу в документах, а по праву того, что я взял на себя ответственность за её жизнь.

Можно было бы подойти и схватить этого типа в очках за воротник, приложить лицом к стене и объяснить, что будет, если он ещё раз откроет рот. Можно было бы сказать им всё, что я думаю о них и об их жалкой потребности растоптать того, кто упал. Можно было бы сделать многое.

Но я не подросток, чтобы доказывать свою правоту кулаками каждому, кто откроет рот. Я мужчина, который построил карьеру не на громких словах, а на умении молчать в нужный момент и говорить в правильный. И сейчас нужный момент требовал молчания, которое унизит глупцов лучше любых слов.

Я хмыкнул, прерывая его на полуслове. Все пятеро развернулись ко мне, лица их вытянулись, когда они узнали меня. Женщина в шубе выронила сигарету, мужчина в очках побледнел, та, что с коляской, сглотнула и отступила на шаг.

Я ничего не сказал им, не с кем тут было говорить. Потом усмехнулся, покачав головой, и прошёл мимо них ко входу в садик. Они расступились, прижимаясь к стене и отводя взгляды. Никто не проронил ни слова, пока я не скрылся за дверью.

Прошёл по коридору к раздевалке группы Миши, откуда как раз доносились детские голоса и плач. Плач, который я узнал сразу, потому что слышал его вчера в подъезде Лериного дома, когда ублюдок пытался забрать мальчика силой.

Ускорил шаг и толкнул дверь раздевалки. Внутри была куча-мала детей, кто-то одевался, кто-то уже одетый, кто-то облизывал стену, а в углу, у шкафчика с мишкой в синей шапочке, сидел Миша в коляске. Он плакал, уткнувшись лицом в ладошки, плечи его вздрагивали от всхлипов. Рядом стояла воспитательница, видимо, та самая Марина Петровна, о которой Миша рассказывал в машине утром, она гладила его по голове и что-то успокаивающе говорила.

Я подошёл ближе, сразу же присев на корточки рядом с коляской.

– Миш, – позвал, протягивая руку и касаясь его плеча.

Мальчишка вздрогнул, поднял заплаканное лицо, увидел меня и замер, моргая сквозь слёзы. Щёки красные, глаза опухшие, нос течёт, на губе запекшаяся кровь. Что за...

– Дядя Вадим? – прошептал Миша, вытирая нос рукавом куртки. – А где мамочка?

– Мама немного устала, отдыхает дома, – я похлопал себя по брюкам и куртке, и достал из кармана платок, вытирая ему лицо, стараясь быть как можно бережнее. – Я приехал за тобой вместо неё. Расскажешь, что случилось?

Миша всхлипнул, новая волна слёз покатилась по щекам, но он зажмурился, пытаясь сдержаться.

– Максимка... Максимка сказал, что я... что моя мама плохая... и что мне нельзя с ними играть... – он судорожно задыхался между словами, руки сжались в кулачки на коленях. – А Кирюха толкнул меня... и я упал с коляски... и губу разбил...

Кровь бросилась мне в голову. Я выпрямился, поворачиваясь к воспитательнице. Марина Петровна отступила на шаг, лицо её побледнело под моим взглядом.

– Где родители этих детей? – ровно спросил, хотя внутри всё кипело. – Максима и... Кирилла, кажется?

– Они... они ещё не пришли... – она нервно теребила край кофты. – Я не знала, что они... дети же, они не понимают...

– Дети понимают ровно столько, сколько им объясняют взрослые, – оборвал её, разворачиваясь обратно к Мише и снова приседая рядом с ним. – Слушай меня, солдат. То, что сказал тебе Максим, неправда. Твоя мама самая лучшая на свете, она работает очень много, чтобы у тебя было всё необходимое, и люди, которые говорят о ней плохо, просто завидуют, потому что у них нет такой замечательной мамы. Понял?

Миша послушно кивнул, вытирая слёзы кулачком.

– А Кирилл поступил очень плохо, толкнув тебя, – продолжил я, поправляя куртку на мальчике и помогая ему застегнуть её до конца. – Но знаешь что? Люди, которые обижают тех, кто слабее их, всегда трусы. Настоящие мужчины защищают слабых, а не нападают на них.

Миша шмыгнул носом, но на лице его появилась слабая улыбка.

– Вы настоящий мужчина, дядя Вадим? Как супергерой?

Я усмехнулся, помогая ему надеть шапку и шарф.

– Стараюсь им быть. Давай-ка соберём твои вещи и поедем домой, а?

– Но... но я хотел ещё поиграть с Тёмкой... – он неуверенно посмотрел на меня. – Мы строили замок из кубиков...

– Пригласишь Тёмку к нам в гости как-нибудь, – я натянул ватные штаны на ноги и поднял его из коляски на руки, он обнял меня за шею, уткнувшись носом в плечо. – Покажешь ему новые игрушки.

– Новые игрушки? – Миша приподнял голову с заблестевшими от любопытства глазками. – Какие новые игрушки?

– Те, которые мы с тобой сейчас купим, – дотянул штаны до конца и опустил его обратно в коляску, застегнул ремешки и покатил к выходу, не оборачиваясь на воспитательницу. – Хочешь?

– Да! – его лицо просветлело, все слёзы разом высохли, уступив место детскому восторгу. – Но... но надо у мамы спросить... она говорит, что нельзя брать дорогие вещи...

Я остановился у двери, снова приседая рядом с мальчиком.

– Миша, твоя мама работает очень много, но у неё не всегда есть деньги на игрушки, это правда. Но я хочу купить тебе подарок, потому что ты мне дорог, и потому что... потому что твоя мама очень важна для меня, а значит, и ты тоже важен. Поэтому сегодня ты можешь выбрать всё, что захочешь, договорились?

Миша смотрел на меня широко распахнутыми глазами, но кивнул.

– Договорились, дядя Вадим!

Мы вышли из садика, я спустил коляску по пандусу. По дороге к машине Миша болтал без умолку, рассказывая о том, какие машинки он хочет, про гоночные и про грузовики, про те, что видел в витрине магазина, когда мама везла его мимо к доктору.

Я вырастил Лилит практически один с её тринадцати лет, когда её мать, моя бывшая жена, решила, что материнство ей не подходит, и свалила с очередным любовником, а спустя пять лет вернулась на последней стадии рака, прожив с нами два месяца до кончины.

Я помню бессонные ночи, когда Лилит плакала, спрашивая, почему мама её бросила, я помню школьные собрания, на которые приходил один среди толпы матерей, помню, как учил её завязывать шнурки, кататься на велосипеде, решать уравнения, как выступал ее манекеном, когда училась краситься. Я помню ее первую влюблённость, первое разбитое сердце, выпускной, поступление в университет, весь этот фарс с клубом, помню свадьбу и то, как она сообщила, что ждет ребенка.

А потом, пару лет назад, когда я узнал, что она встречается с моим сводным братом, мужчиной почти моего возраста, я едва сдержался, чтобы не врезать ему. Михэль был немного младше меня, но с худшим образом жизни, слишком много женщин и выпивки, слишком мало постоянства и заземления. Даже первую невесту себе нашел "по бизнесу", а не по любви.

И вот этот человек, который никогда не видел смысла в "отношениях", вдруг стал мужем моей дочери, отцом моего внука.

Я не понимал тогда Михэля, почему он поддался Лилит, ведь знал же, что ждет любую молодую женщину во время отношений со мужчиной вдвое старше. Взгляды и слухи.

Но сейчас, глядя на Мишу, который доверчиво рассказывал мне о своих мечтах, пока я вёз коляску к машине, я начинал понимать. Потому что если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду забирать из садика чужого ребёнка, покупать ему игрушки и чувствовать при этом такую нежность, что хочется убить любого, кто посмеет обидеть этого мальчика, я бы рассмеялся ему в лицо.

Но Миша не был чужим. Он был сыном женщины, которую я полюбил так сильно, что готов был перевернуть для неё весь мир. А это автоматически делало его моим.

Я поднял Мишу на руки, загрузил коляску в багажник и усадил ребенка в автокресло. Пристегнул ремни, проверил, не слишком ли туго, а Миша терпеливо ждал, разглядывая салон машины.

– Дядя Вадим, а у вас много денег? – спросил он вдруг, когда я уже сел за руль и завёл двигатель.

Я усмехнулся, поглядывая на него в зеркало заднего вида.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что мама говорит, что деньги это важно, но их всегда не хватает, – он нахмурился, пытаясь выразить не детскую мысль. – И она много работает, но всё равно их мало. А вы... вы на большой машине ездите, и квартира у вас большущая, и вы хотите купить мне игрушки... значит, у вас много денег?

Я вырулил с парковки, вливаясь в поток машин, пока обдумывал ответ. Как объяснить пятилетнему ребёнку концепцию финансовой стабильности, не принизив при этом его мать?

– У меня... достаточно денег, чтобы жить и помогать тем, кто мне дорог, – сказал я наконец. – Но знаешь, Миша, деньги это не самое важное в жизни. Важнее то, как человек относится к другим людям, как он заботится о своей семье, как держит своё слово. Твоя мама может не иметь много денег, но она самая богатая женщина на свете, потому что у неё есть ты, и она любит тебя.

Миша помолчал, уткнувшись взглядом в окно.

– А папа... – вдруг зашептал он, мне пришлось прислушаться и выключить музыку. – Папа говорил, что мама плохая... что она виновата, что я не хожу... он кричал на неё... и бил её...

Руки сжались на руле до треска кожи обода. Я сделал глубокий вдох, заставляя себя успокоиться.

– Твой папа неправ, – чего только далось мне усилие говорить ровно. – Очень неправ. Настоящие мужчины никогда не бьют женщин, особенно матерей своих детей. Они неприкосновенны. И то, что случилось с тобой, это не вина твоей мамы, это просто... несчастный случай. Такое бывает.

– Я его почти не помню, – растерянно пробормотал мальчик. – Он ушёл, когда я был еще совсем маленький... а потом он приходил, но только кричал... я боюсь его, дядя Вадим... он... он страшный...

Я резко выкрутил руль на парковку торгового центра, заглушил двигатель и развернулся к Мише. Он смотрел на меня большими глазами, в которых застыл страх, излишне взрослый для пятилетнего ребёнка.

– Миша, – я протянул руку и взял его маленькую ладошку в свою. – Я обещаю тебе, что больше никто не обидит ни тебя, ни твою маму. Ни твой папа, ни кто-либо другой. Я позабочусь о вас обоих, герой. Я буду рядом, и если кто-то попытается сделать вам больно, ему придётся иметь дело со мной.

Миша обхватил мою ладонь своими маленькими пальчиками, как прищепка.

– Вы правда супергерой, дядя Вадим, – прошептал он, и на лице его появилась робкая улыбка.

Я усмехнулся, сжимая его руку в ответ.

– Идём покупать игрушки. Покажем этим грузовикам, кто тут главный.

Магазин игрушек располагался на первом этаже торгового центра, я вёз Мишу в коляске мимо витрин, он крутил головой во все стороны, пытаясь рассмотреть всё сразу.

Когда мы только вошли внутрь, его рот раскрылся от восторга. Стеллажи до потолка, заполненные игрушками всех цветов радуги, машинки, конструкторы, куклы, мягкие игрушки, настольные игры. Для ребёнка, у которого никогда не было возможности... выбирать, это был рай.

– Я могу... я могу взять? – прошептал он, показывая на полку с машинками, около которой я остановил его.

– Можешь взять всё, что захочешь, – я подкатил коляску ближе. – Выбирай.

Миша потянулся к полке, взял одну машинку, потом вторую, потом третью, складывая их себе на колени. Потом посмотрел на меня виноватым взглядом. В них заблестели слезы.

– Это... это, наверное, много... мамочка скажет, что это дорого... Она расстроится...

– Мамочка ничего такого не скажет, – я присел рядом с ним. – Потому что это подарок от меня, а подарки не обсуждают. Видишь вон ту большую машину? Пожарную?

Миша кивнул, глаза его загорелись.

– Хочешь её?

– Да! – восторженно вскрикнул он. – Но она же... она же огромная... и наверное, много денег стоит...

Я снял её с полки, положил ему на колени поверх остальных машинок.

– Теперь она твоя. А пошли-ка посмотрим конструкторы. Ты любишь собирать конструкторы?

Следующий час мы провели, объезжая магазин и собирая игрушки. Миша сначала стеснялся, брал по одной вещи и спрашивал разрешения каждый раз, но постепенно расслабился и начал показывать мне то, что ему нравилось, рассказывать, во что он будет играть.

Я слушал его щебетание, иногда предлагал что-то сам, и внутри меня росло счастье, которого я не чувствовал с тех пор, как Лилит была маленькой.

На кассе продавщица уставилась на нашу гору игрушек с таким видом, словно мы скупили половину магазина. Может, так оно и было. Я расплатился картой, не глядя на сумму, потому что какая разница, сколько это стоит, если мальчик рядом со мной сияет так, будто ему подарили весь мир.

Мы загрузили пакеты и коляску в машину, я усадил Мишу обратно в автокресло, и мы поехали домой. По дороге он рассказывал мне о каждой игрушке, куда их поставит в гостевой спальне. Я с улыбкой слушал его, и вдруг мальчик замолчал на середине рассказа о динозаврах из мультика.

Я глянул в зеркало, встречаясь с его грустным взглядом.

– Что такое, Миш?

Он помолчал ещё немного, а потом отчаянно прошептал:

– Дядя Вадим, а вы... вы можете быть... моим папой?

Я чуть не свернул с дороги. Сердце забилось быстрее. Выдохнул и притормозил у обочины, включая аварийку, развернулся к нему. Помолчал и решил начать с другого.

– Почему ты спрашиваешь об этом?

Миша опустил голову, избегая моего взгляда, словно стесняясь просьбы.

– Потому что... потому что вы добрый... и вы заботитесь о маме... и обо мне... и вы не кричите... – он поднял на меня глаза, в которых стояли слёзы. – А я хочу, чтобы у меня был папа... настоящий папа... который будет любить меня и маму... и не уйдёт... не бросит меня, потому что я… такой...

Я выбрался из-за руля, открыл заднюю дверь и присел рядом с сиденьем на корточки. Этот пятилетний мальчик только что задал мне вопрос, на который многие взрослые мужчины не могут ответить всю жизнь.

«Потому что я такой.»

Этот ребёнок, который каждый день борется, чтобы подтянуться на перекладине хотя бы раз, который засыпает, обнимая потрёпанного медведя и мечтая когда-нибудь снова пойти своими ножками, который улыбается, несмотря на то, что его толкают с коляски и говорят, что его мама плохая, – этот мальчик думает, что его бросили из-за того, что он недостаточно хорош.

Что инвалидность сделала его недостойным отцовской любви.

Я вырастил Лилит не потому, что моя кровь текла в её жилах, а потому, что выбрал остаться, когда её мать сбежала. Я был рядом не из-за биологии, а из-за решения, которое принимал каждое утро заново, просыпаясь и видя её спящей в соседней комнате. Выбор быть отцом гораздо важнее случайности им стать.

И Миша сейчас смотрел на меня так, словно я мог дать ему то, чего он был лишён с рождения. Безопасность и защиту. Уверенность, что есть кто-то большой и сильный, кто спасет его от мира, пока он не сможет стоять сам.

Я вспоминал тех мужчин среди знакомых, которые уходили из семей, оставляя детей на произвол судьбы. О тех, кто считает, что обязанность отца заканчивается на переводе алиментов раз в месяц. О тех, кто при живом ребёнке ведёт себя так, словно его не существует вовсе.

Андрей был одним из таких. Он дал Мише жизнь, но отказал ему в отцовстве. Оплодотворил женщину, но не стал мужчиной рядом с ней. Произвёл на свет сына, а потом бросил его, едва узнав, что мальчик не сможет ходить.

Муж Леры не имел ни совести, ни стержня, который отличает мужчину от животного. Он сбежал от ответственности, которую сам же создал, и теперь этот ребёнок, его кровь, его продолжение, искал отца в чужом мужчине.

А я... я смотрел на Мишу и понимал, что биология это просто набор хромосом, случайное совпадение генов. Настоящая семья строится не на этом, а на выборе быть рядом, когда тяжело. На решении вставать по ночам, когда ребёнок плачет от температуры. На готовности отдать последнее, лишь бы у него было всё необходимое. На том, чтобы учить его быть человеком не словами, а собственным примером.

Моя кровь не течёт в жилах этого мальчика. Но разве это имеет значение, когда он смотрит на меня с такой надеждой? Разве это важно, когда я готов защищать его так же яростно, как защищал бы собственного сына? Разве кровное родство определяет любовь, когда я уже чувствую эту любовь, тяжёлую и пугающую, как камень, упавший в воду и пошедший ко дну?

Прадед говорил ещё одну вещь, которую я запомнил на всю жизнь: "Кеше баласы – бу Аллаһтан аманәт. Кемнең кулына төшсә дә, аны саклау кирәк." Ребёнок – это вверенное Богом. В чьи руки он ни попал бы, его нужно беречь.

Не важно, родной он или приёмный, не важно, планировал ты его или он пришёл в твою жизнь случайно. Важно только то, что он здесь, сейчас, и ему нужна твоя защита.

Миша попал в мои руки не случайно. Он пришёл вместе с Лерой, с её болью и со страхом. И я уже не мог представить свою жизнь без них обоих. Без её смущённых улыбок, без её доверия, которое она дарила мне так осторожно, словно боялась, что я исчезну.

Без этого мальчика, который называл меня супергероем и спрашивал, могу ли я быть... его папой.

Я мог. Господь Бог, конечно, я мог!

Не потому, что мои гены его создали. А потому, что моё сердце уже приняло решение в ту секунду, когда увидело его плачущим на руках у матери. Потому что мои руки готовы были держать его всю жизнь, если понадобится, даже если... он никогда не сможет ходить.

– Мишенька, – я подбирал каждое слово, потому что понимал, то, что я скажу сейчас, он запомнит на всю жизнь. – То, что твой папа ушёл, это не твоя вина. Ты не виноват в том, что случилось с твоими ногами. Ты не виноват в том, что он не смог остаться.

Миша всхлипнул, его губы затряслись, но он не отводил взгляда.

– Ты самый храбрый мальчик, которого я знаю, – продолжил я. – И знаешь что? Любой отец на свете был бы счастлив иметь такого сына, как ты.

– Правда? – прохныкал ребенок.

– Правда, – кивнул. – И если твоя мама согласится... если она захочет... то я буду самым счастливым человеком в мире, если смогу называть тебя своим сыном. Потому, что мне нужен именно ты, Миша. Добрый, умный мальчик, который любит машинки и динозавров.

Слёзы текли по его щекам ручьём, но на лице появилась улыбка, такая светлая, что у меня самого защипало в носу.

– И я... я смогу называть вас папой? – спросил мальчик дрожащим от волнения голосом.

Я сглотнул ком в горле.

– Если твоя мама согласится... если она захочет... то да, Миша. Я стану твоим папой, и ты можешь называть меня так, когда захочешь, Миш. Когда будешь готов. Я никуда не тороплюсь. И я никуда не уйду, это я тебе обещаю.

Миша вдруг потянулся ко мне, обнимая за шею и прижимаясь щекой к моей груди. Я едва дышал. Руки мои на мгновение замерли, но я протяжно выдохнул и обнял его в ответ.

– Поехали домой, сынок, – прошептал я ему в макушку, это слово прозвучало так естественно, словно я произносил его всю жизнь. – Мама, наверное, уже проснулась и волнуется.

Миша закивал, отстраняясь и вытирая слёзы кулачком. На лице его сияла улыбка, которая стоила дороже всех денег мира.

Мы приехали домой через двадцать минут, я запарковался, выгрузил коляску, усадил в неё Мишу, который теперь держал в руках пожарную машину и отказывался выпускать её даже на секунду. Остальные пакеты я забрал сам, кое-как умудряясь нести их в одной руке и катить коляску другой.

Лифт поднял нас на этаж, я открыл дверь квартиры и завёз Мишу внутрь. Тишина, Лера всё ещё спала? Или проснулась и... как она отреагирует, когда поймёт, что я уехал за Мишей без неё?

– Мамочка! – закричал тем временем Миша, не дожидаясь конца моих размышлений. – Мамочка, смотри, что мне дядя Вадим купил!

Из спальни донёсся шорох, грохот, потом быстрые шаги, и Лера выскочила в коридор в одной моей черной футболке, которая доходила ей почти до колен, волосы растрёпаны, лицо заспанное, на щеке отпечаток от подушки. Она остановилась, увидев нас, по её лицу пробежала целая гамма эмоций: облегчение, смущение, удивление, грусть.

– Мишенька... Вадим... вы... – она прижала руку к груди, пытаясь отдышаться, словно только что проснулась и испугалась самого пробуждения вот так. – Я не слышала, как вы... я думала... боже, который час?

– Половина шестого, – я закрыл дверь ногой, опуская пакеты на пол. – Ты крепко спала, не хотел будить тебя. Так что забрал Мишу из садика, ну и по мелочи заехали в магазин. Всё в порядке.

Лера посмотрела на меня, потом на Мишу, и вдруг её глаза наполнились слезами. Она прижала ладони к лицу, плечи её задрожали. Она... заплакала.

Чёрт.

Я обутым шагнул к ней, обнимая за талию и прижимая к себе, Лера уткнулась мне в грудь, всхлипывая и комкая ткань водолазки. Миша испуганно замер в коляске, сжимая пожарную машину.

– Спасибо, – прошептала девочка.

– Мамочка, ты чего? – донесся испуганный голос Мишки. – Я что-то плохое сделал?

– Нет, солнышко, – Лера подняла лицо, вытирая слёзы и пытаясь улыбнуться. – Ты ничего плохого не сделал. Я просто... Я просто очень рада тебя видеть.

Она высвободилась из моих рук, подошла к Мише, присела рядом с коляской и обняла его, целуя в щёки, в нос. Миша засмеялся, уворачиваясь от её поцелуев, но обнимал в ответ.

Я улыбнулся и прислонился к стене, сложив руки на груди, наблюдая за ними, пока внутри все окончательно вставало на свои места. Это моя семья. Может, официально ещё нет, может, документы не подписаны, может Лера не разведена, может, мы ещё не произнесли нужных слов, но по факту это уже моя семья. Моя женщина. Мой сын.

И я никому их не отдам.