Текст книги "Кроваво-красная текила"

Автор книги: Рик Риордан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Глава 15

В Сан-Антонио нет места, более наполненного одиночеством, чем Олмос-Парк. Ночью можно пересечь дорогу, проложенную по насыпи, глядя на океан виргинских дубов, и не увидеть даже намека на расположившийся вокруг город. Только вы, ваша машина и насыпь. Если только вы не школьная подруга моей матери Уитли Страйбер. Тогда компанию вам составит НЛО.

Сегодня смазанные вспышки молний освещали парк, превратив его из черного в темно-зеленый. Гром скользил над верхушками деревьев, точно масло на горячей сковороде.

По всей Акация-стрит дружно лаяли собаки, ругая грозу. В доме Лилиан царила темнота, если не считать маленькой малиновой лампочки, которая стояла на тумбочке около кровати, и сквозь опущенные жалюзи наружу просачивался розовый свет. Я разглядел машину Лилиан на дорожке около дома.

По соседству пятеро или шестеро детей Родригесов, бесстрашно и без присмотра, катались в полумраке на роликах по тротуару, радостно вереща всякий раз, когда раздавались раскаты грома. Музыка в доме их родителей сегодня звучала приглушенно, словно из почтения к грозе.

Я остановился у обочины, выбрался из машины и отнес упаковку с лимонадом и бутылку текилы на крыльцо перед входной дверью. Два ухмыляющихся отпрыска Родригесов чуть не сбили меня с ног, когда я проходил мимо них.

В корзинке, которую Лилиан использовала для почты, лежала пачка писем и рекламных буклетов. Газеты валялись на крыльце. Я подумал, что, наверное, она вошла в дом через заднюю дверь. Или поехала в Ларедо не на своей машине и еще не вернулась. Я стал размышлять, чью машину Лилиан могла взять, чтобы отправиться на границу, и мне совсем не понравились возможные варианты.

Звонок не работал. Я очень громко постучал в раму сетчатой двери, но Лилиан вполне могла меня не услышать. Ветер набирал силу, и лепестки индийской сирени и старой розы, росших около ее дома, рассыпались по двору, точно конфетти.

Я постучал три раза с перерывами, толкнул дверь и обнаружил, что она не заперта.

– Лилиан?

Поставив упаковку с лимонадом и текилу на кофейный столик, я снова ее позвал. У дивана на полу валялись журналы, и я понял, что Лилиан не изменила своему принципу «прочитай и брось».

Единственным светом в доме была розовая полоска, которая пробивалась из-под двери спальни. Я осторожно засунул внутрь голову, ожидая увидеть, что Лилиан лежит, свернувшись калачиком, под одеялом. Но моим глазам предстала неубранная кровать и наполовину выдвинутый ящик с нижним бельем. Лилиан в комнате не было.

Неприятное обжигающее ощущение начало набирать силу у меня в груди.

Я проверил комнату в задней части дома, потом кухню. Маленький радиоприемник о чем-то беседовал сам с собой, устроившись на разделочной доске. Полная раковина посуды не представляла собой ничего особенного, если не считать того, что посуда была вымыта, но ее не сполоснули.

У меня в голове начали возникать самые разные предположения, которые мне совсем не хотелось рассматривать. Я снова проверил входную дверь, затем окна на предмет взлома, но не нашел ничего очевидного, хотя на старой, истерзанной временем дверной коробке вряд ли остались бы заметные следы, а оконные щеколды ужасающе легко открывались. Стереосистема стояла на месте, автоответчик был выключен, никаких сообщений я на нем не обнаружил. Компьютерные диски и бумаги валялись вокруг письменного стола, но на первый взгляд ничего из техники не пропало. Кто-то недавно здесь что-то искал, не особенно заботясь о порядке, но это вполне могла быть и Лилиан. Я не увидел никаких указаний на то, что она собиралась в дорогу, но и определенных доказательств, что несобиралась, тоже.

И тут я услышал стук роликов по деревянному полу у себя за спиной. Одна из дочерей Родригесов остановилась около двери в спальню и ухватилась за косяк, чтобы сохранить равновесие. У нее были длинные волосы и маленькие глазки, загоревшиеся, когда она посмотрела на меня, на платье в красно-белую полоску резвились смешные медвежата.

Наверное, у меня на лице появилось удивленное выражение, потому что она захихикала.

Я все еще пытался придумать, какой вопрос ей задать, когда она с радостным воплем покатила назад, к входной двери, как будто рассчитывала, что я стану ее ловить. Около двери девчушка повернулась и, посмотрев на меня, хитро улыбнулась.

– Ты знаешь Лилиан? – спросил я, продолжая стоять в дверях спальни.

Я не очень умею обращаться с детьми. Мне трудно принять их диковинное сходство с человеческими существами. Девочка склонила голову набок и стала похожа на любопытную собачку.

– Ты не тот мужчина, – сказала она.

И укатила, захлопнув за собой входную дверь.

Интересно, что, черт подери, все это значит? Мне следовало догнать ее и расспросить, но перспектива гоняться за компанией предпубертатного возраста, которая носится на роликах в темноте, показалась мне совершенно невыносимой.

Может быть, она имела в виду Дэна Шеффа? Соседи наверняка видели его здесь много раз, или девочка запомнила кого-то другого, кто приходил домой к Лилиан. Обжигающее ощущение в груди продолжало набирать силу.

«Подожди до завтрашнего утра», – сказал я себе.

Может быть, Лилиан решила провести еще одну ночь в Ларедо или прямо сейчас возвращается в Сан-Антонио. Я представил, как она приедет и обнаружит меня в своем доме, куда я явился без приглашения, или соседи расскажут, что я их расспрашивал, когда она приезжает и уезжает. Объяснение, что я волновался, не пройдет с женщиной, которая совсем недавно обвинила меня в том, что я пытаюсь вмешиваться в ее дела.

Я подумал про незапертую дверь, нетронутую почту и газеты и наполовину вымытую посуду в раковине, и понял, что мне это совсем не нравится. С другой стороны, нельзя сказать, что такое поведение совсем уж не типично для Лилиан, и она вполне могла сама оставить свой дом в таком виде.

Я запер за собой входную дверь.

Гроза уже бушевала у меня над головой, но дождь так и не начался, только в небе вспыхивали электрические разряды. Дети Родригесов, наконец, ушли с улицы. Несмотря на то что я чувствовал себя измотанным, о том, чтобы вернуться на Куин-Энн и лечь спать, не могло быть и речи. Я поехал назад, в Олмос-Парк, остановил машину там, где даже не было съезда, и сел на краю крутого склона, держа в руке бутылку «Эррадуры» и свесив ноги над верхушками деревьев.

Почти целый час я наблюдал за грозой, которая двигалась на юг, и пытался не думать о том, где может быть Лилиан, о своем столкновении с Рыжим и его приятелем, чуть раньше вечером, и вырезках, рассказывающих про убийство моего отца. У меня возникло ощущение, будто большой черный паук ползает взад и вперед у меня в голове, пытаясь против моей воли соединить эти три темы тонкими нитями. Как только начинало вырисовываться что-то определенное, я делал глоток текилы, чтобы утопить в ней все мысли.

Не знаю, как я добрался домой. Но, когда я проснулся рано утром в среду, гладильная доска звонила. Я сорвал ее со стены и потянулся за трубкой.

– Hola, vato, [34]34
  Привет, чувак ( исп.).


[Закрыть] – сказал мужчина на другом конце провода и тут же принялся быстро поносить меня на испанском языке.

Я тер глаза до тех пор, пока не смог четко и ясно разглядеть стены. Мне потребовалась секунда, чтобы перевести речь с одного языка на другой, и тогда я узнал голос.

– Мне представляется, это не слишком здоровая позиция, Ральф, – ответил я. – Вы что, ребята, не слышали про СПИД?

Ральф Аргуэлло рассмеялся.

– Я-то слышал, – сказал он. – Ты вернулся в город, да еще говоришь по-испански. И как, черт подери, прикажешь теперь тебя обзывать в разговорах?

Если паук прошлым вечером ползал у меня в голове, за ночь он перебрался в горло и там сдох. Я сидел на полу и пытался сдержать рвотные позывы.

– Ну, и как твои ломбарды, Ральф?

Я знал Ральфа со школы, мы играли в одной команде, и уже тогда он был мошенником эпического размаха. Однажды он украл пикап тренера, перекрасил и продал ему же. По крайней мере, так гласит легенда. Примерно в то время, когда я отправился в колледж, Ральф начал скупать ломбарды в Вест-Сайде, и к моменту получения мной доктора философии, судя по слухам, заработал миллион, причем не только честными ссудами.

– Как ты смотришь на то, чтобы прокатиться в мои края сегодня?

Что-то в его голосе изменилось, и я пожалел, что из-за грохота в голове не могу как следует сосредоточиться на словах.

– Знаешь, Ральф, сейчас столько всего происходит, может, мы с тобой…

– Угу, – перебил он меня. – Я слышал про Лилиан, и мне известно, что ее нет в городе. Я звоню тебе не за тем, чтобы просто поболтать.

Я ждал. Меня нисколько не удивило, что Ральф в курсе событий и ему известно, что я говорю по-испански. Он просто ехал по городу на своей машине, и новости сами к нему слетались, точно мухи на мед. Тем не менее, услышав имя Лилиан, я сразу проснулся.

– Ладно, в чем дело? – спросил я.

– Одна из моих девушек только что показала мне женскую сумочку, которую она нашла несколько вечеров назад на Зарзамора. По ней несколько раз проехала машина. В водительском удостоверении стоит имя: Лилиан Кембридж.

Глава 16

К тому времени, когда я остановил свой автомобиль на улице без обочины перед кафе «Бланко», мое похмелье сменилось более холодным ощущением тошноты. Я боялся, что совсем от него онемею, если не буду продолжать двигаться.

Вывеска в грязном окне кафе сообщала, что оно открыто. Я переступил через двух тощих коричневых псов, храпящих у двери, и вошел внутрь.

Воздух внутри был густо пропитан перцем и застарелым жиром. Несмотря на половину восьмого утра, по меньшей мере двадцать человек у стойки вдоль одной стены крошечного зала с аппетитом поглощали мигас [35]35
  Мигас – традиционное блюдо испанской кухни. Раньше его ели на завтрак с остатками хлеба или тортилий, сейчас же мигас стал модным первым блюдом, подаваемым на завтрак и обед в ресторанах Испании. Некоторые исторические источники связывают корни этого блюда с североафриканским кус-кусом.


[Закрыть]с черным кофе. Необъятные официантки с волосами цвета чоризо [36]36
  Испанская сырокопченая колбаса.


[Закрыть]орали друг на друга по-испански и выносили из кухни тарелки размером с крышку колеса, по четыре штуки за раз. Это было единственное в городе место, где подавали огромные тарелки еды меньше чем за три доллара.

Несколько парней, сидевших у стойки, посмотрели на меня сонными карими глазами, слегка недовольные тем, что я гринго, но почти сразу снова занялись своим мигасом.

Только один человек сидел не за стойкой, а в дальнем углу, за столом с покрытием из желтого пластика, который стоял под громадной картиной на черном бархате, изображавшей воина майя. Ральф Аргуэлло пил «Биг Ред» и ухмылялся.

– Привет, vato, – сказал он и махнул рукой, чтобы я отошел в заднюю часть зала.

Если бы Джон Леннон родился латиноамериканцем, а потом съел бессчетное количество промасленных гордитас, [37]37
  Булочка из кукурузной муки с разной начинкой, например из сыра и мяса.


[Закрыть]он бы выглядел как Ральф. Длинные, спутанные волосы мой приятель расчесывал на пробор посередине и завязывал в конский хвост, глаза прятались за толстыми круглыми стеклами очков. На гладком, как у младенца, лице Ральфа, когда он улыбался, появлялось нечто демоническое, заставлявшее мужчин нервничать.

Ральф одевался в гораздо более дорогую одежду, чем когда-либо Леннон, хотя сегодня был в белоснежной хлопчатобумажной гуаябере, которая почти скрывала живот, и золотой цепочке такой толщины, что она вполне сгодилась бы, чтобы пристегнуть велосипед.

Ральф протянул мне мясистую руку, и я ее пожал.

Продолжая ухмыляться, он откинулся на спинку стула. Его глаза выглядывали на несколько дюймов над очками. Может быть, он смотрел на меня, а может, на стопку деловых бумаг, лежавших перед ним на столе, я не смог этого понять.

– Помнишь Джерси и тех уродов, которые обозлились на меня из-за того, что я порезал им шины?

Я думал про Лилиан и ее пустую спальню, залитую бледным светом кровавого оттенка. Мне захотелось наорать на Ральфа, потребовать, чтобы тот не тянул и рассказал, что ему известно, но он так не работал. Во время разговора он ходил по кругу, и собеседнику приходилось тащиться за ним.

Я сел.

– Помню, – сказал я. – Они наскочили на нас перед «Мистером М», когда мы вышли из школы.

– На нас?

Он рассмеялся, коротко и звонко, так обычно чихают коты.

– Ты мог уйти, – сказал он. – Я так и не понял, почему тощий белый мальчишка оказался настолько идиотом, что остался защищать мою задницу против четверых громил.

– Я знал, что когда-нибудь ты станешь богатым и знаменитым, – предложил я ему ответ.

– Точно.

– К тому же их было только трое.

Ральф пожал плечами:

– Я так и сказал, разве нет?

Он крикнул официантке, чтобы она принесла еще две бутылки лимонада «Биг Ред», потом наклонился вперед, поставил локти на стол и перестал улыбаться. До меня долетел отчетливый тяжелый запах лавровишневой воды, пропитавший его одежду.

– Так вот, вчера вечером я разговаривал с одной девчонкой, которая мне кое-что должна… задолжала с оплатой квартиры, ну, ты понимаешь.

Я кивнул. Ральф замолчал, когда официантка звякнула двумя запотевшими бутылками с содовой, которые поставила перед нами.

– Эта девчонка сказала, что у нее сейчас совсем нет денег, но она нашла кредитки, которые, возможно, мне пригодятся. Я ей ответил, что, может, и пригодятся. Но, когда я увидел на них имя, я тут же подумал про тебя.

Ральф развел руки в стороны, как будто хотел сказать: «А что еще я мог сделать?»

– Она хорошая девочка, эта моя подружка, но, знаешь, иногда ей приходится объяснять, что человек должен вести честную жизнь. Мы с ней немного поговорили о том, как она на самом деле заполучила сумочку, и мне кажется, она говорит правду. Как я тебе и сказал, нашла на Зарзамора.

Ральф положил на стол гватемальский бумажник, грязный, весь в пятнах, с голубыми и зелеными куколками-«волнушками». [38]38
  Очень маленькие и яркие куколки, распространенные в Гватемале. Человек (как правило, ребенок), который не может уснуть из-за того, что его что-то беспокоит, рассказывает о своих проблемах кукле и кладет ее под подушку перед сном. Считается, что она забирает себе его беспокойство.


[Закрыть]Это был действительно бумажник Лилиан. Ральф достал несколько кредиток, потом водительские права. Лилиан смотрела на меня из-под желтого пластика – плохая фотография, размытая и несфокусированная, но с ее кривой улыбкой и веселыми разноцветными глазами.

– Деньги там были? – спросил я.

– Наличные быстро исчезают, когда попадают к моей знакомой, – пожав плечами, ответил Ральф.

Но я думаю, что, вероятно, деньги там были.

– Тогда выходит, что бумажник не украли. Она или кто-то другой его выронил.

– Дружище, бумажники, полные кредиток и денег, никогда долго не лежат посреди дороги. Особенно в моей части города. Получается, что его уронили совсем незадолго до того, как моя подружка его подобрала, скажем, около полуночи в воскресенье.

– А ты не можешь еще что-нибудь узнать?

Ральф улыбнулся.

– Могу поспрашивать. Вечером в воскресенье не так много белых женщин прогуливается в Вест-Сайде. Если бумажник действительно выронила Лилиан, возможно, кто-то ее и видел.

Холод от бутылки с содовой проник в мои пальцы и начал подниматься вверх по руке к груди. Я пытался представить Лилиан на Зарзамора поздно ночью и другие способы, какими ее бумажник мог туда отправиться без нее. Я подумал о неожиданной поездке в Ларедо, про которую мне сообщил Бо, машину Лилиан перед домом и его странное состояние.

– Я не смогу тебе заплатить, Ральфас, – сказал я.

Он ухмыльнулся и постучал карточкой «Виза», которая принадлежала Лилиан, по пластиковому столу.

– Может, я внесу расходы на счет леди, если ты ее найдешь, как ты считаешь? А теперь расскажи-ка, что происходит.

– Я бы тоже хотел знать.

Он ждал объяснений, и через двадцать минут и после двух бутылок «Биг Ред» я рассказал ему обо всем, что случилось за мою первую неделю в городе.

Разговаривать с Ральфом было все равно что со священником. Он умел слушать и столько слышал про людские грехи, что его уже ничто не могло удивить. Его ухмылка так и осталась неизменной. Когда имеешь дело со священником, все, что ты рассказал, отправляется прямиком к Богу. С Ральфом же иначе – твоя история становится общественным достоянием, и так ты получаешь отпущение. По крайней мере, я знал, что город ее услышит. Что же до Бога, тут у меня уверенности не было.

– Довольно трудно уехать в Ларедо на три дня без бумажника, – заметил Ральф, когда я закончил. – И совсем не просто исчезнуть, если тебе кто-то не поможет.

Я даже кивнуть не мог.

Ральф принялся разглядывать «Визу» Лилиан.

– Твой приятель детектив Ривас позавчера вечером был в «Эль матадоре», – сказал он. – Вспомнил про смерть твоего отца и сказал, что ты приехал копаться в прошлом, чтобы швырнуть пыль, которая уже давно осела, большому количеству людей в лицо.

– Ривас полон дерьма.

– Vato, ты можешь сложить два и два? – спросил он.

Когда он произнес вслух то, о чем я думал, мои подозрения перестали казаться возмутительными. Но мне еще больше захотелось отмести эту идею.

– Зачем кому-то нападать на Лилиан, чтобы добраться до меня? Зачем, проклятье?

Ральф развел руки в стороны.

– Подумай о врагах своего отца – во-первых, мистер Уайт; во-вторых, весь городской совет; в-третьих, половина полицейского управления. Параноики, которым есть что терять, приятель. Если ты кого-то достаточно сильно напугал…

– Как? – перебил я его, немного громче, чем собирался. – У меня вообще ни на кого ничего нет, Ральфас.

На мгновение разговоры у стойки смолкли, одна из официанток обернулась на нас и нахмурилась. Ральф только спокойно откинулся на спинку стула и пожал плечами.

– Может быть, кто-то смотрит на это иначе, дружище. Вопрос в том, что дальше? Ты будешь себя вести как хороший мальчик и станешь ждать, когда тебе скажут, что делать?

Мне отчаянно захотелось по чему-нибудь врезать, но я только посмотрел в черные живые глаза Ральфа.

– Он был моим отцом, Ральфас. Как ты считаешь, что я должен делать?

Тот кивнул.

– Слушай, vato, не нужно мне ничего объяснять… – Он замолчал, не договорив.

Немолодой мексиканец вошел в кафе и направился к нашему столику. Его лоб с залысинами блестел от пота, он был крупным мужчиной, наверняка привык, чтобы другие уступали ему дорогу, но шел к Ральфу с таким видом, будто на шее у него был тяжелый ошейник.

Ральф не предложил ему сесть, только ухмыльнулся. Мужчина с сомнением посмотрел на меня, но Ральф махнул рукой.

– Не обращай на него внимания, – сказал он мужчине по-испански и, повернувшись ко мне, добавил: – Он говорит только по-английски, правда, приятель?

Я пожал плечами и попытался сделать вид, будто окончательно сбит с толку. Впрочем, это было не трудно. Я вполуха слушал, как мужчина начал жаловаться Ральфу на денежные проблемы. Ему нужно было заплатить по закладной, но он болел и не мог работать. Ральф терпеливо его выслушал, потом достал опасную бритву, положил на стол, с рассеянным видом он раскрыл гладко отполированное лезвие из черного футляра из потрепанной кожи и провел по нему мизинцем.

– Она твоя жена, – сказал он также по-испански. – Если я услышу, что ты еще раз напился или начал орать и угрожать ее сыновьям, я отрежу тебе пальцы и заставлю их сожрать.

Он сказал это совершенно спокойно.

Затем Ральф выложил на стол рядом с бритвой десять купюр по пятьдесят долларов. Мужчина изо всех сил старался унять дрожь в руках, когда забирал деньги со стола, но у него не получилось.

Когда он ушел, Ральф посмотрел на меня.

– Мой новый отчим. – Он улыбнулся. – Я же не зря тебе сказал про умерших отцов, vato. Я с двенадцати лет единственный мужчина в доме.

И он убрал бритву.

Когда я вышел из кафе «Бланко», Вест-Сайд уже полностью пробудился к жизни. В кафе набились новые посетители, чтобы перед работой получить свою порцию мигаса и кофе. Старые мексиканки, каждая не меньше моего «Фольксвагена» и производящие в два раза больше шума, заполнили улицы, переходили от одного лотка к другому, громко торговались и поносили всех подряд. А Ральф сидел за своим столом посреди этой кипучей жизни и ухмылялся.

– До полудня мне нужно проверить двенадцать ломбардов, vato, – крикнул он мне вслед. – Совсем неплохо для нищего паренька, верно?

Я ехал назад и думал про двенадцатилетних мальчишек с опасными бритвами в руках, белых женщин, оказавшихся посреди ночи на Зарзамора, и о дыре в коричневой ковбойской шляпе.

Мексиканская народная музыка вопила из всех машин, кативших по Бланко.

Глава 17

Через час занятий тайцзи и душа в мыслях у меня так и не наступило ясности, зато удалось немного вернуть равновесие духа. Тайцзи дает как раз это, учит перед наступлением сначала отступить. Ты позволяешь событиям некоторое время над собой бесчинствовать, сохраняешь равновесие, потом наносишь ответный удар. Я уже совершенно точно знал, с чего нужно начать.

К полудню я вернулся на Ла Виллита, стоял на крыльце галереи «Ручная работа» и пытался отжать своей карточкой «Дискавер» язычок замка. У меня этот трюк редко получается, но на сей раз дубовая дверь сдалась и распахнулась с удовлетворенным ворчанием, похожим на то, которое Роберт Джонсон издает на своем лотке с песком.

Я закрыл за собой дверь и увидел, что с подоконника упало объявление: «Ушел на ленч. Б.».

«Очень правильное слово», – подумал я.

В главном выставочном зале свет не горел, но в окна светило солнце, которого вполне хватало, чтобы увидеть, что в комнате царит настоящий хаос: подставки перевернуты, статуэтки, изображавшие скелетов, лежат разноцветными обломками на полу, бедренные кости вырваны из суставов. Ящики перевернуты и свалены на дубовом рабочем столе Лилиан.

Я заглянул в мастерскую, где картины вставляли в рамки, и в туалет, и везде обнаружил такую же картину разгрома. Деревянный крест из Гвадалахары, украшенный подношениями богам и весящий двадцать фунтов, торчал из разбитого монитора компьютера. Фотографии ковбоев были вырваны из рамок, разворотили даже автомат для туалетной бумаги.

Среди бумаг, мечущихся в потоках воздуха от работающего под потолком вентилятора, я увидел черный блокнот на спирали. Еженедельник Лилиан. Я перешел в тень туалетной комнаты и стал читать.

На июльской странице имелась одна запись, отмечавшая день, когда я должен был приехать в город. Лилиан обвела ее звездочками и кругами. Вечером в воскресенье, когда я видел ее в последний раз, она написала: «Ужин, 8». Меня не удивило, что я не нашел упоминания о поездке в Ларедо в понедельник утром. На самом деле там вообще больше ничего не было.

Я перелистал назад на несколько месяцев и обнаружил в марте и апреле множество записей под заголовком «Дэн», особенно в районе «Недели Фиесты». [39]39
  Ежегодный весенний фестиваль, который проводится в Сан-Антонио с XIX века.


[Закрыть]Потом они прекратились. Последнее свидание Лилиан с Дэном – по крайней мере, последнее, о котором она оставила запись, – состоялось на набережной Сан-Антонио в конце апреля. Несколькими строчками ниже стоял мой телефонный номер в Сан-Франциско. Может быть, мне стоило почувствовать себя польщенным, но что-то в выборе времени меня беспокоило.

Я перелистнул еще несколько страниц вперед. Лилиан записала какие-то телефоны и заметки в прошлом году, и больше ничего. Ничто не показалось мне интересным, но я все равно вырвал страницу.

Вернувшись в мастерскую, я принялся рыться в испорченных снимках. Кто-то разворотил, чтобы открыть запертый шкаф, служивший хранилищем, и разбросал содержимое по комнате. Пожалуй, единственным предметом, заинтересовавшим меня, было портфолио в холщовом переплете, размером три на три, с инициалами «Б.К.». Ламинированные листы были согнуты и порваны. На одном остался довольно большой отпечаток ботинка с длинным носом и без бороздок на подошве.

Портфолио представляло собой довольно грустную картину. На первой странице статьи «Арт-Ньюс» и «Даллас геральд», вышедшие в 1968 году, сообщали о появлении Бо в мире фотографии: «Новое видение запада», «Свежий взгляд на древние пейзажи», «Уроженец Далласа следует за мечтой». В последней статье делался упор на идею «из-нищеты-к-богатству»: трагическая смерть отца Бо, детство с матерью алкоголичкой, чьи благие намерения тонули в спиртном, твердое желание закончить общественный колледж в Форт-Уэрт, покупка пленки для занятий в фотостудии вместо еды, если возникала необходимость. Журналист, который интервьюировал Бо, похоже, считал очень милым тот факт, что Бо сидел на пособии. В середине статьи я обнаружил фотографию Бо – молодого, одетого в черное, с «Никоном» на плече и первыми намеками самодовольства на лице.

Я пролистал еще несколько страниц с его фотографиями – пустующие дома на ранчо, молодые бычки, роса на колючей проволоке. Сообщения о новых выставках и хвалебные обзоры попадались все реже, промежутки между ними становились все больше. Последние две статьи, вырезанные Бо, были из «Остин америкэн-стейтсмен» и вышли в 1976 году. Первая – довольно равнодушный обзор выставки – безрадостно сообщала, что «живительная энергия и наивная красота ранних работ Карнау практически исчезла». Во второй приводилось письмо Бо редактору газеты, в котором он сообщал, куда именно журналистка должна засунуть свое мнение.

Более свежие фотографии Бо, относящиеся к периоду, когда он работал старшим преподавателем в университете «Эй энд Эм» и до настоящего времени, выглядели так, будто их сделал Энсел Адамс, [40]40
  Энсел Истон Адамс (20 февраля 1902 – 22 апреля 1984) – американский фотограф, наиболее известный своими черно-белыми снимками американского Запада.


[Закрыть]который сначала выпил достаточное количество текилы, а потом раз двести уронил свою камеру. Снова заброшенные ранчо и дома, снова молодые бычки и роса на колючей проволоке. Наконец, на последней странице я обнаружил гламурного вида афишу, возвещавшую: «Настоящий ковбой: ретроспектива работ Б. Карнау». С афиши на меня пялился потрепанный ковбой и пытался казаться настоящим.

Открытие выставки было назначено на тридцать первое августа в «Голубой Звезде», иными словами, в эту субботу. Список поручителей показывал, как сильно Бо полагался на общественные связи Лилиан: «Крокетт», банк ее отца, Строительная компания Шеффа, полдюжины других солидных компаний и фондов. Я сложил афишку и убрал в карман.

Я уже собрался отложить портфолио, когда почувствовал под пальцами, что первая обложка немного толще последней, и под холщовым переплетом имеется небольшое уплотнение. Я нашел на полу канцелярский нож, произвел кесарево сечение и извлек две фотографии восемь на десять, спрятанные между листами картона.

Они были одинаковыми, сделанными ночью на улице. Три человека стояли по колено в траве около старого грузовичка «Форд» с открытыми дверями и включенными фарами. Один мужчина, высокий и худой, отвернулся от камеры. Его светлые, гладко прилизанные волосы и белая рубашка почти испускали собственное сияние в свете фар. Двоих других, кем бы они ни были, кто-то аккуратно вырезал при помощи бритвы. От них ничего не осталось, кроме дыр, имеющих смутные очертания человеческих тел, остановившихся рядом, чуть в стороне от блондина.

Судя по углу, под которым был сделан снимок, и огромной смазанной ветке дерева, фотограф стоял на вершине холма, над сценой, которую снимал, причем достаточно далеко, так что ему пришлось воспользоваться телеобъективом.

Фотография показалась мне вполне приличного качества, но бумага – какой-то неправильной. Приглядевшись внимательнее, я понял, что снимки отпечатаны на лазерном принтере. На оборотной стороне кто-то черной ручкой написал: 7/31.

Я уже сворачивал их, чтобы убрать в карман, когда услышал, как в замке поворачивается ключ.

Я подошел к двери мастерской и прислушался. Два шага, мгновение потрясенной тишины, и голос Бо, который тихонько выругался. Он пнул что-то ногой, и я услышал звон. Керамический череп в розовом сомбреро подкатился к моим ногам и остановился, ухмыляясь.

Выйдя из тени, я увидел, что Бо стоит, поставив ногу в сапоге из кожи ящерицы на перевернутую подставку, и изучает причиненный ущерб. Его красно-желтого цвета лоб с залысинами, отлично гармонировал с рубашкой.

Я откашлялся, и Бо отскочил назад примерно фута на три.

– Ах! – выдохнул он и, движимый каким-то диковинным инстинктом, схватился за свой хвостик и попытался оторвать его от головы.

Когда он меня узнал, он не то чтобы расслабился, но на его лице священный страх сменился раздражением. На мгновение мне показалось, что он сейчас на меня набросится.

– Какого черта… – начал он.

– Ты ожидал увидеть здесь прекрасную деву? – поинтересовался я. – Похоже, у тебя выдалось беспокойное утро.

– Какого черта ты здесь делаешь? – выговорил Бо, на сей раз громче.

– Ты думал, я кто – минуту назад, Бо? Ты чуть в штаны не наделал.

У него дернулся уголок глаза.

– А ты сам как считаешь, мистер Умник? Я возвращаюсь с ленча и вижу, что ты разгромил мою галерею. Как я, по-твоему, должен себя вести?

– Так, будто ты все прекрасно понимаешь, – ответил я. – И готов мне рассказать, какое это имеет отношение к Лилиан.

Бо принялся меня поносить, а потом совершил ошибку – подошел ко мне и толкнул в грудь.

– Где, черт тебя подери, ты…

Прежде чем закончить предложение, он уже сидел на полу, и по слезам у него на глазах я понял, что его яйца довольно чувствительно ударились о каменные плитки. Я поставил ногу на его левое колено и надавил, достаточно сильно, чтобы помешать встать.

– Ох-м-м, – произнес он.

– Лилиан пропала, – сообщил ему я. – Теперь же кто-то разгромил ее студию.

–  Моюстудию, – поправил меня Бо, вложив в два слова невероятное количество ненависти.

Я немного сильнее надавил на его колено.

– Господи! – вскричал он. – Ты вломился в мою галерею, напал на меня и обвиняешь в том, что принцессочка от тебя слиняла… оставь меня в покое!

– Лилиан не доехала до Ларедо, – сказал я ему. – Не думаю, что она вообще туда собиралась. И сейчас я пытаюсь понять, действительно ли она оставила тебе сообщение в понедельник утром, или ты мне соврал. Я хочу знать, Бо.

Следует отдать ему должное, напугать его оказалось не так просто. Впрочем, возможно, он просто не боялся меня. Вены у него на шее стали такого пурпурного цвета, что, по моим представлениям, должны были вот-вот лопнуть, но голос прозвучал ровно.

– Чему хочешь, тому и верь, – заявил он.

– Что они искали, Бо? – Я показал на валявшиеся повсюду разбитые и сломанные предметы из их экспозиции.

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил Бо. – Ничего не искали.

Я достал одну из найденных мной фотографий и бросил ему на грудь.

– Ничего?

Я увидел в его глазах, чтоон обо мне думает, – иными словами, ничего нового.

– И что такого? Фотография с вырезанными фигурами, и все. Ты надеялся, что она меня возбудит? – сказал он. – Твоя подружка занимается коллажами.

Он произнес это немного слишком поспешно, как будто такой ответ множество раз репетировал перед зеркалом на случай, если он вдруг когда-нибудь пригодится.

– Мне нужны настоящие ответы, – сказал я. – Например, почему Лилиан решила уйти из галереи?

Я ждал. На лице Бо ничего не отразилось, несмотря на то, что я довольно сильно давил на его колено, и ему явно было больно. Я даже видел, что на лбу у него начали появляться маленькие капельки пота.

– Ты знал, что, когда я начинал, у меня ничего не было? – проговорил он тихо. – Ни богатых родителей, ни колледжа, ничего. Лилиан же имела все, включая десять лет моей жизни, которые я на нее потратил. Теперь она решила сдаться. Послать меня к чертям собачьим. И вместе со мной годы, когда мы пытались создать себе репутацию на рынке. Хочешь знать, почему она уходит, спрашивай не меня, задница. Я на нее завязан, ты – нет. И, вообще, тебе не кажется, что ты появился немного слишком поздно, чтобы выступать в роли защитника?