Текст книги "Кроваво-красная текила"

Автор книги: Рик Риордан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 25 страниц)

Глава 64

На сей раз у Гарретта не было настроения гнать изо всех сил. Мы поехали вслед за красным джипом Ларри в сторону города, но очень быстро потеряли из виду его задние огни, когда он свернул на автостраду 90. Голос Кармен Миранды лениво плыл над нами, яркий техасский закат пылал на краю равнин.

Когда Гарретт доставил меня на Куин-Энн, я обнаружил на пороге свежий экземпляр «Экспресс-ньюз», прихватил газету с собой и попытался прочитать первую страницу. Роберт Джонсон, встретивший меня без особого энтузиазма, удостоив меня лишь коротким «ррроу», принялся атаковать остальные страницы, чтобы выяснить, сколько квадратных футов ковра в гостиной он сумеет покрыть обрывками бумаги.

– Неужели тебе нечем больше заняться? – спросил я.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, словно его возмутила одна только мысль о таком предложении.

В газете говорилось, что Дэн Шефф-младший, наследник «Шефф констракшн», сумел выявить аферу, в которой участвовали члены его семьи и еще несколько человек, в результате чего город мог потерять миллионы на строительстве комплекса изящных искусств. В Дэна-младшего, когда он героически пытался уличить преступников в обмане, стреляли. В деле замешан полицейский, чья фамилия пока не называется; более того, есть основания полагать, что афера со строительством длится уже около десяти лет. Мэр потребовал провести тщательное расследование и выявить, какие нарушения совершены городскими чиновниками. Вскользь упоминалась и моя фамилия, и сообщалось, что я присутствовал во время стрельбы. В статье сообщалось, что Дэн находится в тяжелом, но стабильном состоянии в военном медицинском центре Брук, где получает цветы и слова поддержки от горожан. Местонахождение пропавшей несколько дней назад Лилиан Кембридж, чьи родители оказались связанными со строительными аферами, остается неизвестным.

Я швырнул передовицу Роберту Джонсону. Он тут же схватил ее и помчался ко второй базе.

Когда я убрал гладильную доску и проверил автоответчик, мне пришлось целых полчаса выслушивать самые разные сообщения. Боб Лэнгстон, прежний обитатель дома девяносто, заявил, что собрал достаточное количество друзей придурков, чтобы надрать мне задницу. Карлон Макэффри требовал, чтобы я обеспечил ему эксклюзивное интервью с Дэном Шеффом, пока тот не умер. Кэролайн Смит, из телевизионных новостей, с которой я вместе свалился в реку, сказала, что канал КСАТ готов забыть об инциденте, если я сумею организовать для них интервью с Дэном Шеффом. Детектив Шеффер из департамента полиции Сан-Антонио оставил несколько посланий – его интересовало, куда я исчез вчера ночью, и еще он поставил меня в известность, что Кембриджи подписали показания о неких дисках, исчезнувших с места преступления. Шеффер спрашивал, знаю ли я что-нибудь о местонахождении дисков, или ему нужно меня арестовать. Еще звонила моя мать и пригласила меня на обед. «И, пожалуйста, верни грузовичок Джесса». Ну а Ральф сказал: «Она в порядке».

Сам же я позвонил только Майе Ли.

В Сан-Франциско было шесть часов, и Майя собиралась ужинать. Во всяком случае, так сказал мужчина, который взял трубку в ее доме.

– Хотите, чтобы я ее позвал? – спросил он.

– Просто передайте, что звонил техасец. Она просила дать ей знать, когда все закончится.

Мужчина крякнул, словно наклонился, чтобы завязать шнурок, или просто поправлял галстук.

– Что закончилось? – спросил он.

Я повесил трубку.

Солнце уже почти село, когда я доехал до Монте-Висты, по адресу, который был у всех на слуху.

Я увидел серый трехэтажный дом из необожженного кирпича-сырца, на подъездной дорожке стояли два «Кадиллака», во дворе, на ветвях большого виргинского дуба был построен детский домик из фанеры. Из домика мне улыбнулся мальчишка латиноамериканец, который тут же попытался спрятаться. У него была отцовская улыбка. Я сделал вид, что стреляю в него, и он принялся истерически хохотать. Когда я подошел к двери, то сразу уловил аромат домашних тамале, которые готовили внутри.

Когда дверь открыл Фернандо Асанте, одетый в джинсы и ковбойский свитер, я сказал:

– Где мы можем поговорить?

Другой его ребенок, маленькая девочка, подошла к нему сзади и обхватила за бедро. Асанте посмотрел на меня и жестом предложил войти.

– В чем дело, Джек? – спросил он, когда мы уселись в его кабинете.

Асанте был футбольным болельщиком – даже настольная лампа имела вид шлема, такое обычно можно увидеть в комнатах мальчишек. Кабинет оказался уютным, в нем царил легкий беспорядок, и я подумал, что ожидал увидеть совсем не такую картину.

Асанте выглядел сонным, улыбка политика бесследно исчезла.

– Я люблю все доводить до конца, – сказал я.

Асанте рассмеялся и покачал головой.

– И ты это говоришь после событий прошедших двух недель и десяти лет, сынок?

Я вытащил из кармана листок, который получил прошлой ночью в Олмос-Парк, когда заключил сделку, и показал его Асанте.

Листок не произвел на Асанте никакого впечатления.

– Ну, и что теперь? Очередные старые письма из могилы твоего отца?

Он бросил мне первую страницу сегодняшней газеты.

– Я уже видел, – сказал я.

Асанте улыбнулся, он мог себе это позволить – в газетах не упоминалось его имя.

– Вот что я думаю, мистер Асанте: вы преодолеете нынешние трудности.

Глаза Асанте превратились в два черных камушка и выражали не больше, чем глаза слепого.

– Полагаю, вы сумеете воспользоваться своими связями и повлиять на расследование настолько, что выйдете сухим из воды. Я изрядно вам помог, изъяв большую часть вещественных доказательств – ваши адвокаты будут в полном восторге. Если диски не увидят свет, а вы знаете, что до сих пор они еще не стали достоянием общественности, нет никаких прямых улик, которые позволят связать вас со строительными аферами. Шеффам и Кембриджам предъявят обвинение в мошенничестве – я не знаю, чем закончится суд, – естественно, они попытаются утащить вас за собой, но могу спорить, что вы спасетесь. Если только не появятся диски.

– Давай немного расслабимся, – сказал мне Асанте. – У тебя ничего нет, сынок. Если бы у тебя были улики, ты бы уже передал их своим друзьям в полицейском департаменте. И тогда нам осталось бы только наблюдать за отправлением правосудия в суде, не так ли, Джек?

Я пожал плечами.

– Вполне возможно.

Асанте посмотрел на листок бумаги, которым я постукивал по столу, и на мгновение его уверенность дала трещину.

– Интересно, что там у тебя такое, сынок?

В дверь постучали. В комнату вбежал сын Асанте, обогнул письменный стол и взобрался на колени к отцу, но неожиданно засмущался и спрятал лицо в ладонях. Потом он что-то прошептал отцу на ухо, получил поцелуй и умчался.

Лицо Асанте смягчилось, когда он смотрел ребенку вслед, но когда повернулся ко мне, глаза вновь стали жесткими.

– Мой обед уже готов, – сказал он.

Я кивнул.

– Тогда буду краток. Я не могу сидеть и ждать, пока вы придете ко мне за дисками, мистер Асанте. Рано или поздно, вы сделаете такую попытку. Даже если я их уничтожил – у вас все равно никогда не будет полной уверенности, что это так. Ради собственного спокойствия вы попытаетесь заполучить диски. Я мог бы передать их полиции, но я почему-то не доверяю полиции и судам, когда речь идет о таких вещах. Они ведь не сумели найти убийцу моего отца. Вот почему я решил заключить сделку.

Я развернул листок бумаги и подтолкнул его к Асанте по поверхности стола.

Асанте посмотрел на подпись, нахмурился и подвинул листок обратно ко мне. Он ничего не понял.

– И что это такое?

– Расписка за мои диски. Ги Уайт всегда пишет расписки. В некоторых вопросах он ведет себя честно.

С минуту Асанте смотрел на меня, он все еще не понимал.

– Все десять лет Уайта бесило ваше поведение, – объяснил я. – Вы подставили его с убийством моего отца и пытались повесить на него смерть Гарзы и Мораги. Поэтому мы заключили сделку. Мы с мистером Уайтом теперь владеем контрольным пакетом акций на Фернандо Асанте.

Наконец Асанте начал понимать, и краска отлила от его лица. Большего мне и не требовалось. Я встал, собираясь уйти.

– Мне не известно, какие требования предъявит Ги Уайт, чтобы не пускать диски в дело, мистер Асанте, но свои я сообщу вам сейчас. Завтра вы созовете пресс-конференцию и заявите, что не станете баллотироваться на пост мэра. Вы скажете, что вас вполне устраивает ваше нынешнее положение – разочарованный маленький человек, занимающий скромное место. Я пока не знаю, какие у вас появятся планы в дальнейшем, но вы еще меня услышите. Можете в этом не сомневаться – и так будет до конца вашей жизни.

– Трес…

Асанте произнес мое имя так, словно только сейчас сообразил, с каким Наварром говорит. Мне понравилось то, как он его выговорил.

– Наслаждайтесь вашим обедом, – сказал я.

Я ушел, а он так и остался сидеть за столом, глядя на лампу в форме футбольного шлема, – из коридора неслись голоса детей, которые его звали. Жена Асанте, очень симпатичная женщина, улыбнулась мне, когда я уходил. Стол был уже накрыт, дети подпрыгивали на своих местах, им не терпелось произнести молитву. Никогда в жизни домашние тамале не пахли так вкусно.

Глава 65

– Я хорошо выгляжу? – спросила Лилиан.

Мы оба знали, что ответ «да», но я все равно сказал, что она выглядит превосходно.

Мы прошли мимо охранника и журналистов в вестибюле и поднялись на северо-западном лифте больницы. Мы с Лилиан надели все черное, чтобы принять участие в церемонии, которая должна состояться днем, поэтому я с радостью спрятался от полуденного солнца. Всего несколько минут в помещении с мощными промышленными кондиционерами больницы, и подкладка моего полотняного пиджака стала похожа на мешок для попкорна в микроволновой печи.

Я старался не думать о том, что происходит под одеждой Лилиан. Она была в черном облегающем платье, в стиле Джеки О, [200]200
  Урожденная Жаклин Бувье, по первому браку Кеннеди, по второму Онассис, широко известная как Джеки – первая леди США с 1961-го по 1963-й. Одна из самых популярных женщин своего времени, законодательница мод и красоты в Америке и Европе, героиня светской хроники.


[Закрыть]без чулок и в черных босоножках на высоких каблуках.

Блестящие рыжие волосы удерживала широкая черная лента из шелка. Открытую шею Лилиан украшало жемчужное ожерелье матери, которое Анжела Кембридж надевала в тот вечер, когда Дэн получил пулю. Без последней детали я вполне мог бы обойтись.

За неделю Лилиан пришла в себя, и к ней вернулся нормальный цвет лица. Из-за летнего загара веснушки на плечах, груди и лице стали особенно заметны. Обнаженные ноги выглядели превосходно.

Я не мог бы объяснить, как мне это удалось определить, бросив на нее всего один взгляд, но я знал, что всю последнюю неделю Лилиан плакала, устраивала истерики и била посуду. Нет, ее глаза не были красными, она не выглядела потрясенной или расстроенной, но что-то в ней говорило о пережитом наводнении. Черты лица стали жестче, определеннее, словно все лишнее смыл могучий поток.

Двери лифта открылись на втором этаже, и мы зашагали по стрелочкам в сторону ортопедического отделения по освещенному лампами дневного света коридору, по которому скользили кресла на колесиках и тележки с едой. В конце коридора находилась палата, перед ней стоял охранник.

Пока мы шли по коридору, Лилиан сжала мою ладонь.

– Спасибо, что согласился пойти со мной.

Я ответил на пожатие и отпустил ее руку.

– Тебе еще предстоит выполнить свою часть сделки.

Лилиан сумела улыбнуться.

– Смешно. Я нервничаю из-за Дэна. Ты же не думаешь…

Она не договорила до конца.

Охранник сразу согласился нас пропустить. Внутри лежал Дэн Шефф, и его палата больше напоминала площадку, где снимают рекламу весны. Благодаря раздвинутым занавескам, яркие лучи техасского солнца сияли на белых стенах и идеально чистом полу, выложенном плитками. На подоконнике стояли вазы с цветами всех видов. Встроенный в кровать проигрыватель исполнял Вивальди, Моцарта, или нечто столь же энергичное – я точно знаю, что не Хопкинса. [201]201
  Сэм Хопкинс – один из последних великих исполнителей «кантри-блюза», чья карьера простирается от 20-х до 80-х годов ушедшего столетия.


[Закрыть]Ароматы цветов и одеколона «Поло» с легкостью перебивали больничные запахи. Все на постели Дэна было белым и чистым – пижама, простыни, толстые марлевые повязки на правой руке и правой ноге. Даже иголки для внутривенных инъекций казались недавно отполированными.

Однако Дэн выглядел не так хорошо, как его палата – бледное, опухшее лицо, вокруг глаз появились морщины – сказывались долгие часы, проведенные в постели, и постоянная боль. Волосы Дэна напоминали крылья канарейки. Его взгляд сфокусировался на нас с таким трудом, что я понял – ему дают сильные успокаивающие средства.

Тем не менее он встретил нас искренней и дружелюбной улыбкой.

– Привет, Лилиан, Трес. Пришли посмотреть на мое «Пурпурное сердце»? [202]202
  Медаль «Пурпурное сердце», вручается за одно боевое ранение.


[Закрыть]

Он не шутил. Кто-то принес ему старую медаль «Пурпурное сердце» в специальной коробочке и положил на тумбочку рядом с вазой с маргаритками.

Я подошел к кровати и пожал его здоровую руку. Лилиан остановилась с другой стороны. Я наклонился, чтобы посмотреть на боевую медаль.

– Твоего отца?

Дэн сонно улыбнулся.

– Мама попросила одного из моих кузенов отнести ее мне. Наверное, хотела напомнить о моем прошлом и о том, кому я должен сохранять верность.

– Или это предложение о перемирии, – предположил я.

По его лицу промелькнули раздражение и гнев, и он стал похож на того Дэна Шеффа, которого я знал. Впрочем, он почти сразу расслабился; возможно, действовали лекарства, помогавшие ему сохранять спокойствие и умиротворение. Если так, я бы хотел, чтобы он одолжил мне хотя бы чуть-чуть на остаток сегодняшнего дня.

– Предложение о перемирии, едва ли. – Мое предположение позабавило Дэна.

Потом Дэн рассказал нам о своем состоянии, но я не услышал в его словах горечи. Местные хирурги извлекли раздробленные кости из руки, зашили дыру на ноге и сообщили, что ему еще очень повезло, если учесть, сколько крови он потерял. Семейный врач Шеффов договорился о его переводе в Северо-восточную баптистскую больницу для восстановления и ежедневного коктейля из антибиотиков. Через неделю Дэну предстояла очередная операция, после чего его на несколько недель отправят в реабилитационный центр в Уорм-Спрингс, там он будет учиться ходить на костылях и пользоваться правой рукой, на которой ему сумели сохранить только два пальца. Примерно в середине рассказа Дэн протянул левую руку и нажал на кнопку, чтобы получить очередную порцию морфия.

Пока Дэн говорил, лицо Лилиан несколько раз меняло выражение. Оно было сосредоточенным и встревоженным, как у жонглера, подбрасывающего новый нож каждые пятнадцать секунд. Лилиан все силы тратила, чтобы сохранить контроль над процессом, все остальное уже значения не имело.

– Я не знаю, с чего начать свои извинения, – наконец сказала она.

Дэн покачал головой.

– Может быть, начать следует мне. Я должен вам рассказать, что сегодня утром ко мне приходил окружной прокурор. Я намерен сотрудничать с властями.

Лицо Лилиан оставалось сосредоточенным – она поменяла внутренний ритм, – в воздухе появился новый нож.

– Ты принял правильное решение.

– Я должен попытаться спасти хотя бы часть компании, – объяснил Дэн. – Если я сумею добиться результата, заключив сделку…

– Все правильно, Дэн.

Лилиан сказала это убежденно, словно радовалась принятому им решению. С той же убежденностью она говорила, что не станет подавать в суд на тех, кто ее похитил, и давать показания против родителей. Она даже помогла матери найти хорошего адвоката.

Наверное, Дэн спрашивал себя о том же, что и я. Лилиан быстро оглядела нас обоих, мне показалось, что она услышала не произнесенные нами вопросы, и поджала губы. Когда она вновь заговорила, то обращалась к бутылочке для внутривенных инъекций.

– У меня было десять лет, – сказала она. – Первые два или три года я разрывалась на части из-за смены настроений и истерик – не знала, презирать родителей, которые поставили меня в такое положение, или ненавидеть за то, что они оказались не настолько хорошими людьми, как мне казалось, чувствовать вину из-за того, что я все еще их любила, или бояться – ведь мой отец оказался чудовищем. Бо… – Тут она замолчала, и ей потребовалось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки.

– На самом деле тогда Бо мне очень помог. Я сумела построить стены. Чтобы не сойти с ума, мне пришлось научиться одновременно любить родителей и презирать их. – Она бросила на меня быстрый взгляд. – Ты меня понимаешь, Трес? В течение многих лет я мысленно была их защитником и прокурором. Постепенно внутренние противоречия исчезли. Я знала, что они виновны; я рада, что их будут судить. Но я испытываю огромное облегчение из-за того, что отныне это будет делать кто-то другой. Теперь я могу обрести целостность, ведь одна моя половина уже давно их простила.

Глаза Дэна начали закрываться, морфий вступил в свои права.

– А я даже думать не могу о прощении. – Его голос стал на удивление приятным, точно музыка Вивальди, сопровождавшая наш разговор.

– Ты будешь давать показания не только против Кембриджей, но и против своей матери, – сказал я. – Ты ей об этом сказал?

– Я отказываюсь ее видеть, – ответил он. – Я знаю, что теперь я сумею ей противостоять. Но дело в том…

– Ты не уверен, что хочешь это проверить прямо сейчас.

Дэн немного смутился.

– Мои отношения с матерью не менялись в течение двадцати восьми лет, Трес. Мне будет совсем не просто создать новую схему. Если я не справлюсь… Тогда какая-то часть меня будет считать, что все было напрасно. – Он с нежностью посмотрел на свою забинтованную руку, словно на постели рядом с ним спала его любимая собачка. – Как забавно, мне давно следовало попросить, чтобы кто-нибудь в меня выстрелил.

Дэн улыбнулся. Он смело посмеивался над собой, но в его голосе я уловил не совсем понятные мне интонации. Я даже не уверен, что сам Дэн осознавал, что это – страх, горечь, неуверенность, презрение. Я знал, что пройдет время, и реальность вступит в свои права.

– Наверное, тебе пора немного отдохнуть, – сказал я.

Дэн кивнул.

– Хорошо.

Лилиан положила руку ему на плечо, немного помедлила, наклонилась и поцеловала в лоб. Она выпрямилась так быстро, что жемчужное ожерелье едва не зацепилось за подбородок Дэна.

– Мне очень жаль, Дэн, – сказала она. – Очень жаль, что все так вышло. До тех пор пока ты не рассказал мне про фотографии, я ничего не знала и не понимала, почему наши родители так настаивали на том, чтобы мы с тобой встречались. Я все тебе испортила.

Дэн прикрыл глаза, словно пытался понять, какой именно инструмент симфонического оркестра играет сейчас. Довольно приятная задача, но она требовала от него полной концентрации.

– Тебе не в чем извиняться, – сказал он.

Лилиан убрала прядь рыжих волос за ухо, я обратил внимание на красный лак у нее на ногтях и попытался вспомнить, красила ли она ногти раньше.

– Наверное, твоя мать так же сильно подталкивала тебя к браку, как мои родители меня, – с надеждой сказала Лилиан.

– Конечно.

Однако по интонации Дэна я сразу понял: он, как и я, знает, что это неправда. Если Лилиан и поверила ему, то только из-за того, что очень хотела.

– Поправляйся, – сказала она.

Дэн кивнул.

– Ты не против, если я кое-что скажу Тресу наедине?

Я подумал о том первом разе, когда мы с Дэном пытались что-то сказать друг другу без Лилиан, на лужайке возле ее дома. На сей раз реакция Лилиан была не такой яростной, но ей это, как и тогда, совсем не понравилось.

– Конечно, – сказала она и повернулась ко мне: – Встретимся в лифте.

И пошла к выходу из палаты, всем своим видом показывая, что знает: мы на нее смотрим. Тут она не ошиблась.

Когда дверь за ней закрылась, Дэн вздохнул и опустил голову на подушку. Его волосы рассыпались светлым клочковатым облаком по белой ткани наволочки.

– Я хотел спросить о той ночи, – проговорил он. – Ты сказал, что я оказался перед кирпичной стеной.

– Да.

Дэн выглядел совсем сонным – еще одна сказка, и он заснет.

– Я это чувствую, – сказал он. – Мне понятно, что я ничего не могу сделать, но что-то мне все-таки удалось.

– И ты едва не погиб.

– Я знаю. – В его голосе снова появилось удовлетворение. – Но я хотел спросить о другом: ты сумел бы это сделать?

– Что сделать?

– Понять, что наткнулся на кирпичную стену.

– Думаю, да.

– И смог бы приблизиться к ней, как ты говорил, а потом повернуться и уйти прочь?

– Наверное, нет.

Он рассмеялся с закрытыми глазами.

– Думаю, я бы предпочел, чтобы в меня стреляли.

Когда Дэн заснул, он выглядел довольным, но его рот продолжал двигаться, выражение лица менялось, и прежнее выражение постоянной озабоченности постепенно исчезало.

Глава 66

Если бы похороны классифицировались по размерам, то погребение отставного помощника шерифа Карла Келли считалось бы самым маленьким. На нем присутствовали я, Лилиан, священник, Ларри Драпиевски и сам Карл. Сын из Остина не приехал. И никаких старых друзей за исключением тех, рядом с которыми его похоронили. Карл оставил после себя лишь брошь – он отдал ее мне в «Никсе» за три дня до смерти с просьбой передать сыну. Я планировал выполнить просьбу Карла и много чего еще добавить от себя.

После того как красный джип Драпиевски уехал, увозя священника в церковь, на кладбище воцарилась тишина, если не обращать внимания на стрекот цикад. Они гудели так настойчиво, что в те редкие моменты, когда замолкали, я начинал сомневаться в собственной вменяемости.

Мы с Лилиан сидели в маленькой беседке возле колумбария. В тени было тридцать восемь градусов, а под моим черным костюмом все сорок два.

Пришел мой черед сказать:

– Спасибо, что пришла сюда вместе со мной.

Лилиан сложила руки на коленях и вытянула перед собой скрещенные ноги. Она выглядела рассеянной, словно пыталась прочитать надпись на надгробной плите, расположенной очень далеко от нас.

– Я говорю серьезно, – продолжал я. – Если бы ты не пришла, не получилось бы кворума и Карл не смог бы законно умереть.

Лилиан посмотрела на меня, она все еще думала о чем-то своем.

– Говорят, что с возрастом мы все превращаемся в наших родителей – интересно, правда ли это?

– Вот спасибо, у меня сразу улучшилось настроение, – проворчал я.

– Я серьезно, Трес. Меня это тревожит. Именно поэтому я до сих пор перед тобой не извинилась.

– Ты о чем?

Она провела большим пальцем вдоль разреза на рукаве своего обтягивающего черного платья. Несмотря на загар, кожа у нее на плечах заметно покраснела – она слишком много времени провела на солнце.

– Отец ужасно меня пугает… насилие, на которое он оказался способен. Иногда мне становится страшно, когда я вижу нечто похожее в себе.

– Ты никого не собираешься убивать, Лилиан.

– Нет, я о другом.

Она выдохнула и неожиданно задрожала. Только в этот момент я понял, с каким трудом она сдерживает рыдания. Лилиан лишь чудом не расплакалась.

– Я должна тебе рассказать, – медленно заговорила она. – Должна рассказать… Знаешь, какая-то часть меня радовалась, что все эти годы ты страдал. К тому моменту, когда я поняла, кого убил мой отец и какое отношение второе убийство имеет к убийству твоего отца – ты уже от меня ушел, Трес. И мне стало легче от того, что я причиняла тебе боль, скрывая правду. Я понимаю, что вела себя ужасно, и теперь меня пугает, что я испытывала такие чувства.

Пришел мой черед заверять Лилиан, что все в порядке. Но я, как дурак, глазел на ее ноги и черные кожаные ремешки босоножек на высоких каблуках, которые слегка врезались в икры.

Лилиан снова вздохнула, но дрожать перестала.

– Я попросила тебя вернуться не только для того, чтобы использовать, Трес. Возможно, тебе трудно поверить, но я действительно тебя люблю. Однако во мне есть и другая сторона, которая меня пугает и напоминает об отце. И я постоянно спрашиваю себя: вдруг я втянула тебя в эту историю, чтобы причинить боль.

Мое сердце попыталось сжаться в маленький шарик, и мне вдруг показалось, что кровь перестала циркулировать в пальцах. На улице было почти сорок градусов жары, а у меня замерзли руки.

– Я говорю это тебе потому, что хочу разобраться в себе, – продолжала Лилиан. – Я еще тебя люблю, пытаюсь отбросить все постороннее и сосредоточиться на своих чувствах, но мне необходимо знать, стоит ли сражаться и дальше.

По контрасту с черным платьем ее глаза с многоцветными блестками казались особенно яркими. Они немного увлажнились, но в них сияла решимость. Я понимал, что она хочет от меня услышать.

– Майя Ли была права. Я просто не слушал.

Как только я произнес имя Майи Ли, лицо Лилиан изменилось – произошло быстрое эмоциональное отступление.

– И в чем же она была права?

– Когда говорила о тебе и о том, почему ты во мне нуждалась.

Выражение лица Лилиан стало еще более неуверенным.

– И что из этого следует?

Я покачал головой:

– Нет, я не собираюсь к ней возвращаться. Мой дом – Сан-Антонио.

– Тогда что?

Я потер руки, пытаясь вернуть чувствительность пальцам.

– Ты боишься еще кое-чего. И это страшнее, чем стать такой, как твой отец.

Ее лицо замкнулось, Лилиан приготовилась принять удар.

– И что ты имеешь в виду?

– Ты боишься стать такой, как твоя мать – старой женщиной с коробкой из-под обуви, полной фотографий человека, которого она раньше любила и от воспоминаний о котором не может избавиться. Мне кажется, ты в ужасе от мысли, что можешь повторить ее судьбу.

Лилиан встала и обхватила себя руками. На меня она не смотрела.

– Ну и черт с тобой, если ты так думаешь.

Она произнесла эти слова, стараясь быть максимально холодной, но на лице у нее появилось такое же выражение, как в палате Дэна Шеффа, когда он ей солгал – тщательно скрываемое облегчение.

– Ты не могла забыть меня окончательно из-за тайны, которую тебе приходилось носить в себе, – продолжал я. – И только теперь, когда все раскрылось, тебе нужно либо построить наши отношения заново, чтобы рядом не витали призраки прошлого, либо закончить их раз и навсегда, и начать нечто новое. В любом случае, тебе страшно, что ничего не получится и что я буду продолжать отравлять твою жизнь.

Она заговорила с удивительной мягкостью.

– Две недели назад ты не сомневался, что мы идеально подходим друг другу. Ты был готов вернуться и начать заново – хотя прошло столько лет.

– Да.

– А теперь хочешь сказать, что исключаешь такую возможность? И уверен, что у нас ничего не получится?

– Да, уверен, – солгал я.

Она смотрела на меня, пытаясь найти трещины в моей броне. Однако я ей не позволил. Плечи Лилиан медленно расслабились.

– И все только для того, чтобы снова меня бросить, – тихо сказала она.

Лилиан ждала ответа. Мне было трудно, очень трудно, но я дал ей возможность оставить последнее слово за собой.

Она повернулась, вышла из беседки и направилась к пустому черному «Кадиллаку» своей матери. Я подумал, что для Лилиан это слишком большая машина. Однако после того как она медленно тронулась с места, мне показалось, что она учится чувствовать себя уверенно за ее рулем.

Я снял пиджак и отправился на угол Остин и Эйзенхауэр, предоставив солнцу возможность превратить меня в ходячий водяной фонтан, пока я стоял на остановке и ждал автобус. На углу уличный торговец продавал свежие фрукты и картины на бархате, изображавшие воинов ацтеков и истекающего кровью Иисуса. Наверное, я выглядел не слишком счастливым. Он криво улыбнулся и угостил меня ломтиком арбуза. Я поблагодарил его за то, что он не предложил мне картины.

– Привет, vato, – произнес кто-то у меня за спиной. Я обернулся и увидел Ральфа, который выглядывал из окна красно-коричневого «Линкольна» и ухмылялся, как дьявол. – Ты остался без колес? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Точнее, я остался без колес Джесса. И мне отказали в праве навещать мой «ФВ».

Ральф рассмеялся и показал бутылку «Эррадуры Аньехо» и упаковку из шести бутылок «Биг Ред».

– Тебе еще нужны такие друзья? – спросил он.

– Больше, чем что-либо другое, – сказал я, садясь в «Линкольн».