Текст книги "Кроваво-красная текила"

Автор книги: Рик Риордан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

Глава 04

– Теперь я знаю, что влюблена, – сказала мне Лилиан, сделав глоток из своего стакана.

Идеальная «Маргарита» должна быть со льдом, но не замороженной. Свежевыжатый лайм и никакого миксера. Скорее «Куантро», и ни в коем случае не «Трипл-сек». [9]9
  Трипл-сек ( фр. – «тройной сухой») – ликер с ароматом апельсина, похож на ликер «Кюрасао», но менее сладкий и не имеет цвета. Был изобретен в 1834 году Жан-Батистом Комбье в городе Сомюр. Ликер используется в приготовлении «Маргариты».


[Закрыть]Не просто текила, а выдержанная «Эррадура Аньехо», сорт, который еще пару лет назад продавали только по ту сторону границы. Все три ингредиента в одинаковом соотношении. Без соли на ободке стакана вполне может называться «Дайкири».

Я сел рядом с Лилиан на диван и сделал глоток из своего стакана. Прошло несколько лет с тех пор, как я стоял за стойкой бара, но «Маргарита» получилась вполне сносной.

– Ну, это, конечно, не «Биг Ред»… – проговорил я с сожалением.

Лилиан наградила меня ослепительной улыбкой, и я заметил у нее несколько новых морщинок вокруг глаз.

– Ну, нельзя получить все сразу.

Если смотреть на ее лицо, возникало ощущение, будто на нем всего в избытке: немного слишком большие глаза, как у кошки, зрачки с таким количеством крошечных коричневых, синих и серых точек, что они казались зелеными, крупный рот, такой изящный нос, что его можно было бы назвать остреньким, в каштановых волосах, которые сейчас доходили до плеч, проглядывали светлые и рыжие пряди, и сказать определенно, какого они цвета, я бы не смог. И еще – веснушки, великое множество, особенно заметные на загорелой коже. Каким-то непостижимым образом все вместе делало ее красавицей.

– Похоже, у тебя выдался трудный день, Трес. Я потрясена, что ты еще держишься на ногах.

– Ничего такого, с чем не справится энчилада [10]10
  Мексиканский пирожок-тортилья с начинкой из сыра, говядины или курицы в остром томатном соусе с перцем.


[Закрыть]и красивая женщина.

– Ты имеешь в виду что-то определенное? – спросила она и взяла меня за руку.

Я задумался.

– Зеленые овощи или курица с соусом моль.

Она шлепнула меня по бедру и обозвала несколькими весьма неприятными именами.

Мы знали, что не имеет никакого смысла пытаться зарезервировать столик в «Ми Тьерра» в субботу вечером. Единственный способ туда попасть – это затесаться в вестибюле в толпу туристов и жителей Сан-Антонио, начать размахивать деньгами и надеяться, что примерно через час вам посчастливится попасть внутрь.

Но оно того стоило. Нас посадили около кондитерской, где каждые несколько минут из печей доставали противни с пахнувшими корицей разноцветными булочками с фруктами и орехами. [11]11
  Булочки, которые едят на Рождество.


[Закрыть]Рождественские фонарики все еще украшали стены, а парни, игравшие мариачи, [12]12
  Мариачи – один из самых распространенных жанров мексиканской народной музыки.


[Закрыть]соображали примерно так же, как мухи, только были намного толще. Я пригрозил Лилиан, что позову их к нашему столику и попрошу сыграть «Гуантанамеру», [13]13
  Гуантанамера – одна из самых известных кубинских патриотических песен. Написана на основе первых строф одноименной поэмы Хосе Марти – кубинского поэта и писателя XIX века, борца за освобождение Кубы от Испании.


[Закрыть]если она не согласится, чтобы я заплатил за обед.

Она рассмеялась.

– Грязный прием. И ты шантажируешь меня, успешную деловую женщину!

Она обещала показать мне завтра свою галерею, маленький выставочный зал, которым владела совместно со своим преподавателем из колледжа Бо Карнау. В основном они продавали туристам произведения мексиканских народных промыслов.

– А что твои собственные творения? – спросил я.

Лилиан бросила на меня мимолетный взгляд, продолжая улыбаться, но уже не слишком радостно. Это была больная тема.

Десять лет назад, когда я уехал, Бо Карнау и Лилиан много говорили о ее перспективах – выставки в Нью-Йорке, музейные экспозиции, и то, что она изменит лицо современного искусства фотографии. Когда мир вновь открыл гений Бо (которым восхищался примерно три месяца в шестидесятых годах), Лилиан, входившая в его команду, тоже получила свою порцию славы. Теперь же, десять лет спустя, оба продавали разные редкие штучки.

– У меня теперь нет столько времени, сколько было в колледже, – сказала она. – Но я скоро займусь своими делами, у меня появилось несколько новых идей.

Я решил не развивать эту тему. После того как громадный официант с впечатляющими усами принял наш заказ, Лилиан сменила тему разговора.

– А ты как? В том смысле, что мне удалось тебя сюда заманить, но ты же безработный. Вряд ли ты сможешь легко устроиться, учитывая, что у тебя нет лицензии детектива.

– Некоторым юридическим фирмам это нравится, – пожав плечами, ответил я. – Неофициальная помощь, если требуется разобраться с каким-то не слишком чистым делом. И никаких бумаг о выплаченных за работу деньгах. У меня есть несколько вариантов. У Майи полно друзей.

В ту самую минуту, когда я произнес имя Майи, я понял, что этого делать не следовало, потому что оно легло на стол между нами, точно тяжелый кирпич. Лилиан слизнула соль с ободка своего стакана, но выражение ее лица нисколько не изменилось.

– Ты всегда можешь получить работу, которая будет заключаться в том, чтобы выселять из квартир несговорчивых жильцов, – заявила она.

– Или помогать вам продавать произведения искусства.

Она криво ухмыльнулась.

– Всякий раз, когда мне приходится зажимать в углу клиента, чтобы он купил какую-нибудь из моих работ, я понимаю, что пришло время навсегда отложить в сторону камеру и кисть.

Официант довольно быстро вернулся с мисочкой масла и корзинкой, по форме напоминающей цилиндр, наполненной самодельными тортильями. [14]14
  Тортилья – лепешка из кукурузной или пшеничной муки со специями; основа некоторых мексиканских блюд.


[Закрыть]К несчастью, Фернандо Асанте подошел к нашему столику вслед за ними.

– Будь я проклят, если это не сын Джека Наварра! – вскричал он.

Прежде чем я успел положить наполовину намазанную маслом тортилью, я обнаружил, что пожимаю ему руку, смотрю в загоревшее дочерна, обветренное лицо и на ряд открывшихся в улыбке и обрамленных в золото зубов. Зачесанные назад волосы Асанте были такими тонкими и так обильно смазаны чем-то жирным, что вполне могли быть нарисованы фломастером.

Я встал и представил Лилиан самому старому члену муниципального совета Сан-Антонио. Как будто она не имела ни малейшего понятия, кто он такой. Как будто кто-то в городе из тех, кто читал раздел бульварных новостей в «Экспресс-ньюз», не знал Фернандо Асанте.

– Разумеется, я помню мисс Кембридж и Праздник фейерверков. И открытие «Центра Трэвиса», на котором присутствовал Дэн Шефф.

Асанте обладал даром запоминать имена, и это, последнее, упало на наш столик, точно еще один кирпич. Лилиан слегка поморщилась, но член совета только улыбнулся. Я улыбнулся ему в ответ. Белый парень, подошедший с Асанте и вставший у него за спиной, терпеливо ждал с тем отстраненным, задумчивым выражением на лице, какое обычно бывает у телохранителей. Этот являл собой прекрасный образчик данного вида: рост примерно шесть футов, вьющиеся черные волосы, ботинки, джинсы, футболка и легкий пиджак, гора мышц и ни малейшего намека на улыбку.

– Советник, не так давно о вас писали в газетах Сан-Франциско.

Он изо всех сил старался напустить на себя скромность.

– Открытие «Центра Трэвиса», миллионы долларов в казну города. Мне звонили друзья из самых разных уголков страны, чтобы рассказать, что они видели репортаж.

– На самом деле в газете напечатали статью про вас и секретаршу в парке Брэкенридж.

Лилиан сделала вид, что она захлебнулась «Маргаритой», чтобы он не заметил, как она захихикала. Улыбка Асанте еще мгновение озаряла его лицо, но почти сразу превратилась в оскал. Мы все замолчали на несколько секунд. Я видел у него такое же выражение в те годы, когда они с моим отцом то и дело вцеплялись друг другу в глотки, и страшно загордился, что теперь тоже его удостоился. Я подумал, что, где бы сейчас ни находился мой отец, он наверняка уже откусил кончик новой сигары и смеется до слез.

Могучий приятель Асанте, думаю, почувствовал, что тональность разговора изменилась, и, обойдя стол, встал сбоку.

– Был бы рад, если бы вы присоединились к нам и пообедали с нами, – предложил я. – Получится что-то вроде двойного свидания.

– Нет, спасибо, Джек, – ответил советник.

Сегодня меня уже во второй раз назвали именем отца, и ощущение было необычным.

– Я слышал, ты навсегда вернулся в город. – Мне показалось, что ему такая перспектива пришлась совсем не по душе. – Думаю, тебе будет не просто найти здесь работу. Возникнут трудности, обращайся ко мне.

– Спасибо.

– Это самое меньшее, что я могу сделать. – Улыбка опытного политика снова засияла на его лице. – Не каждый день шерифа округа Бехар убивают выстрелом из пистолета. Твой отец… не заслужил такой смерти.

Асанте продолжал улыбаться, а я считал золотые коронки у него во рту, пытаясь решить, насколько трудно их сломать.

– Я жалею, что мало сделал для вашей семьи, Джек, но… ты так быстро уехал в Калифорнию. Совсем как заяц: услышал выстрел – и бумс! Ты уже в Калифорнии.

Молодая рыжеволосая женщина в блестящем платье подошла сзади к Асанте и остановилась на почтительном расстоянии. Тот обернулся, увидел ее и кивнул.

– Ладно, – заявил он и похлопал себя по животу. – Время обеда. Повторяю, если тебе что-нибудь понадобится, Джек, дай мне знать. Рад был снова с вами встретиться, мисс Кембридж.

Поклонники Асанте двинулись вслед за ним к соседнему столику. Энчилада, которую мне принесли, наверное, была потрясающей, но я этого не помню.

Около полуночи мы с Лилиан ехали к ее дому в «Фольксвагене», у которого решили поднять крышу. На небо высыпали звезды, и воздух был чистым и теплым, точно недавно выстиранное и выглаженное белье.

– Мне жаль, что так получилось с Асанте, – сказала Лилиан через некоторое время.

– Не стоит переживать, – пожав плечами, ответил я ей. – Так всегда бывает: когда возвращаешься домой, приходится встречаться и с настоящими уродами.

К тому моменту когда мы свернули на ее подъездную дорожку, она уже успела взять меня за руку. Мы сидели и слушали мексиканскую музыку, доносившуюся из соседнего дома. В окнах горел оранжевый свет, где-то открывали банки с пивом, громко разговаривали по-испански, аккордеон Сантьяго Хименеса жалобно наигрывал «Я оставил тебя в Сан-Антонио».

– В любом случае, день сегодня выдался непростой, – сказала Лилиан. – Полагаю, нам понадобится время, чтобы решить, что делать дальше.

Она поднесла мою руку к губам, я же смотрел на нее и вспоминал, как впервые поцеловал в этой машине и как она тогда выглядела. Она была в белом сарафане, волосы подстрижены, как у Дороти Хэмилл. [15]15
  Дороти Стюарт Хэмилл – американская фигуристка, бизнесмен и писательница и актриса, выступавшая в одиночном фигурном катании, олимпийская чемпионка (1976), чемпионка мира по фигурному катанию (1976), серебряный призер чемпионатов мира (1974, 1975), трехкратная чемпионка США (1974–1976). По сей день является легендой американского фигурного катания.


[Закрыть]Кажется, нам тогда едва исполнилось шестнадцать.

Я снова ее поцеловал.

– Я десять лет пытался решить, что делать, – сказал я ей. – Дальше будет легче.

Лилиан долго на меня смотрела, но я так и не сумел понять, что означало выражение, появившееся у нее на лице. Она уже почти решила что-то сказать, но только поцеловала меня в ответ. Некоторое время мы не могли произнести ни слова, но, наконец, я сумел взять себя в руки и сказал:

– Роберт Джонсон придет в ярость, если не получит подношение с нашего стола.

– Энчилада на завтрак? – предложила Лилиан.

И мы вошли в дом.

Глава 05

Все, что касалось Лилиан, было мне знакомо, начиная от льняных простыней и заканчивая цитрусовым ароматом волос, когда я, наконец, уснул, зарывшись в них. Меня даже посетила надежда, что она мне приснится – для разнообразия, – как нередко бывало прежде. Но этого не случилось.

Мои сны начинались как последовательность кадров – газетные снимки отца и заголовки в «Экспресс-ньюз», которые с того лета врезались мне в память. Потом вечер в конце весны, точнее, май 1985-го, я стою на переднем крыльце дома моего отца в Олмос-Парк. Потрепанный старый «Понтиак», наверное, 1976 года, с затемненными окнами и без номерных знаков, останавливается у тротуара как раз в тот момент, когда отец с двумя мешками с продуктами подходит по подъездной дорожке к двери. Карл Келли, его заместитель и друг, отстает всего на несколько шагов. По какой-то необъяснимой причине я совершенно точно помню, что держит в руках Карл – в одной упаковку с двенадцатью бутылками «Будвайзера», а в другой арбуз. Я открываю им входную дверь, у меня покраснели глаза, потому что я готовлюсь к финальным экзаменам после первого курса в Техасском университете.

Мой отец тогда был толще, чем когда-либо прежде – почти триста фунтов мышц и жира, втиснутых в огромные джинсы и клетчатую рубашку. С висков из-под коричневой ковбойской шляпы стекали ручейки пота, когда он, зажав в углу рта сигару, с трудом поднимался по ступенькам к двери. Он посмотрел на меня, хитро улыбнулся и начал что-то говорить, видимо, собрался выдать очередную остроту на мой счет. И тут в мешке с продуктами, который отец держал в правой руке, образовалась маленькая дырочка, из которой вырвалась безупречно белая струя молока. У отца тут же сделался озадаченный вид. Второй выстрел, сзади, проделал отверстие спереди в ковбойской шляпе.

Пытаясь достать пистолет, Карл рухнул на землю, чтобы не попасть под обстрел, примерно тогда же, когда мой отец повалился на нее замертво. Отцу оставалось три месяца до пенсии. Арбуз, который упал на тротуар, устроил настоящий фейерверк из алых брызг. Серый «Понтиак» отъехал от тротуара и скрылся из вида.

Когда я проснулся в полном одиночестве в постели Лилиан, в соседнем доме уже не играла народная музыка, в комнате горел стеклянный ночник клюквенного цвета, который окрашивал лунные пятна на деревянном полу в розовые тона. Через открытую дверь спальни я видел, что обнаженная Лилиан, обхватив себя руками, стоит в гостиной и смотрит на одну из своих фотографий, висевших на стене.

У меня сложилось ощущение, что она не слышала меня, когда я ее позвал. Я подошел к ней сзади и обнял за плечи, и она напряглась, но так и не отвела глаз от фотографии.

Это была одна из первых ее работ, сделанных, еще когда Лилиан училась в колледже, – черно-белый фотоколлаж из животных, человеческих лиц, насекомых, зданий, все раскрашенные вручную и превращенные в единую сюрреалистическую картинку. Я помню выходные в декабре, когда Лилиан собирала все воедино для зачетного проекта в конце года. Я сделал все, что мог, чтобы ее отвлечь. Закончилось дело тем, что обрезки фотографий оказались разбросанными по постели и облепили наши джемпера.

– Наивно, – задумчиво проговорила она. – Бо частенько возил меня за город, и мы всю ночь стучали зубами от холода в своих спальных мешках на вершине какого-нибудь богом забытого холма в Бланко ради одного снимка метеоритного дождя, или шли через двадцать акров полей, где паслись разные животные, за границей округа Ювелди, чтобы на рассвете оказаться в идеальной точке и поймать свет, падающий сзади на ветряную мельницу. Он говорил, что каждая фотография требует максимальных усилий. И вот я смотрю на свои старые коллажи, вроде этого, и думаю о том, как легко они у меня получались.

– Может, критики не слишком любят наивность, – предположил я.

Мы стояли и смотрели на коллаж еще минуту.

– У меня такое странное чувство от того, что ты здесь, – сказала Лилиан.

– Я знаю.

Она положила голову мне на грудь, но ее плечи так и не расслабились.

– Что еще тебя беспокоит? – спросил я.

– Все не так просто, – ответила она, поколебавшись.

Я поцеловал ее в ухо.

– Ты попросила меня приехать, и я приехал. Что тут сложного?

Пока Лилиан не повернулась ко мне, я не догадывался, что у нее на глазах слезы.

– Когда ты уехал из Сан-Антонио, Трес, от чего ты убегал?

– Я же тебе рассказал. До конца жизни я был связан с Техасом: женитьба, карьера, в которой никто не сомневался…

Она покачала головой.

– Я о другом. Почему ты уехал именно тогда, сразу после смерти отца?

Я обнял ее, по-прежнему стоя сзади, и притянул к себе, пытаясь затеряться в цитрусовом аромате волос. Но когда я закрыл глаза, прижавшись к щеке Лилиан, я продолжал видеть газетную фотографию отца и подпись под ней, которую знал наизусть: «Шериф Джексон Наварр жестоко застрелен вечером в четверг перед собственным домом в Олмос-Парк. Заместитель шерифа Келли и сын Наварра беспомощно смотрели, как убийца умчался на своем автомобиле». Отец холодно улыбался мне со снимка, как будто эта подпись была только ему понятной шуткой.

– Может быть, дело в том, что, когда я смотрел на город, я видел, как умирал мой отец, – сказал я Лилиан. – Это было… похоже на темное пятно, что ли?

Она кивнула и снова повернулась к фотоколлажу.

– Пятно никуда не делось, Трес. Даже несмотря на то, что прошло столько лет.

Я услышал горечь в ее голосе, что было совсем на нее не похоже, и еще сильнее прижал к себе. Через некоторое время Лилиан повернулась и спряталась у меня на груди.

– Это не должно осложнить нам жизнь сейчас, – сказал я.

– Может, и так, – пробормотала она, но мне не требовалось видеть ее лицо, чтобы понять, что она мне не поверила.

Лилиан не дала мне больше ничего сказать, только поцеловала, потом еще раз, и мы снова оказались на льняных простынях. Я заснул перед самым рассветом, и на сей раз мне ничего не приснилось.

Глава 06

Я вернулся в дом номер девяносто по улице Куин-Энн к девяти утра, чтобы встретить перевозчиков. Роберт Джонсон наградил меня злобным взглядом, когда я вошел в дверь, но решил заключить перемирие, услышав, как я снимаю фольгу с коробки с остатками вчерашнего ужина.

У него особая система, когда дело касается энчилады. Он колотит ее лапой до тех пор, пока тортилья не разворачивается, съедает начинку, и только потом – все остальное. Сыр он припасает на самый конец. Роберт Джонсон предавался этому занятию целый час, который я потратил на упражнения «тайцзи», но тут по подъездной дорожке с грохотом промчался фургон грузоперевозок, перепугал его до смерти, и он забился в шкаф.

Парни в бейсболках и кожаных ремнях для переноски тяжестей пытались понять, как сложить мой футон, чтобы он прошел в дверь, когда зазвонил телефон. Я сдвинул гладильную доску и снял трубку.

– Привет, техасец, – услышал я голос Майи Ли. – Удалось покататься на бычке?

По фоновому шуму я сразу понял, где она находится. Воскресное утро в «Буэна-Виста».

– Нет, но мы с парнями прямо сейчас объезжаем футон, – ответил я. – Должен тебе сказать, упрямая штучка попалась.

– Ну, вы, ковбои, умеете веселиться.

Я представил, что Майя стоит в темно-зеленом вестибюле бара, положив трубку на плечо и придерживая ее подбородком. Она наверняка в деловом костюме: пиджак, юбка, шелковая блузка, всегда в светлых тонах, чтобы подчеркнуть безупречную кожу цвета кофе. Вьющиеся волосы шоколадного оттенка собраны на затылке. Я слышал, как у нее за спиной звякают стаканы с ирландским кофе [16]16
  «Ирландский кофе» – алкогольный напиток из смеси ирландского виски и кофе с сахаром и сливками.


[Закрыть]и стук вагончиков фуникулера, который ни с чем не перепутаешь.

– Слушай, я позвонила тебе просто так, если ты занят… – сказала Майя.

– Все в порядке.

Футон в моей двери, похоже, твердо решил не сдавать своих позиций. Одного из грузчиков он прижал к стене, другой пытался вытащить ногу, застрявшую между двумя досками. Третий только что сообразил, что можно раскрутить болты. Мимо проехал грузовик, развозивший мороженое, и на короткое мгновение битва между людьми и футоном обрела музыкальное сопровождение в виде отвратительной записи «О, какое прекрасное утро».

– Здесь совсем другой мир, Майя, – сказал я.

Она рассмеялась:

– Помнится, я тебе что-то похожее говорила, техасец. Но все будет хорошо, правда? Я о том…

– Все в порядке, – заверил я ее. – Возвращение домой после долгого отсутствия похоже… ну, не знаю…

– Как будто выходишь из состояния амнезии?

– Я скорее представлял это вроде заразной кожной болезни.

– Хм-м-м, мы не выбираем свой дом, Трес. Он просто у нас есть.

Майя это хорошо знала. Если бы у нее забрали «Мерседес», юридическую практику и мансарду на Потреро-Хилл, у Майи все равно осталась бы самая большая драгоценность – фотография лачуги из гипсокартона в провинции Жэцзян. [17]17
  Жэцзян – провинция на востоке Китая.


[Закрыть]И логика не имела к этому ни малейшего отношения.

– Есть вещи, которые нам не дано выбирать, – сказал я.

– Чистая правда.

Не уверен, что мы оба верили в собственные рассуждения. С другой стороны, я подумал, что это единственно близкое к реальности объяснение того, что между нами произошло.

Майя сообщила мне, что направляется на встречу с клиентом, чьего сына подростка обвинили в том, что он поджег половину Пресидио. [18]18
  Бывшая военная база в г. Сан-Франциско, место размещения штаба Шестой армии Сухопутных войск США. С 1994-го в составе Национальной зоны отдыха – парк «Золотые ворота». Практически полностью открыта для экскурсантов и является одной из наиболее посещаемых достопримечательностей города.


[Закрыть]Я понимал, что меня ждет длинное и трудное утро, и обещал позвонить через несколько дней.

– Выпей за меня охлажденную клубничную «Маргариту», – сказала она.

– Ты язычница, – заявил я.

К полудню грузчики сумели без серьезных происшествий вытащить все из грузовика и занести в гостиную, и я объяснил им, как выбраться назад, на 410-ю автостраду, проходящую между штатами. Когда они укатили, я выехал на Бродвей и направился в сторону центра города.

Через десять минут я оказался на Коммерс и стал искать место, чтобы припарковаться. К счастью, я близко познакомился с уличным движением в Сан-Франциско, поэтому развернулся в обратную сторону, промчался через три полосы и, даже не вступая в рукопашную, опередил швейцара «Хилтона», занял отличное место на стоянке и отправился пешком на юг, на Ла Виллита.

За последние сто лет там ничего не изменилось. Если не считать того, что здесь стало чище, а арендная плата выше, восстановленные четыре квадратных квартала первоначального поселения не слишком изменились со времен Аламо. [19]19
  Битва за Аламо (23 февраля – 6 марта 1836) стала наиболее известной битвой Техасской революции.


[Закрыть]Туристы входили и выходили из зданий, построенных из белого известняка. Семья огромных немцев, слишком тепло одетых в такую жару, сидела на солнце за зеленым металлическим столом, выставленным перед одним из кафе. Они старались делать вид, что получают удовольствие от своего отпуска, и, открыв рты, обмахивались меню.

Я шел по узким, выложенным кирпичом улочкам минут двадцать и в конце концов нашел галерею «Ручная работа», крошечное здание, прячущееся в тени громадного дуба, позади часовни Ла Виллита. У меня сложилось впечатление, что в этот час дела у них шли не слишком бойко. Я вошел в дверь как раз в тот момент, когда стеклянное пресс-папье пронеслось мимо меня и ударилось в стену, сбив сразу несколько картин гватемальских крестьян.

– Проклятье! – выругался мужской голос за углом от входа.

В ответ послышались возмущенные крики.

– Лилиан? – громко позвал я.

Я заглянул за угол, опасаясь попасться на пути новых летающих предметов, и увидел Лилиан, которая стояла у маленького письменного стола из дерева, пристроившегося около противоположной стены. Она прижимала кончики пальцев к вискам и метала сердитые взгляды на мужчину, совершенно непохожего на Бо Карнау, каким я его запомнил.

По тем редким моментам, когда Бо снисходил до того, чтобы пожать мне руку, десять лет назад, в моей памяти остался невысокий, плотный брюнет с короткой стрижкой и шрамами от угрей на лице, которое не покидало самодовольное выражение. И всегда черный костюм. Сейчас, когда Бо Карнау приближался к шестидесяти, он стал похож на одного из Семи Гномов – отрастил приличный живот и всклокоченную бороду, поредевшие волосы завязывал в конский хвост. Черный костюм уступил место кричащей шелковой рубашке, высоким сапогам и джинсам. Его лоб был пунцовым от ярости.

– Проклятье! – заорал он. – Ты не можешь!

Лилиан увидела меня, слегка качнула головой, показывая, что ей не грозит никакая опасность, посмотрела на Карнау и раздраженно вздохнула.

– Господи, Бо! Ты рано или поздно кого-нибудь прикончишь во время одной из твоих истерик.

– В задницу истерики, – заявил он. – Ты не сделаешьэтого со мной еще раз, Лилиан!

Он сложил на груди руки, фыркнул и тут, казалось, наконец заметил меня. Судя по кислому лицу, моя грубая мужественность не произвела на него никакого впечатления.

– Должно быть, это мистер Чудо, – сказал он.

– Доктор Чудо, – поправил его я. – Доктор философии, Беркли, 1891 год.

– Фу-ты-ну-ты!

Что можно противопоставить высказыванию «фу-ты-ну-ты»? Я посмотрел на Лилиан.

– Бо, не могли бы мы обсудить это позже, пожалуйста, – медленно проговорила она, не поднимая от стола глаз.

Карнау переступил с ноги на ногу, очевидно, пытался придумать какое-нибудь ядовитое замечание, но, в конце концов, решил демонстративно и не говоря ни слова покинуть поле боя. Со скрещенными на груди руками он пронесся мимо меня к входной двери и с грохотом захлопнул ее за собой.

Когда выражение лица Лилиан сказало мне, что она слегка расслабилась, я подошел к столу и стал молча ждать.

– Извини, – сказала она. – Разумеется, это Бо.

– Твое великое вдохновение, – вспомнил я. – Твой самый яростный поклонник. Твой билет в…

Она остановила меня взглядом.

– Все меняется.

– М-м-м. Мой отточенный до совершенства дедуктивный дар подсказывает мне, что Бо слегка тобой недоволен.

Лилиан присела на краешек стола и отмахнулась от моих слов.

– Он так ведет себя по самым разным поводам.

– Не расскажешь, в чем дело?

Она устало улыбнулась:

– Нет. Я пока не стану тебя в это вмешивать. Просто… я решила выйти из дела. Я хочу заниматься только своими проектами, без Бо. Мне надоели туристы, приезжающие со Среднего Запада.

– Давно пора.

Лилиан взяла меня за руку.

– Я поняла, что время пришло, после нашего вчерашнего разговора. Время снова выйти на дорогу – во всех смыслах.

Я подошел ближе. Через несколько минут у Лилиан настолько улучшилось настроение, что она устроила мне экскурсию по галерее.

Она мне рассказала, что они специализируются на «Границах с отвратительным». Главный зал был отдан керамическим статуэткам, посвященным Дню мертвых [20]20
  День мертвых – праздник, посвященный памяти умерших, проходит ежегодно 1–2 ноября в Мексике.


[Закрыть]и сделанным мастерами из Ларедо и Пьедрас-Неграс, – скелеты, играющие на гитарах, занимающиеся любовью, скелеты-матери, кормящие грудью детей, скелеты в колыбелях. Все сценки, густо раскрашенные основными цветами, были отвратительными и одновременно комичными.

– Вот эту я сберегла для тебя, Трес, – сказала Лилиан.

Статуэтка стояла в угловой витрине и изображала мертвеца в машине. Скелет водитель обнимал свою подружку, которая тоже была скелетом. Оба, естественно, улыбались и держали в руках бутылки с текилой, а их ярко-оранжевая машина, подозрительно похожая на мой «Фольксваген», мчалась по дороге.

– Замечательная вещица, – заметил я. – Значит, ты так запомнила наши поездки на машине?

Лилиан, не отвечая мне, немного грустно посмотрела на сценку, но уже в следующее мгновение улыбнулась.

– Возьми ее, – сказала она. – Подарок на новоселье. По крайней мере, эта машина под тобой не сломается.

– Очень смешно, – проворчал я.

Однако не стал спорить, когда Лилиан завернула свой подарок в папиросную бумагу. Может, статуэтка и не сгодится ни для чего полезного, зато наверняка перепугает до смерти Роберта Джонсона, решил я.

Бо вернулся через сорок пять минут и принес салат в коробке. Он больше не изрыгал пламя, а всего лишь тлел, но по-прежнему почти ничего не говорил и только кивнул, когда Лилиан сказала, что сегодня уйдет из галереи пораньше.

Когда ближе к вечеру мы подъехали к дому Лилиан, мы увидели серебристый «БМВ», который промчался по лужайке и остановился боком на подъездной дорожке. Прекрасно сложенный блондин в мятом костюме от «Кристиан Диор» сидел на багажнике и ждал нас.

С тех пор как он закончил среднюю школу, Дэн Шефф прибавил несколько фунтов, но не вызывало сомнений, что это именно он, бывший капитан команды по водному поло «Аламо-Хайтс мьюлз», наследник строительной империи, стоимостью в несколько миллионов долларов, брошенный бывший дружок мисс Лилиан Кембридж. По углу, под которым расположился его галстук, можно было легко сделать вывод, что он слишком радостно провел счастливый час. [21]21
  «Счастливый час» – время, когда алкогольные напитки в баре продаются со скидкой.


[Закрыть]И явился не затем, чтобы поздравить меня с возвращением в Сан-Антонио.