Текст книги "Твоя постоянная (СИ)"
Автор книги: Рене Эсель
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)
Глава 24. Марина
– Немедленно отпусти меня!
– А все, все. Раньше надо было, лисенок, – насмехается черноволосый мудак, от которого я минуту назад чуть не растеклась лужей по кровати.
Не знаю, от чего мне хуже. Прерванного оргазма, ощущения вонючей субстанции на голове или глухого стыда и боли в груди.
Наверное, все вместе. Глупо повестись и отпустить внутреннюю шлюху могла только я. При взгляде на козла, который издевательски хохочет и застегивает рубашку на широкой груди. Скрывает за шелковистой тканью поблекшее слово «Потаскун».
Дай бог, чтобы оно тебе в кожу въелось, скотина!
– Отпусти! – дергаю руками, но все бессмысленно. Привязана намертво
Низ живота тянет и ноет, а пальцы стремительно немеют в оковах. По всему телу пробегают импульсы, от которых становится некомфортно. Как и от влаги между ног, что до сих пор сочится из меня.
«Шлюха, какая же ты дешевая шлюха, Мари», – горьким пеплом оседают в голове слова, произнесенные голосом Левицкого.
– Ну нет, детка, – издевательски хохочет и бесстыже роется в моей сумочке, которую, по всей видимости, захватил из коридора. – Так-с, где у нас телефончик?
– Ты что вытворяешь? Не смей!
Волнение и первая истерика проскальзывают в интонации, отчего изо рта вырывается жалобный скулеж.
– Не сметь?
Его черный взгляд обжигает похлеще раскаленных углей. Левицкий наклоняется, ставит ладонь возле моей головы и нависает громоздкой тушей. Елочный аромат ударяет в нос, но я старательно игнорирую тот.
Иначе опять заведусь. Легко и с пол-оборота.
– А когда прокатывала меня, чем думала, золотко? – шипит и отводит локон от лица. Дергаю головой. Но почти сразу попадаю в захват безжалостной драконьей лапы с аккуратным маникюром. – Думала, что легко обведешь вокруг пальца, поиздеваешься и ничего не будет?
– Это была просто шутка! – пытаюсь вырваться, но куда там. Дальше только спинка кровати, к которой я привязана намертво. – Слышишь?! Шутка! Я ничего тебе не сделала! Не занималась шантажом и…
Замолкаю, кусаю в отчаянии губу чуть ли не до крови. Вижу, как его темно-карие радужки темнеют от ярости. Теперь они напоминают тлеющие угли, в прожилках которых пляшут демонические огоньки.
– Продолжай.
Упрямо сжимаю губы, и Левицкий сдавливает пальцы. Еще чуть-чуть, и на челюсти останутся пятна.
– Говори, дрянь! – рявкает зло, отчего вздрагиваю всем телом. – Ну! Продолжай, сучка!
– Принуждением! – ору ему в ответ.
С силой отдергиваю голову и едва не сворачиваю себе шею. Боль простреливает затылок, но я не обращаю на нее внимания. В голове красный туман, а возбуждение оборачивается неприкрытой яростью.
– О, правда?
Змеиное шипение пугает до чертиков. Держусь только на одном адреналине, который тоннами вырабатывает мой ошалевший от происходящего мозг.
– Да, – цежу сквозь зубы.
– И сейчас принуждал? – тянет с издевкой, затем щелкает языком и обводит указательным пальцем правое полушарие груди. – Даже в этот момент?
Короткий вздох срывается с губ раньше, чем успеваю отреагировать. Меня ведет от елочного запаха. Внутренние защитные барьеры из хлипкого картона падают под натиском восторга. Жар под кожей оборачивает кровь в горящий бензин.
Взорвусь и не замечу.
– Д-да… – упрямо давлю сквозь стон.
– Лгунья, – шепчет Левицкий, после чего отстраняется и злобно хохочет. – Но ничего. Сама придешь. И ноги раздвинешь, в любую позу ляжешь. Моя, блядь, будешь, пока не надоешь.
– Никогда.
– Никогда не говори никогда. Знаешь такую поговорку, Мари? Теперь скажи «сыр».
– Что?
Испуганно охаю, как только Левицкий одним движением снимает блокировку с моего смартфона. Просто наводит камеру и ловит мое растерянное выражение лица в кадре. Раздается знакомое бульканье из динамика.
Начинаю в панике метаться. Дергаюсь в попытке расправить задранную юбку.
Черт возьми! Там же в галерее его фотографии!
«Какие фотографии, дура? Он сейчас кому-нибудь позвонит!»
– Нет! Не вздумай!
– Хм… Кому же мне позвонить, Мари? – словно читая мои мысли, тянет Левицкий и улыбается, как сам дьявол. Будто уже подписал контракт на мою душу.
– Никому, – верещу в отчаянии и рвусь на волю, но жесткие путы до крови растирают запястья.
– А так неинтересно. Может, маме? Или папе?
– Нет!
– Тогда кому-то из коллег? Олегу, к примеру, – Левицкий наклоняется и давит жуткую ухмылку. – Как тебе, а? Приедет, посмотрит, полюбуется, какая ты доступная шлюшка. Трахнет по доброте душевной…
Отчаянно всхлипываю и мотаю головой, потому что не в силах ничего сказать.
– Или Лена. Хочешь, чтобы Лена сюда приехала?
Вжимаюсь в спинку кровати, подбираю под себя ноги. Из горла вырываются только отчаянные всхлипы, а глаза предательски увлажняются. Жмурюсь, чтобы он не увидел моих слез. И без того скоро превращусь в горстку жалкого пепла.
– Пожалуйста, – сквозь сдавленные рыдания прорывается скулеж. – Пожалуйста, не надо, Саша.
– Что не надо, Марина?
В его голосе странная хрипотца, но я не обращаю на нее внимания. Тело сковано безжалостным льдом, руки холодеют от нарушения притока крови. В груди дыра размером с кратер вулкана, и фантомная боль постепенно становится настоящей.
Однако меня это больше не волнует. Ни капли.
Какая разница?
Жизнь и так почти разрушена. Мудак с удовольствием поиздевается надо мной и уничтожит вместе с репутацией. Левицкий наслаждается моим унижением. Для него все происходящее – очередная забава богатенького мальчика с деньгами и связями.
– Ненавижу тебя, – шепчу в пустоту и прячу горящее лицо в скованных руках. – Ненавижу. Какая же ты сволочь. Будь проклят тот день, когда я написала тебе.
Глубоко в душе понимаю, что себя ненавижу гораздо больше.
Я поддалась Левицкому. Пошла у него на поводу. Добровольно. Без всяких условий. Олег здесь ни при чем.
Во всем виновата только я.
Глава 25. Саша
Между «жених» и «ненавижу» я однозначно выбираю первое.
Тихий шепот Марины заставляет призрачных змей внутри меня свернуться в опасный клубок и зашипеть. Они жалят, щедро впрыскивают яд в кровь, разрушают нейронные связи, которые помогают мне в поисках решения проблем.
В нашей ситуации нет ничего веселого. В голове сценка выглядела забавнее.
«Будь проклят тот день, когда я написала тебе», – грохочет молот по крышке гроба ее слова.
– Ничего, крошка, – тяну зло. – Поверь, проклятых дней станет еще больше.
Меня трясет так, словно я вылетел из бани в лютый мороз и запрыгнул в ледяную прорубь. Зуб на зуб не попадает от противоречивых желаний: развязать ей руки или оставить все как есть. Только здесь нечего обсуждать.
Если освобожу Марину сейчас, то больше ее не увижу.
Плевать ей и на мои извинения, и на медовую хрень, которая сочится из сердца и проникает в легкие. На подобную сладкую дрянь охотно слетаются пчелы облегченного поведения. Жужжат, крутят раздутыми задницами и желают пробраться под жесткий каркас из ребер. Заискивают, охотно раздвигают ноги и мечтают завладеть фамилией Левицких.
«Нравится девочка – купи ей шоколадку», – часто повторял отец в мои школьные годы. Тогда его вызвали к директору, потому что я дергал девчонок за косички.
Вот и ситуация с Мариной подозрительно напоминает подростковый бунт гормонов. Но оно ей не надо, а мне подавно.
Нравится страдать по Олежику?
Отлично. Пусть страдает в двойном размере. Нечего меня привязывать и оставлять без вкусненького. Мнит себя золотой пиздой, но все одинаковые. Нет ни одной горизонтальной с алмазной огранкой.
Праведный гнев возвращает пошатнувшийся мозг на место. С садистским удовольствием вальяжно усаживаюсь на стул и лезу в галерею фотографий.
– Оу, лисенок, а ты дрочишь на меня, – смеюсь, пока перелистываю собственные снимки. Довольно цыкаю: – Красавец. Слушай, а у тебя талант. Охуенный ракурс. А чего дружка не запечатлела?
– Извращенец, – шепчет Марина и отводит взгляд.
– Ну ой, Мари, это просто фотки, – хмыкаю. – В прессе найдутся кадры поинтереснее. Слушай, а Олег есть?
– Членами померяться?
Гавкает раздраженно и пинает воздух. Без особой надежды достать до меня. Разозлилась. Хотела от шантажа избавиться детскими кадрами. Рычит теперь в ответ, негромко матерится. Будто ее кто-то отпустит.
Да, да, да. Сейчас только шнурки поглажу.
Жаль, что забыл их.
– Естественно, – зеваю в кулак и разглядываю милое Маринино селфи. – Мы в университете с Лазарем мерили, а с этим остолопом не успели. Или ты по памяти скажешь? Не стесняйся. Если есть обновленные данные по Лазарю, тоже гово…
Обрываюсь на половине фразы.
Помимо Марининых фотографий с семьей, друзьями и просто милых снимков природы, нахожу заветную папку. Довольно старую по дате. Но ее вековая пыль забивается мне в ноздри и не дает дышать.
Так и лопнуть недолго.
Олег. На сцене. С группой. Просто сидит и играет на гитаре. Кадры расплываются перед глазами, потому что перед ними встает стена обжигающего пламени. Еще чуть-чуть, и у меня мозги потекут от высоких температур.
Желание стереть придурка в порошок осыпается на открытые раны соляными кристаллами.
Шумно выдыхаю и подрываюсь с места. Умом понимаю, что Олег не виноват. Просто какая-то сопля прилипла к нему с ненужными чувствами. Сраться и разрывать шаткое перемирие из-за очередной пизды я не желаю.
– На счет три я звоню Лене, – рычу в гневе. – Если не назовешь другого имени. Я сегодня добрый.
– Просто фея-крестная, – шипит и недовольно ерзает Марина. – Ты не…
– Раз, – шепчу едва слышно.
Интонация выходит настолько пугающей, что сам вздрагиваю. Будто скрипнула старая дверь в заброшенном доме.
Я отлично ее знаю. Досталась от папули по наследству. Шепот, который грозных мужиков ставит на колени. Видел, как это происходит. Хватит, чтобы до конца дней подскакивать в холодном поту.
В нашем доме никто и никогда не повышал голос. Родители избегали громких звуков все мое детство, но шепота отца я боялся больше, чем огня.
И сейчас интонация действует похожим образом. Вижу, как Марина затихает. Колеблется. Поджимает изящные пальчики, сводит вместе ноги и ежится. Неосознанно защищается от меня, потому что боится.
Ее страх в широко распахнутых глазах бесит и вместе с тем приносит неимоверное удовольствие.
– Два, Мари, – шикаю с наигранным разочарованием. – Как думаешь, в каком настроении ее величество? Подъебательно-издевательском? Спасательно-миссионерском или крушительно-разъебательском? А ведь она про тебя с Олегом ничего не знает…
– У нас ничего нет! – взвизгивает Марина испуганно, и я весело хмыкаю.
Такая игра мне нравится. Без всякого страданий и выноса мозга.
– Ну ой, кисунь, а я скажу что есть. Какие мелочи.
– Слышал про совесть?!
– Что-то из Камасутры? Если сегодня у Лены Меркурий в Марсе ебет Венеру, то все. Она сначала делает, потом думает. Ты прикинь, что будет, когда она Лежику выебет мозги? С какими рекомендациями ты полетишь в свой Зажопинск? Идеально. Кстати, три, – подмигиваю и трясу смартфоном. – Звоним кому-то? Или вызываем на метле Елену Семеновну?
– Вере, – обреченно сглатывает Марина. – Позвони Вере.
Цокаю языком и с противной улыбочкой включаю камеру.
На жужжание в ушах, которое сопровождается едким жжением в груди, старательно не обращаю внимания. Не хватало к тридцати годам обрести такие ненужные штуки, как совесть и благородство.
– Слышишь, Верочка? – кашляю в динамик. – Тебя срочно вызывают. Нет, ведерко я поставлю возле кроватки по доброте душевной, но ты поторопись. Марин, помаши подружке ручкой.
– Какой же ты мудила, Левицкий, – стонет в ответ.
Резво нахожу нужный контакт и скидываю ролик.
– Спасибо за комплимент, лисенок, – улыбаюсь и щипаю кончик ее носика. – Не скучай, малыш. Помощь уже близка. Еще раз меня наебешь – знаешь, что будет.
Квартиру я покидаю под собственный злобный хохот.
Глава 26. Марина
– Тупой неуравновешенный подросток, – злобно пыхтит Вера, пока старательно развязывает последний узел и освобождает меня. – Ему сколько? Десять?
– Двадцать семь.
Вяло откликаюсь, затем сажусь аккуратно на постели. Мышцы затекли, ноют, стреляют в особо отлежанных местах. Рук почти не чувствую: висят плетьми и не двигаются. Позволяю подруге их хорошенько растереть, чтобы привести кровоток в норму.
– Что-то не похоже. Уверена? По мне, так великовозрастный дебил, который застрял в пубертате. Только вместо дерганья за косички мается хуйней и привязывает девушек к кроватям!
– Я тоже его привязала.
Опускаю голову и чувствую, как к горлу подступает вязкая горечь. Ощущение такое, словно меня макнули в чан с дерьмом. Раза два или три. Вновь задумываюсь над тем, что мама оказалась права.
Москва не место для нежных фиалок, которые плохо отрастили зубы. Дело не в поступке Левицкого или моей безответной любви к Олегу, а в моральной и физической усталости. От работы, людей, богатых снобов и мудаков с золотой ложкой во рту.
– Ну ты чего? – растерянно бормочет Вера, затем ловко сматывает шнурок и отбрасывает его в сторону.
А я негромко всхлипываю при виде него, прячу лицо в ладонях и реву.
– Хочу-у-у домо-о-ой, – скулю сквозь пальцы.
– Чего нос повесила? Из-за придурка этого? Давай Верочка выловит его и оторвет ему яйца по самый корешок?
– Нет, – всхлипываю и слышу, как подруга тихо ругается матом.
– Сделаю из его кокошек дверные бубенчики?
– Нет.
– А чего хочешь?
Икаю, потому что не знаю. Реально не знаю, что ответить. Выходка Левицкого одновременно задела и странным образом взбудоражила.
Меня тянет сбежать к маме под крылышко, чтобы до конца дней упиваться там чувством вины и собственной ничтожности за те пролитые слезы. И хочется отомстить: жестко, неожиданно и так, чтобы он сам обалдел от моей креативности.
Вот не дура ли? Играть с драконом в догонялки!
– Поднимайся, – Вера безжалостно шлепает меня по бедру и поправляет задранную юбку, как настоящая мамочка. Ойкаю, но не сопротивляюсь. – Тебе понравилось или нет? Пишем на него заявление?
Ошарашенно поднимаю на нее взгляд, полный непролитых слез.
– Куда?
– В полицию! За изнасилование!
– Н-н-не надо, – лепечу испуганно и в ответ получаю едкий смешок, от которого ежусь.
– Чего так? А что случилось с любовью к незабываемому золотому хрену Олегу?
Распахиваю глаза еще шире. Хотя, казалось бы, куда больше.
Вопрос подруги ставит в тупик и приводит к мысли, что все пережитые «ужасные ужасы» не более, чем истерика на ровном месте. А за все время, проведенное с Левицким, я едва ли вспомнила про Олега и любовь к нему. Лишь в короткие периоды и то, скорее, из желания притормозить немного развитие событий.
Что же получается? Моя любовь… ненастоящая?
Мотаю головой.
Нет, нет и нет! Такого быть не может! Я влюблена в Олега с семнадцати лет. Ради него я сбежала из отчего дома, отказалась от поступления в престижный университет, забила на все и поехала в Москву вопреки запрету родителей. Столько труда вложено мной в развитие его компании, куча нервов и личного времени.
И за что?
«За то, чтобы он страдал по своей Ленушке, а тебя держал как карманную собачонку!» – злобно гавкает внутренняя овчарка, готовая разорвать всех и вся от всепоглощающей обиды.
Меня мотает как маятник. Туда-сюда. Настроение меняется каждую секунду, как перед месячными, и я непроизвольно погружаюсь в расчеты. Как специально живот начинает знакомо тянуть, отчего я тут же рассерженно бью по подушке.
– Ты чего? – удивляется Вера.
– Тампоны забыла купить! – шикаю на нее и тут же смотрю с извинением. – Из-за этого козла с колдовскими глазами!
– Ох, ну, не проблема. Давай свой запас дам. У меня в сумочке лежит несколько штук на черный день. Мои-то нескоро. Завтра докупишь.
– Угу, и уволюсь!
Подруга задирает голову и начинает хохотать, а я недоуменно кошусь на нее.
– Боже, – всхлипывает Вера сквозь рваные смешки, – какая же ты забавная иногда, Мариш.
– В смысле?
– В коромысле, подруга. Пошли.
– Куда?
– Пить, мать, пить. Откроем бутылочку вина и посмотрим твои документы, а потом уже решай: увольняться или нет. И куда идти.
Обреченно киваю.
Вера права, не время и не место, чтобы раздувать из мухи огромного слона. Поэтому я поднимаюсь и тянусь к брошенному смартфону. Нескольких секунд после захода в галерею мне хватает, чтобы понять.
Гаденыш удалил все фотографии и видео с Олегом!
– Вот скотина! – шиплю зло и рвусь написать гадость. В этот момент Вера громко интересуется, куда поставить разбросанные подсолнухи. – Там банки должны быть на кухне! От маминых закруток остались! – кричу в ответ.
Открываю чат с намерением написать Левицкому какую-нибудь гадость, но…
Нет. Ни за что.
Полный и тотальный игнор.
– Посидите в бане, Александр Николаевич, – зловеще тяну и закидываю личный чат в архив после того, как блокирую ему возможность писать мне сообщения.
Все равно большая часть вопросов по благотворительному вечеру решены, а остальное – дело его команды. Мне только проверять и вносить уточнения. Потом суп с котом, потому что я уволюсь и найду другую работу.
«Олег Константинович, добрый вечер. Простите за беспокойство. Я пока занимаюсь документами, но хочу обсудить с вами один важный вопрос завтра после летучки. Это не займет много времени».
Делаю над собой усилие, зажмуриваюсь и наугад нажимаю кнопку для отправки сообщения. Оно улетает через секунду, и я смело открываю глаза. Медленно выдыхаю и смотрю, как рядом появляется пометка о прочитанном.
Олег прочел, но не ответил. Занят, наверное. Ну и ладно.
– Вот и хорошо, вот и ладненько, – бормочу под нос и бросаю смартфон на тумбочку.
Глава 27. Саша
– Как же тонко.
Лика закатывает глаза в приступе притворного оргазма, того и гляди в конвульсиях на полу забьется. Она демонстрирует манеры «светской львицы». Какой вилкой есть, как томно щуриться и на какие темы говорить.
Держать осанку, чтобы тонкой ножкой цеплять бедро.
Все знает.
Но на моей территории подобные трюки не прокатят, а родительская обитель – дом. И я ненавижу присутствие чужих. Сразу был против совместного ужина с семьей потенциального папиного партнера.
Теперь как на иголках. Выжидаю, когда подскочу и сольюсь под благовидным предлогом. Думаю, может, прихватить Лику, которая скачет ко мне на член. Если сучка хочет, чего бы не помочь девушке?
Мама поджимает губы, затем пронзает меня черным взором. Невольно выпрямляюсь. Ульяна Маратовна кого угодно по струне вытянет и в бараний рог смотает. Особенно когда она придумала гениальный план по женитьбе сына.
Поэтому мы с папой сидим под бдительным оком всевидящего матриархата. Или каблуком. Кому как удобнее.
«Здесь тепло и кормят вкусно», – говорит папа на подобное замечание. И не поспоришь с ним. Если мама довольна – все довольны.
– Столько чувственности и грации! А какова идея, – продолжает щебетать силиконовым соловьем моя невеста.
Многозначительно приподнимает брови, которые с трудом двигаются на перекошенном лице.
Пиздец. Не баба, а пособие по косметологии. Хуевое. Живого места нет, все переделано.
Какого черта так изгаляться над собой в двадцать пять лет?
Улыбка непроизвольно растягивает губы. Вспоминаю набор эмоций, отразившийся на лице Марины, когда она поняла, что поймана.
Боже, какой кайф! У рыжей сучки гладкая и упругая кожа, но в момент недовольства у нее на лбу появляется очаровательная складочка. А на щеках – ямочки. Которые так и манят к себе поцелуями.
И веснушки.
Чертовы муравьи преследуют меня с момента нашей встречи. Что за магия? Они, подобно заразе, переползли на мою кожу и пробрались в подкорку мозга. Организовали муравейник и создали отдел, который отвечает за возбуждение.
Колонизаторы. Всех тараканов поработили.
Член грустно дергается, когда Лика в очередной раз цепляет меня ногой. Знаю, что ему нужно. Жалко дружка, который сохнет без женской ласки. Обижен, а рыжая сучка не берет трубку и игнорирует сообщения.
«Трахнем Лику. Не бузи», – направляю мысленное послание к депрессирующему органу.
Ноль реакции. Идиот.
– Чуковский гений, – выдает чудо отечественной косметологии, а папа кашляет, подавившись, то ли крошкой, то ли ядом.
– Чайковский, дорогая, – поправляет Лику и утирает блестящие от гусиного жира губы ее отец, Юрий Павлович. – Ох уж эта невинная простота.
– Да, да.
Папа с цыканьем отодвигает бестолково лежащие приборы. Кусок в горло идет туго. Как и мне.
«Не захотел работать с Олегом, терпи», – злорадно хмыкаю про себя и салютую пошедшему красными пятнами отцу.
Обидно!
Я устроил встречу, а свадьба до сих пор висит на носу. У родителя принципы, видите ли. Информацию Шершневу дал, но от партнерства отказался.
Главное, что после благотворительного вечера Олег уволит Марину. Обещал за возможность поговорить с моим отцом. Там и посмотрим, как она научится отвечать на сообщения и брать трубку двадцать четыре на семь.
Коза рыжая. Еще одна обиженная.
Что я такого сделал? Только привязал к кровати.
Детский сад. Теперь за невинную шалость общаемся по имени-отчеству и через рабочие чаты?
Периодически тянет устроить какой-нибудь аврал. Отменить заказ на шоколадный фонтан, подсунуть дешевое шампанское. Оформить декорации в цвете детской неожиданности. Внутренний демоненок подзуживает, точно школьника.
Но это репутация.
Игры играми, а Олег, если узнает, убьет. Лазарев тоже больше не обратится. Еще юбилей фирмы Лены и Паши на носу. Про Воробьева, который работает со мной фактически по рекомендациям друзей, просто молчу.
В нашем деле репутация бежит впереди паровоза и быстрее, чем одна рыжеволосая стерва. Ее я и так догоню, а вот потерянный кредит доверия улетит далеко за Юпитер.
– Простите, – внезапно выдает курица, а мы одновременно оборачиваемся к ней. – Я перепутала. С детским писателем.
Скрип папиных зубов походит уже на ультразвук. Скоро бокалы на столе трещинами покроются, а отец еще улыбается через силу.
Но сквозь мерцающие белые виниры, сомкнутые в оскале, рвется звериный рык. У него аллергия на тупость. Однако он сидит, терпит и слушает размышления пустоголовой курицы на тему «Лебединого озера».
– Девочка разволновалась, – гневно шипит мама и через секунду расплывается в улыбке.
Понимание и сочувствие. Пара минут, и я впаду в кому от сахарной ваты, витающей ореолом возле ее головы.
– Дорогая, чувствуй себя как дома, – она осторожно пожимает Ликину кисть, а та благодарно кивает в ответ.
Блядь, меня скоро стошнит.
– Но не забывай, что в гостях, – шумно выдыхает отец и поднимается со стула. – Простите, меня ждут дела.
– Не понял? – бурчит, похожий на кабана, Юрий Павлович. – Ты назвал мою дочь дурой?
– А говоришь, что не понял.
Едва сдерживаю рвущийся из груди смех на папино замечание.
– Никки! – мама картинно прикладывает ладонь ко рту, пока второй родитель удаляется в кабинет. – Господи, Юрий Павлович, он шутит. Не обращайте внимания. Дорогая, как тебе фондю? Саша, помоги мне.
– Слышь, Левый! – гаркает взбесившийся кабан, пыхтя, как паровоз, пока я со стоном поднимаюсь с места. – Ты за слова отвечаешь?
Ненавижу, когда в моем доме орут.
Аллергия. Моментально чешуей покрываюсь и броней в три миллиметра. У нас за двадцать с хером лет в этих стенах никто не повышал голоса.
В два шага оказываюсь около кабана и преграждаю ему дорогу. Руки чешутся врезать по раздутой роже, но я растягиваю губы в вежливой улыбке.
– Пойдемте подышим, Юрий Павлович, – шепчу ему мягко.
Работает безотказно. Разгневанный кабанчик превращается в растерянного поросенка и семенит за мной к террасе. А я вспоминаю взгляд Марины. Тот был полон решимости и глубины, поскольку она не испугалась моего шепота.
Насторожилась, да. Но не впала в транс, подобно Юрию Павловичу.
Странно.
Маленькая девочка крепче былых авторитетов, и мысль об этом приносит удовольствие.
