Текст книги "Твоя постоянная (СИ)"

Автор книги: Рене Эсель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Глава 72. Марина

Прохладная вода смывает дневную усталость, раздражение и нервное напряжение. Заселение гостей – дело хлопотное. Всех нужно растолкать по комнатам, рассказать о правилах проживания, объяснить условия.

Некоторым индивидуумам хоть в лоб, хоть по лбу. Три раза повторяешь, а они все равно хлопают ресничками, как рыбки Дори из мультика, и ничего не понимают. Постоянно переспрашивают, лезут, куда им запрещено, требуют условия получше.

Самый фееричный вопрос от поджаристой курицы в белом сарафане: «А где здесь бассейн?»

Вы серьезно, люди?

Экотуризм не про твой личный комфорт, долбонашка!

Раздражённо цыкаю, провожу намыленными ладонями по воспаленной коже. Всего пара часов на жаре без защитного крема, и я в красных пятнах. До вечера придется мазать гелем алоэ, чтобы они сошли поскорее.

Лучше не пугать Диму видом вареного рака.

Не то чтобы мне есть дело до его мнения, но ради недовольной Сашиной морды можно и походить на свидания. Почему бы и нет? Компания устраивает, гулять полезно для здоровья, а перекошенное личико одного смуглого поганца заставляет моего внутреннего чертенка потирать лапки от удовольствия.

Ладонь скользит к груди, и я невольно воскрешаю в памяти сладкие моменты нашего с Сашей единения. Они появляются сами собой. Без всякого давления или старания с моей стороны. Пальцы задевают затвердевший сосок, короткий стон срывается с губ.

Как наяву представляю его за спиной, ощущаю мятное дыхание, слышу бархатный голос. Он ласкает рецепторы и проникается в кровь. Как сильнодействующий яд. Умиротворяет, усыпляет, расслабляет мышцы, доставляет неимоверное удовольствие перед кончиной.

Непроизвольно тянусь к развилке бедер, касаюсь влажных складок лона. Проникаю внутрь пальцами. Ресницы вздрагивают, жесткий голос с легким шипением приказывает: «Давай, Мари. Дрочи, детка. Покажи, как хочешь меня».

Вспоминаю тот день. Теперь поступок Саши не кажется мне обидным, скорее, завораживающим. Необычным. Ненормальным, но чертовски приятным во всех смыслах. Пусть он обманул, зато подарил наслаждение.

Неописуемое.

– Совсем крыша поехала, Маришка, – бурчу и хватаю с полки полотенце. – Давай, оправдывай этого абьюзера.

Ноздри с трепетом втягивают елочный аромат. Такое чувство, что каждый уголок в кабинке пропитался Сашей и его парфюмом. Или мне уже мерещится от недотраха, или он вылил на себя половину бутылька.

Козел.

– Оргазм-то получила?

Взвизгиваю и чуть не поскальзываюсь на крыльце, потому что нога во влажном шлепанце едет по ступеньке. Длинные пальцы обхватывают запястье, золотистая кожа сильно дисгармонирует на фоне моей белой.

Вдыхаю носом, выдыхаю ртом. Перевожу взгляд на довольное лицо Саши и вижу хитрющую улыбку на его губах.

Так и тянет стереть ее пощечиной.

– С Димкой-то? – добавляю в голос побольше яда и вижу, как медленно тлеют огоньки в его темных глазах. – Еще какой.

– Лгунья.

Шипит как змея. Или дракон. Внешне Саша спокоен, но внутри него раскаляется до неведомых температур ядреная смесь из водорода и метана. Того и гляди полыхнет, все спалит к чертям собачьим. Страшно.

– Пошел ты.

Отцепляю его руку, отбрасываю за плечи влажные волосы. Благо, что я вышла одетой. Набросила длинную футболку, под которой короткие легкие шорты и спортивный лифчик. Но все равно тонкий хлопок не скрывает застывших сосков, торчащих острыми пиками.

Саша опускает взгляд на мою грудь, кончиком языка проводит по нижней губе.

– Лисенок, – хрипит жадно, будто желает меня сожрать, – или беги, или я за себя не ручаюсь.

Повторять не нужно. Скачками несусь в дом и быстро захлопываю за собой дверь под удивленные взоры родителей.

– Черти гонятся? – интересуется папа с таким невинным видом, словно не у нас в доме с его милости живет мой бывший.

– Козел, – огрызаюсь в ответ. – Черненький такой. Цыганской наружности.

– А-а-а, этот. Слышь, Роз, ты сметанку в холодильник поставь. А то козленок облезет.

Мама негромко хмыкает, а с недовольством шикаю и с топотом отправляюсь в свою комнату.

– Марин, окрошку-то будешь? – кричит родительница вслед.

– Нет, у меня голодовка!

На самом деле желудок сводит от боли, так что от глупого решения отказываюсь где-то спустя пятнадцать минут бессмысленного болтания по комнате. Осторожно спускаюсь по лестнице, слышу оживленную беседу на кухне.

Ага, гости. И Саша.

– Так вы сын Николая Левицкого? – щебечет та самая поджаристая овца с дубайских дюн.

Толстощекий муженек, который лет на сорок ее старше, где-то спит или гуляет. Поэтому любительница бассейнов разгуливает по нашему дому без золотого поводка. Без сомнения, трется она возле Саши.

– Всем приятного аппетита.

Давлю дружелюбную улыбку и получаю в ответ неприязненный взор из-под кукольных ресниц. Невеста Саши симпатичнее и приятнее. У этой из нетронутого только рост, и то, потому что в колени еще не научились ставить импланты.

Наверное.

– Мариночка, садись, – суетится мама в попытке настрогать салат из зелени и налить мне окрошку. – Сейчас все подам.

– Мам, да я сама могу. Гости, кстати, тоже, – кошусь на выдру с выбеленной шевелюрой, которая чуть не стекается грудью на колени замершему Саше. – У нас все-таки самообслуживание.

– Да ладно, Мариш. Мне нетрудно. Дусичка еще не привыкла к новым местам.

Мой смешок тонет в кашле, а спина блондинки превращается в гладильную доску.

– Я – Дульсинея, – мертвым голосом выдавливает не то жена, не то любовница олигарха.

– Хорошо… Дульсинея, – с писком выдает мама. – Извините.

Достаю пустую тарелку, накладываю окрошку. В это время папа интересуется:

– А скажите, Дульсинея, где ваш Дон Кихот?

– Э-э-э…

Теперь окрошкой давится Саша.

– Он имеет в виду вашего мужа, – приходит на помощь. – Дульсинея Тобосская – возлюбленная Дон Кихота.

– Прекрасно, а я здесь при чем? Моего мужа зовут Степан.

– Ты уверена, что им нужен экотуризм, а не повторное обучение в средней школе? – наклоняюсь к невозмутимой маме, которая к горе травы добавляет еще травы. Кажется, там какие-то сорняки с огорода. – И зачем ты положила туда листья одуванчика с подорожником?

– Это не я, – она негромко хмыкает. – Наша гостья из… Как их… Веганов. И не ест красные овощи. Огурцы кончились, остался только салат и прочая зелень в огороде, которую она выбрала в качестве основного блюда.

– Понятно.

– А насчет твоего вопроса… Труд сделал из обезьяны человека.

Глава 73. Саша

– Оу, какие милые чикен! – восклицает прилипшая ко мне Дульсинея. Хлопает в ладоши, затем, неловко взмахнув руками, на цыпочках пробирается за ограждающую курятник сетку.

Сан Саныч давится вечерней порцией зерна и недоуменно взирает на меня. Пожимаю плечами, мол, не понимаю, о чем он.

Куры живут в курятнике. Я привел. Чем недоволен лысый петух? Такая барышня пропадает. В перьях, стразах и со стремными розовыми помпонами на туфлях.

Как на навозе не полетела на таких шпильках, ума не приложу. А я еще про Лику что-то говорил. Моя бывшая невеста на фоне надутой копии Памелы Андерсон – кандидат философских и математических наук. Не меньше.

– Петушок! – взвизгивает Дульсинея и тянется к оторопевшему Сан Санычу.

– Кукареку! – беспомощно восклицает тот, после чего умоляюще косится на топор у меня в руках.

«Прости, чувак. Каждый сам за себя. Мое дело маленькое: зерна насыпать, водички подлить. Твое – с курами управляться», – отправляю мысленное послание лысому противнику.

Жалко его, ибо я чересчур жесток. Натравил Дульсинею на невинную скотину. Что поделать? Война есть война.

– А здесь что? Александр, где свет? – пищит довольная барышня и скрипит дверью курятника.

Глаза Сан Саныча наливаются кровью. Кожаное веко нервно дергается, острые когти впиваются в землю.

– Справа! – кричу под кипящим от ненависти взором петуха. Того и гляди разорвет бедолагу на тысячу лысеньких цыплят.

– Здесь ничего нет.

– Другое «право», – со стоном хлопаю себя по лбу. – Блядь, такое не лечится, да?

– Ко, – согласно кивает Сан Саныч.

Долго и задумчиво смотрим друг на друга. Из сарая доносится грохот, затем радостный визг и возмущенное кудахтанье. Но организованная преступная группировка с крыльями без главаря не лютует.

– Умеешь с женщинами обращаться? – морщусь и как бы невзначай подбрасываю в воздух топорик.

– Ко-ко, – обиженно бухтит.

– Смотри, – наклоняюсь ниже. – Прискачет ее петух и нас с тобой в суп отправит. – Демонстративно втыкаю топор в торчащий из земли пень: – Я ничего не видел, а ты утром пустишь собрать яйца. Договор?

Сан Саныч едва не подпрыгивает на месте. Медленно расходимся в разные стороны, напряженно смотрим друг другу в глаза. Прямо как в старых фильмах про ковбоев. Я пячусь к калитке, он – к сараю.

Считаем, что у нас перемирие. Временное!

Торжествующее кудахтанье петуха в сопровождении криков и отборного мата догоняют меня уже на террасе. На секунду сочувствую Дульсинее. У меня до сих пор саднят царапины от клюва и когтей.

Впрочем, Сан Саныч умный. Фифе ничего не грозит. Погоняет немножко и отстанет.

На скрипучую раскладушку валюсь камнем от усталости.

Такими темпами Артем Денисович весь участок вспашет на мне, а я не приближусь к примирению с Марной. Некогда! Едва мы остаемся наедине, как мой зоркий тесть выдает очередное задание.

Со стоном переворачиваюсь на живот. Спина к ночи просто горит. Обожжённая солнцем кожа пульсирует от малейшего прикосновения. Еще облезу для полного счастья. Марина посмотрит на плачущее существо и испарится с тем идиотом-пилотом.

На хрен футболку снимал? Артем Денисович, главное, не остановил. Только прыгал рядом радостный.

В голове всплывает сцена недавней близости. Приятное покалывание касается пальцев, а в груди разливается солнечное тепло.

Не было у нее ничего с этим козлом. Смотрела, как сладкоежка на торт. Только не облизывалась. Но потом гордо махнула хвостом и ушла, обдав наркотическим ароматом апельсинового печенья.

Марина любит меня.

В паху сводит от желания окунуться в рыжие кудряшки. Член у меня передовик, сука. Пошевелиться не могу, дышать больно, а он стоит колом, как часовой на параде.

Скрип половиц заставляет со стоном уткнуться в подушку.

– Артем Денисович, бога ради, завтра сделаю. Не могу больше, сдохну сейчас, – едва ли не всхлипываю жалостливым тоном, на который способен. Затыкаюсь, когда ноздри щекочет аромат цитруса, а на языке растекается нежная сладость.

– Мари? – приподнимаюсь на локтях. – Лисеночек...

Тут же падаю носом в подушку. Маленькая ладонь скользит между лопаток и прижимает меня к импровизированной кровати. Шиплю от пронзившей спину боли.

– Солнышко, давай сегодня без БДСМ обойдемся, – с трудом вбираю воздух в легкие. – Я и без пыток расскажу...

– Помолчи, Левицкий, – шикает Марина. На сей раз не зло и не обиженно, скорее, смущенно. Будто все силы уходят на поддержку возведенного бастиона.

Внутренне ликую.

– Сгорел, идиот, – вздыхает.

– Это все пламя моей любви к тебе.

– Отключай Серкана Балата, – смеется Марина и сбавляет градус напряжения.

Мыслями возвращаюсь в день, когда мы признались друг другу. Больше двух недель прошло, а кажется, что всего час. Только утром я целовал крошечные веснушки под аккомпанемент грохочущего сердца.

– Твоя мама дурно на меня влияет, – зеваю и ерзаю щекой по подушке.

Она приобретает небывалую мягкость. Лицо утопает в приятной ткани, когда на плечи обрушивается прохладная влага. Нежные пальчики обводят натруженные мышцы, табун восторженных мурашек заползает в сознание и укачивает растревоженных тараканов.

Обещает, что мы будем счастливы.

– И папа, – шелестит Марина где-то на задворках уползающего в сон разума.

– О, он особенно, – сладко причмокиваю. – Люблю тебя, Мари.

Глава 74. Марина

Аккуратно закрываю банку с гелем алоэ и отставляю ее в сторону. Саша спит, как настоящий младенец. Сопит, иногда постанывает, но при этом выглядит таким же милым и невинным. Словно не является воплощением всего порочного, что есть на земле.

«Люблю тебя, Мари».

– Я тоже люблю тебя, Саш, – шепчу одними губами в страхе, что он услышит, и касаюсь темных волос на затылке

Противоречивые чувства одолевают, потому что не знаю, как себя вести. Вроде бы до сих пор злюсь, обижена, оскорблена. Но где-то внутри ворочается глупая надежда, которая верит, что для нашей пары есть шанс.

Уходить не хочется, поэтому я заставляю себя встать на ноги. От скрипа половиц Саша не просыпается, но начинается ворочаться и постанывать громче. Будто чувствует мой уход и противится ему.

– Тш-ш, спи, – мурлычу негромко, и он успокаивается.

Взглядом проверяю мазь от солнечных ожогов, которая лежит рядом с алоэ. Лучше средств не найти. Сметана, втюхиваемая папой, тут не подойдет. Поэтому я не пожалела и намазала обгоревшую спину Саши жирным слоем.

К утру будет как новенький.

Осторожно выхожу на улицу и вдыхаю прохладный воздух. Он пропитан ароматами лета, цветущего сада, трав и моря. Поднявшийся ветер бросает в лицо влажные вздохи природы, которая так и манит пройтись по узким тропинкам между грядками. Где-то в курятнике шуршат птицы, а вдалеке гремит музыка.

Больше ничего.

Невольно усмехаюсь. Такая тишина для Москвы совсем несвойственна. Я уже отвыкаю от грохота автострад и криков людей по ночам, при этом сильно скучаю по шумной столице. Дома хорошо, но там кипит жизнь.

Всегда. Двадцать четыре на семь.

Там я не чувствую себя беспомощной и бесполезной.

А еще там я забываюсь в работе… От сердечных мук и проблем. Зачем только уехала?

– Мау.

Вздрагиваю, когда неподалеку раздается ненатуральное кошачье мяуканье. Поднимаю взор на забор и чуть не падаю от смеха на землю. Вися поперек туловища на калитке, Дима периодически изображает мартовского и пристально смотрит на меня.

– Что ты делаешь? – со смехом утираю проступившие слезы.

– Мау, – отзывается весело.

– Дима, блин! Разбудишь всех.

– Мау?

– Тихо, сейчас подойду.

– Мау, – выдает удовлетворенно.

Как только подхожу к калитке, он спрыгивает и отступает в сторону. Оглядываюсь на дом, но тишина и темные провалы окон убеждают, что все давно спят. Мне бы тоже не помешало, усталость за день берет свое. Но я все равно выхожу навстречу Диму и получаю в руки охапку свежесобранных подсолнухов.

– Спасибо, – смущенная улыбка трогает губы, а в груди разливается разочарование. Цветы те, мужчина не тот.

Ладно, за неимением лучшего…

– Дракон спит, что ли? – удивляется Дима, прикуривая сигарету.

Отодвигаюсь, машу перед носом ладонью. Горький пепел оседает на языке неприятным привкусом гари, от которого в горле зарождается кашель.

Заметив мое состояние, Дима отходит еще на два шага и выдыхает дым в противоположную сторону.

– Он сгорел, – почему-то считаю своим долгом защитить Сашу. – Весь день с отцом на рынке проторчали, зато товар сбыли.

– У-у-у, московский мажорчик вкусил радость трудобудней обычных смертных.

– Ну, хватит, Дим.

– А ты уже простила, как посмотрю?

Замолкаю, опускаю взгляд на собственные ноги и покрепче прижимаю к себе охапку подсолнухов.

Ответа на вопрос Димы у меня нет. Еще вчера я бы решительно отрицала любые отношения с Сашей, а сегодня не в состоянии даже качнуть головой. Не нахожу слов, путаюсь в мыслях. Перед глазами встает лицо уставшего и изнеможенного бывшего, который старательно помогает отцу таскать всякий хлам из сарая.

Как он выходит из грязной машины за несколько миллионов. Докладывает маме об успехах и хватается продажами на кухне. Игнорирует настойчивую Дульсинею, потом бессовестно сдает ее курам.

Благо, что лысый хахаль этой дамочки пришел в восторг от нашего боевого петуха и даже попросил цыплят на развод. Не потребовал компенсации за сломанный ноготь его женушки. Или любовницы.

– Ладно, не напрягайся, – смягчается Дима, видя, как я колеблюсь. – Понял, что шансов нет, когда он сюда притащился. А ты замерла, как суслик посреди леса.

Надуваюсь, словно шарик, и кошусь на него хмуро.

– Ничего я не замерла!

– Ты себя со стороны просто не видела, – бессовестно ржет.

– Эй.

Стучу кулаком по широкой груди, ойкаю, когда Дима ловит запястье и подносит к губам. Короткий поцелуй обжигает кожу, но сердце бьется все так же ровно. Никаких скачков пульса, никакого возбуждения.

Дима красивый, умный, веселый.

Высокий, мускулистый, светлый шатен с выгоревшими прядями и самыми синими в мире глазами. Мне с ним интересно разговаривать обо всем на свете. Да и помолчать тоже приятно, поскольку он не лезет в личное пространство без надобности.

Почему же я ничего к нему не чувствую? Ни капельки эмоции, кроме банальной симпатии?

– Ладно, все нормально, – зевает Дима, потягивается и хрустит шеей. – Переживу.

– Прости, – говорю искренне, обнимаю покрепче букет. – Мне жаль.

– Но от желания немного подергать дракона за хвост ты меня не удержишь.

– В смысле?

В свете единственного фонаря замечаю его дьявольскую ухмылку и невольно ежусь.

– Слышь, Марин, твоему папе помощничек по огороду не нужен?

Глава 75. Саша

Какого хуя?

Челюсть с хрустом летит на землю, гнев колом впивается в мозжечок.

– Артем Денисович, так нормально? – восклицает белозубый ублюдок, затем утирает пот со лба.

Это что, блядь, за покушение на мою территорию?

Наглое вторжение во время здорового сна. В войну так не поступают!

Но кабанчику закон не писан. Он опирается на лопату, играет мускулами, подмигивает лежащей на гамаке Марине и посылает ей воздушный поцелуй.

– Сорняки выбирай, а не красуйся, – шикает тесть, растирая между зубами длинную травинку. – Вон, какие корни пропустил. Пока там наш москвич проснется...

– Артем Денисович, я здесь! – ору с крыльца.

Закопаю ублюдка.

– Тогда иди, клоун, корми кур, собирай яйца. Чего встал? – зевает. – Митяй, кваску хочешь?

– Не откажусь, – не отрываясь от перекапывания, поет полуголый вепрь.

Моему. Тестю.

Возмущение застревает бревном в горле. Секунда – разорвет, как банку сгущенки в кипятке.

Митяй!

Я, значит, клоун. А его уже в «Митяи» перевели.

– Артем Денисович, а еще лопата есть? – в два шага вырастаю возле тестя.

– Лопата есть, остеопата нет. Вашу царственную спину не хватало поломать, – под тихий смешок Марины он причмокивает под раскидистой кроной сливы. – Приедут мордовороты, скрутят меня в бараний рог. Нет, нет. Спасибо. Мне и так дочь плешь проела за твой загарчик. Подумаешь, пришкварился.

– Папа! – шикает лисичка, замечая мой вопросительный взгляд, и прячется за книгой.

Поздно. Вижу пунцовые кончики ушей и покрасневший лоб. Воспоминания о нежных ладошках будят стаю мурчащих котят в грудной клетке.

Волновалась, обиделась, но пришла.

Приятно.

– Артем Денисович, здесь яма.

Сука.

Едва сдерживаю рык, мечу взор на греющегося под солнышком кабана. Такое с неба не падает, в воде не тонет, в огне не горит.

Скотина.

Тесть возмущенно машет рукой:

– Митька, мать твою за ногу, не криви! Ровнее выкладывай. Чего делаешь, а? Козу, небось, оставил! Вот и яма!

– Обижаете, – морщится оскорблено. – Я самолет в чистом поле посажу. У меня глазомер, знаете какой?

– Сейчас уровень принесу.

– Несите, – довольно цокает породистый кобель. – Только проспорите, Артем Денисович.

– Вот обалдуй, – кряхтит раздраженный тесть. – Копай.

– Артем Денисович, давайте я, – кручусь юлой возле него. – Он устал, я только проснулся. Глазомер у меня лучше этого недоросля.

– И тачка круче, хуй толще, ага, – хрюкает Артем Денисович. Марина нервно кашляет, увесистый томик летит на землю, а я растерянно хлопаю ресницами. – Я тебе не моя дочурка, нечего мне свои достоинства расписывать. Митяй деревенский, толк знает. Так что вперед, Сан Саныч заждался. Вы же с ним специалисты по курам...

– Пап, дай ты ему лопату, – бурчит недовольно Марина.

Тесть хитро щурится.

– Точно? Не будешь потом папке плакать, что твоего жениха уморил?

– Точно, – моя девочка взвизгивает, пыхтит и оглядывается. Лишь бы на меня не смотреть. – Я за квасом.

Несу лопату как Олимпийский огонь. Только тот стремительно тухнет, стоит металлическому совку застрять между корней растений.

Осоловело моргаю.

Кто-то такое копает?

Настоящая целина, мать ее! Я городской, и то понимаю.

Кошусь на мотоблок имени Мудака Кабановича. Стоит, смотрит, щурится, как лиса. Замечаю в синих радужках пляшущих бесенят.

– Силенок не хватает? – елейным тоном тянет подготовленное издевательство.

Мог оригинальнее придумать подъебку. Снисходительно фыркаю, крепче перехватываю черенок.

– Примеряюсь.

– А-а, – звучит многозначительно. – Тогда не смею мешать. Пойду, кваску попью.

– Стой, – пыхчу напряженно, пока кабан, похожий на объевшегося кота, победоносно взирает на меня сверху вниз. – Хер с тобой. Давай договор. Я не закапываю тебя под теми персиками, а ты покажешь, что делать. Идет?

– Ну-у, – задумчиво постукивает по вытянутым уточкой губам Дима. – Не знаю. Как закопаешь, если не умеешь?

– Там почва мягкая.

– Резонно, – втыкает лопату в паре сантиметров от моей. – Но недостаточно.

Ярость ударяет по кулакам. Стискиваю пальцы до треска суставов.

– Марину не отдам. Быстрее тебя по частям раскидаю.

– Не рычи, никто и не забирает, – хмыкает подлец обезоруживающе и широко зевает. – Мы бывшие одноклассники. На этом все.

– В рот ей на хуй полез?

– Не твое дело, ага? Она свободная девушка, а ты где-то шароебился. На ней не написано, ясно?

Его голос, словно шаровая молния, бьет прямо в грудь. Разрывается электрическими импульсами, которые толкают меня вперед. Но я останавливаюсь в миллиметре от перекошенного лица.

Передо мной другой человек. Не Дима.

А я.

«Шершень, на ней не написано».

«А ты, блядь, не знал, что Лена – моя девушка?!»

Когда-то я тоже так рассуждал и чуть не потерял друга навсегда. Из-за той, кто мне был не нужен.

Прошлое остается в прошлом.

На момент их встречи мы с Мариной расстались. Неважно, что у нее не происходило с Димой или с Олегом – сейчас не имеет значения. Теперь уже нет. Она моя девушка вместе со всем своим багажом.

Рука опускается. Отворачиваюсь и хватаюсь за черенок.

– Забыли, иначе далеко не уедем.

– На тачке прокатишь? – весело чирикает Дима и переворачивает лопату. Толкаю его в плечо.

– Медленнее, а то ни черта непонятно. Насчет тачки – посмотрим.

К обеду мы, взмыленные и уставшие, валимся в траву. Силы кончились, их не хватает ни на взаимные подколки, ни на разговор по душам. Закрыв глаза и широко раскинув руки, втягиваю теплый воздух.

Хорошо-о-о.

Сквозь дремоту доносятся голоса. Не замечая нас в высоком бурьяне, Артем Денисович общается с супругой.

– Тема, у нас же там «газон». Двадцать лет как, – вздыхает теща, а мы с Димой мельком переглядываемся.

– Роз, я лезу к тебе на кухню? Вот и ты в огород не лезь.

– А сажать, что здесь собрался?

– Не знаю. Сделаю клумбу. Новую. На четыре сотки. Плачешь вечно, что я внимания тебе не уделяю. Вот. Каждое утро – свежие цветы. Забор поставлю посередине, чтобы романтика. С другого участка всегда романтичнее, чем со своего.

– У нас же мотоблок есть.

Смех подкатывает к горлу. Вот же... Старый козел. Едва не задыхаясь, красные как раки, бьемся с Димой в конвульсиях.

– Цыц, женщина. Нечего инструмент портить. Доча такой подарок папе подогнала.

– Ты же не про мотоблок сейчас.

– Какая ты у меня догадливая.

Легкие распирает, когда наш громогласный хохот сотрясает воздух, и в небо с испуганным карканьем поднимается ворона. Сан Саныч радостным кукареканьем из сарая поддерживает всеобщее веселье.