Текст книги "Твоя постоянная (СИ)"

Автор книги: Рене Эсель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Глава 76. Марина

Не знаю, зачем папе новая грядка, но за предложения Димы он ухватился всеми руками и ногами. А уж когда к воображаемому сопернику присоединился Саша, вовсе расцвел. Прямо омолодился на глазах, пока гонял парней из одного конца забора в другой с лопатами наперевес. Притом имея в наличии новенький, красивенький мотоблок.

Из хорошего – я любуюсь на шикарные торсы и загорелые спины. Из плохого – на них же пялятся все заглядывающие к нам соседки в округе, а моя решительность дает сбой. Я уже готова простить Саше все грехи, выслушать его и уверовать во второй шанс.

Для нас.

– Чего пригорюнилась, щеночек? – спрашивает мама, видя, как я задумчиво смотрю в окно.

Парни сидят на траве и о чем-то мило беседуют, никаких признаков конфронтации или негласной войны. Общаются так, словно триста лет в друганах ходят.

В какой-то момент Дима поднимает голову, машет мне и улыбается. Саша повторяет его жест, но я намеренно отворачиваюсь. Делаю вид, будто занята нарезкой овощей для зеленого салата. Скоро наши постояльцы вернутся, надо их кормить.

Безголовая Дульсинея сегодня половину дня проторчала в курятнике под бдительным оком мамы. Вторую половину занималась прополкой моркови и пересадкой любимых петуний. Поэтому под вечером с радостью ухватилась за предложение сходить на пляж. Даже полуголого Сашу проигнорировала, так рвалась на свободу.

Только что купальник на ходу не натянула.

– Ничего, – пыхчу под нож, аккуратно нарезаю тоненькие кругляшки из огурца. – Устроили стриптиз-парад.

– Кто?

– Кто, кто… Чип и Дейл! – показываю кончиком ножа на парней и слышу, как мама смеется за спиной. – Что?

– Ой, дурочка, – обмахивается полотенцем, качает головой. – Димка просто хвостом крутит. Молодой, бестолковый, гулящий. А твой Сашка старается, понравиться хочет и нам, и тебе в первую очередь.

Надуваю щеки, скрещиваю руки под грудью.

– Он не мой.

– И это все, что ты услышала? – добродушно интересуется мама и качает головой. – Не пытай мальчишку-то, Мариш. Влюблен он. По уши. За километр видно.

– Перестань, мам. Любил бы – не отпустил.

– Иногда мы поступаем не так, как требуют какие-то мифические правила, а из-за велений сердца и внешних обстоятельств. Ты спрашивала, почему он поцеловал ту девушку? Ее ведь здесь нет. Не поедет почти женатый мужчина к другой за тысячу километров из желания хорошо провести время. И не станет перекапывать огород ее родителей.

В ее словах есть резон, однако меня по-прежнему одолевают сомнения. Вздыхаю, возвращаюсь к овощам, наспех собираю зеленый салат в огромной миске. В ход идут даже яблоки, которые мама прикупила вчера.

Пока размешиваю ингредиенты и заливаю их натуральным йогуртом, мыслями возвращаюсь к тому злосчастному дню. Прокручиваю в голове каждую деталь нашего последующего разговора после приезда Лики.

Саша хотел о чем-то рассказать. Просил его выслушать.

Но я не стала. Решила, что раз он ничего не говорит прямо, то все последующие слова будут враньем.

Невольно тянусь к смартфону и быстро выискиваю злосчастную социальную сеть. С момента нашего расставания не открывала ее, чтобы не видеть счастливых фотографий.

Как сталкер лезу на знакомую страничку Сашиной невесты. Ищу доказательства их связи с маниакальностью Энни Вилкс из ужастика про сумасшедшую фанатку. Прокручиваю ленту, но никаких новых постов не нахожу. Последнему больше двух недель. Там она пишет, что идет исполнять мечты.

Все. Пусто. Нет ни снимков с кольцом, ни с Сашей.

Лишь одна фотография едва ли не месячной давности, где его невеста позирует в ужасном розовом платье и хвалится предстоящей помолвкой. На нем Анжелика Барановская выглядит иначе. Изменилась прическа, цвет волос, пропала часть филлеров. У нее все такие же длинные ногти, пухлые губы и пугающее декольте, но теперь ее можно назвать миленькой.

Неужели не соврал, и они расстались?

– К черту.

Отбрасываю смартфон и возвращаюсь к готовке. Голову сломаешь, пока доберешься до сути. Я не настолько расслабилась, чтобы впускать бывшего в свою жизнь снова. Пусть для начала докажет серьезные намерения.

К ночи чувствую себя настолько вымотанной, что почти не реагирую на попытки Димы флиртовать и рычания Саши. Беготня с капризной Дульсинеей, которой внезапно захотелось в баню, добивает окончательно. Заползаю в комнату после душа и валюсь на кровать с мокрыми волосами. Плевать, что завтра на голове будет мочалка.

Пусть. Все равно красоваться не для кого.

Засыпаю и погружаюсь в сладкий сон, который подбирается ко мне, как кот. Вижу перед собой огромное поле с подсолнухами, слышу чей-то нежный зов. Поднимаю голову, глаза слепит от яркого солнца.

«Лисенок!»

Стук, потом второй.

Улыбаюсь греющим лучам, позволяю им ласкать лицо.

«Ли-се-нок!» – зовет кто-то вдалеке.

Мотаю головой и не понимаю, откуда доносится голос. Новый стук выбивает из-под ног почву. Открываю рот, но не слышу собственного крика, когда падаю в пропасть. А через секунду резко распахиваю глаза в попытке понять, где нахожусь.

– Что за… – выдыхаю и приподнимаюсь на подушке, затем вздрагиваю. Новый стук сменяется шуршанием ветвей старой сливы, которая растет под моим окном.

– Лисенок! – опять звенит знакомый голос, но на сей раз звучит он не в моей голове. А доносится с улицы.

– Какого…

Подскакиваю, как резвая коза, и скачками добираюсь до окна. Пошире распахиваю пластиковые ставни, наклоняюсь и присматриваюсь к темноте. Лунный свет, который серебрится по зеленым листьям, вылавливает тень на толстой ветке.

– Лисенок, – дергается Саша и машет мне чем-то желтым. Похоже, одуванчиками. – Как я рад, что ты проснулась. У меня уже закончились камни. Кстати… – он пытается приподняться, а ветка под ним подозрительно хрустит, – веревки нет? А то я не дотягиваюсь.

Глава 77. Саша

– Артем Денисович, в вас есть хоть что-то святое? – стон вылетает сквозь зубы, когда тяжелая ладонь касается ноющей поясницы.

– Цыц, клоун. Подумаешь, поигрался с лопатой, – хрюкает довольный тесть, затем садится рядом и отбирает кружку с квасом. – На меня Розин папка, земля ему пухом, быка натравил. А это что? Так, игрульки.

Он с удовольствием причмокивает, пока я затягиваюсь заслуженной вечерней сигаретой. Солнце давно село, а Диму проводили только сейчас. Выдыхаю с облегчением. С крыльца слышно, как стрекочут кузнечики сквозь гул долбящей вокруг музыки.

– Быка? – кивает. – Жестокий дед был у лисенка.

– Милосердный, – загадочно хмыкает Артем Денисович и морщится, будто кислинка на языке взорвалась. – Я бы на его месте убил.

– Ну-у, пока хочу живой, – несмело улыбаюсь.

– Ключевое слово «пока».

Неосознанно тру горло. В ушах нарастает гул, вокруг затихает природа. Тесть, склонившись под тяжестью невидимой ноши, опирается на колени.

– Что хочу сказать, Сань. Как мужик, я все понимаю. Сам был молодым, глупым. Наворотил пуще твоего.

– Не уверен.

– Я уверен, – кивает своим мыслям.

Сомнений не остается: он знает, о чем говорит.

Мне неуютно, хочется провалиться под землю. Но я все равно обращаюсь вслух и внимательно ловлю каждое слово.

– Меня сложно переплюнуть в дурости, сынок. Маринка уже ползала, а я все никак не мог определиться. Шатало из стороны в сторону. Смотрю на тебя и вижу себя.

– Я не...

– Значит, слушай внимательно, – перебивает тесть. – Ты нравишься мне. Головастый, рукастый, смекалистый. Я, когда из Москвы переехал сюда, половины не мог. Вижу, как Маринку любишь. Но, как отец, предупреждаю, что это твой последний шанс. Еще раз увижу, как дочь плачет – закопаю, глазом не моргну. Папа не поможет. Ясно?

Нервно сглатываю.

– Более чем.

– Вот и замечательно, – зевает широко и под немую паузу поднимается. – Чего расселся, клоун? Быстро спать. Завтра сливу пилить. Вон ту. А то Маринке не видно ни черта в окно, и жуки задрали. Ох, сколько дел, сколько дел…

Подмигнув, Артем Денисович хлопает меня по плечу и растворяется в дверном проеме. А я разглядываю покошенное дерево среди малиновых кустов.

Слива, значит.

– Саныч, – шепотом зову петуха, когда выхожу из душа.

Лысый воин всех кур и повелитель цыплят выглядывает из курятника. Поворачивает ко мне вечно недовольную морду, скребет когтями, расставляет крылья, но не шумит.

Я же не нарушаю территорию.

– Как насчет раннего завтрака?

– Ко-ко?

– Только не буянь утром.

Сан Саныч смотрит на меня, как на дебила. Хорошо, пером у виска не крутит. Нет, птица, но какой хитрожопый жук.

– Я кормлю раньше, а ты ведешь себя тихо. Договорились?

Естественно, петух молчит. Надеюсь, что понимает.

Довольно присвистывая, послушно отправляюсь спать. Артем Денисович не шутит, и завтра ждем очередной интересный день. По традиции он начинается в шесть утра. Мне нужно встать пораньше и не перебудить всех.

Намного раньше.

К счастью, меня вырубает стремительно. Свежий воздух и физический труд помогают.

Как и Сан Саныч, с которым мы достигли некоторой договоренности. Ни звука. Лишь возмущенное кукареканье от незапланированного вторжения. Вполголоса. Да и топор я прихватил для посещения курятника.

Не дожидаясь восхода солнца, на цыпочках отправляюсь к хозяйской любимице Лючии. Наседка смотрит с ненавистью, но молчит. Лысый товарищ снисходительно разглядывает меня в ожидании персональной кухни.

– М-м, вкуснятина, – киваю петуху и разрываю пищевую пленку на салатнице. Нарезанные остатки от ужина Дульсинеи летят прямо в корыстный клюв довольного Сан Саныча.

Отлично его понимаю. Сам едва не подпрыгиваю. В предвкушении внезапного сюрприза для Марины, который, по всем расчетам, растопит ее сердечко, наспех надираю охапку одуванчиков. Подсолнухов нет, но и так намек понятен.

Мое солнце, мой свет.

Красиво? Романтично? Все.

Но план трещит по швам, когда я оказываюсь в густых зарослях малины. Иголки царапают воспаленную кожу, цепляются за одежду. Да и окно, которое обычно распахнуто настежь, то ли прикрыто, то ли вовсе заперто.

– Ли-се-нок! – выкрикиваю в пятый раз, отправив найденный под ногами камешек в окно.

С опаской оглядываюсь по сторонам. Точно на уши подниму и дом, и соседей. Или стекло разобью, что еще хуже. Потом меня тесть на вертеле зажарит.

Была не была!

Распихиваю камешки по карманам и, собравшись с силами, плюю на ладони. Обхватываю шершавый ствол старой сливы. Благо лазать по деревьям, как с велосипедом – никогда не разучишься. Одуванчики горчат на языке, пока я доползаю до самой близкой ветки с ловкостью шимпанзе.

Матерящегося, но это нюансы.

До окна не дотянуться. Несколько попыток заканчиваются провалом. Набранные камни падают на землю под скрежет моих зубов.

– Ли-се-нок! – зову тихонько и бросаю последний камешек. – Ли-се-нок!

Окно распахивается в момент, когда я ступаю на толстую ветку. От радости едва не падаю, потому что сердце замирает.

Лунный свет обнимает рыжие кудряшки, путается бликами в растрепанных волосах. Ласкает нежную кожу, сбегает вниз по веснушкам. Одновременно заспанный и ошарашенный вид Мари бьет в стратегически важную точку.

Или, скорее, тире.

Член от резкого притока крови впадает в истерику, мозг окутывает сладкой ватой. Улыбаюсь, как идиот, не в силах оторвать взгляд от своей красавицы.

– Лисенок, – машу цветами, привлекаю ее внимание, – как я рад, что ты проснулась. У меня закончились камни. Кстати… веревки нет? А то я не дотягиваюсь.

– Левицкий, ты идиот? – растирает лицо. – А если упадешь?

– Брось, – с натугой выдаю, тянусь к подоконнику. – Я с пяти лет, как обезья… А-а-а!

– Саша!

Хруст под ногами сливается с нашими криками. Взмахнув руками, не успеваю сгруппироваться и лечу прямо в колючие объятия малиновых кустов.

Да твою же мать.

Глава 78. Марина

– Ай!

– Терпи, казак. Любишь по малинке лазать, люби и жопку под зеленку подставлять! – сурово заявляет папа и вычерчивает на спине Саши изумрудную полоску шириной в сантиметр.

– Артем Денисович, можно же поаккуратнее, – скулит мой раненый кавалер и печальным взглядом потерянного щенка косится на меня. – Лисенок, я хотел, как лучше.

– А получилось, как всегда, – хмыкаю в ответ.

Не могу сдержать улыбку при виде великолепного тела, которое лежит передо мной в царапинах и мелких порезах.

Счастье, что обошлось без ушибов и переломов. Полетал Саша знатно: здоровую ветку сливы и три куста машины. Выскочивший с ружьем папа матерился так, что Сан Саныч теперь боится из курятника выходить во двор. Даже Дима проснулся в соседнем доме и два часа потешался из-за забора, пока пленника спасали из колючих зарослей.

Клоуны, господи. Что один, что второй.

– Ох, бедный мальчик, – причитает мама, носясь вокруг с ваткой и перекисью, а когда Саша в очередной раз жалобно стонет, рычит: – Тема! Аккуратнее можно? У ребенка сплошные раны.

– Нет там никаких ран, Роз. Пара царапин и синяк на полжопы.

– А если у него внутреннее кровотечение?!

– Где? В причинном месте?

Качаю головой, цокаю от пристального и прожигающего взора. Несмотря на печальную мордочку, Саша не выглядит жалким и пристыженным, наоборот, уголки его губ подрагивают в явном желании расхохотаться.

Если боль напрягает, то самую малость.

Дурак.

Чем думал, когда на сливу лез?

– Все, дочка, – хмыкает папа, замечая наши переглядки, – следи, чтобы не вставал.

– Предлагаешь мне привязать его к кровати? – прищуриваюсь и скрещиваю руки на груди. Кто бы сомневался, что мое предложение вызовет у Саши восторг.

– Лисенок, я не против! Только ты сверху…

Краснею, шиплю от злости. Кретин! Кто такое говорит при родителях?!

–… Поддерживаешь меня, – заканчивает пошлое предложение и ойкает, когда получает от отца по заднице. – Артем Денисович! – возмущенно вопит.

– Нечего при чужой жене такие дурости лепетать, – рявкает родитель, затем добавляет. – При Маринке тоже. Она еще маленькая.

– Да какая…

– Ну-ка!

Замахивается, и Саша вжимается лицом в подушку.

– Понял, понял.

– Вот молодец. Пошли, Роз, нечего молодым мешать в разговорах по душам.

– Но…

Папа настойчиво выталкивает маму за дверь. Из-за травмы Сашу торжественно переселили в гостевую комнату на удобную двухспальную кровать, так что теперь он возлежит на перине и наслаждается ласкающими лучами солнца. Сквозь тонкий тюль проникает в помещение и касается золотистой от загара кожи.

– Лисеночек, – мурлычет поганец и благодушно кивает на кровать. – Садись рядом.

– Еще чего, – мгновенно надуваюсь, – обойдешься.

– Ну, лисенок, я же ради тебя так страдал, так страдал…

Опять стонет, ерзает, будит во мне чувство вины. Встряхиваю головой, чтобы избавиться от него.

Нечего! Не заслужил еще прощения!

– Сам дурак, – огрызаюсь, но с опаской подхожу ближе и сажусь на край. – Зачем на сливу полез? Она старая, ветки слабые. Взял, сломал. Еще и малину попортил.

– Чего там портить?! – взбрыкивает Саша.

– Урожай.

– Там одни сухие ветки, боже.

– Три из них были с ягодами.

– Ну, ой, лисенок, какие там ягоды. Хочешь, куплю на рынке хоть пять ведер…

Осторожно касаюсь поясницы, двигаюсь пальцем по местам, где нет зеленки. Саша молчит, несильно сжимает подушку и вздрагивает, как только я обвожу одну из царапин. Прохожусь ногтями по смуглой коже.

– Лисенок, – стонет спустя пять минут, – не пытай. Иначе роскошное постельное белье твоей мамы будет зеленым, а ты очень уставшей.

Тихо хохочу и наклонюсь к нему, чтобы вдохнуть аромат елки. Удивительный запах, который не перебивают даже дезинфицирующие средства. Будто он пропитан им насквозь, источает, напоминает о боре возле его дома.

Вздрагиваю, потому что в приятные воспоминания врываются совсем другие кадры. Саша и его невеста возле забора. Он страстно целует ее, крепко обнимает, что-то говорит. Качаю головой, затем убираю руку.

Но меня ловят за запястье, когда я почти встаю.

– Отпусти.

– Нет.

Его серьезный взгляд прожигает насквозь, будит внутри тоскующее пламя обиды.

– Саша, – терпеливо дергаю рукой, – отпусти.

– Если отпущу, ты снова уйдешь от меня, – качает головой. – Пожалуйста, Мари, давай поговорим. Не хочешь – просто посиди рядом.

– И в чем смысл?

Видимо, горечь в моем голосе заставляет его понять, в каком я состоянии. Пальцы разжимаются, взор тускнеет, а лицо искажает боль.

– Ладно, – говорит негромко, – я и не надеялся на легкий путь.

Совесть припечатывает к полу. Колеблюсь, кошусь то на дверь, то на Сашу. Мучительно думать, что мой уход может привести его к неправильным мыслям. Решит, что я не люблю его или того хуже.

Господи, какая дурь лезет в голову.

– Саш…

– Просто дай один шанс, а? Всего один, – просит с мольбой. – Сходим на пикник, поговорим. Потом ты решишь: верить мне или нет. Я все объясню, правда.

Вздыхаю, хмурю брови и сжимаю сведенные ладони коленями.

– Точно не будешь приставать?

От его хитрой улыбки по спине скачут муравьи.

– Такого я не обещаю.

– Дурак, – фыркаю громко, но не ухожу. Почему-то.

– Я люблю тебя, Мари, – говорит легко. – И готов ждать тебя столько, сколько потребуется.

Глава 79. Саша

– Ты же за рулем.

Марина поджимает губы и косится на бутылку вина в моих руках. Согнув ноги, обнимает колени и теребит подол длинного белого платья в крупный подсолнух.

С хрустом откручиваю крышку.

– Спокойствие. Оно безалкогольное, – улыбаюсь, пока разливаю по бокалам красную жидкость. А в подкорке бьется: «Хотя градус сейчас не помешал бы».

Казалось бы, чего нервничать?

Любимая женщина рядом, вокруг полное умиротворение.

Мысленно благодарю Диму. Подсказал отличное место для уединенного разговора.

В глубине леса прячется серебристая расщелина. Она уходит в гору. Прохлада от крон перемешивается с журчанием реки, которая водопадом стекает вниз и собирается в маленькие природные бассейны.

Мы устроились на берегу, возле музыкального течения.

Живи и радуйся!

Но волнение опутывает пальцы липкой паутиной и стягивает горло до судорог.

– За нас?

– За твое выздоровление, – хмурится Марина.

Морщусь.

Разговор предстоит не из легких, но его не избежать. А так хочется. Лисенок рядом, а от желания коснуться рыжих кудряшек в груди бьет молот. Еще немного – и я оглохну. Рваный выдох слетает с губ, язык обводит контур пересохшего нёба.

Сажусь напротив Марины.

– Посмотри на меня, – она опускает взгляд. – Лисенок, ты должна видеть, что я не вру.

Расплавленное серебро в ее радужках ослепляет. Как горный ручей, переливается холодными красками прохладного леса вокруг. Хочется попробовать на вкус приоткрытые губы, запутаться в растрепанной шевелюре и слизать каждую веснушку на ее лице.

Но нельзя.

Новый побег точно закончится нашим расставанием.

Набрав воздуха в легкие, открываю рот.

– У меня ничего ни с кем не было за прошедшее время.

– Конечно! – моментально взвинчивается Марина, а ее глаза сужаются до щелочек. – Супер, Левицкий. А сосался ты с невестой, видимо, из дружеского порыва? Давай, развешивай лапшу! Идиотка, какая я идиотка. Думала, у тебя хватит совести признаться...

– Мари, – срываюсь на рык. С трудом останавливаю зарождающийся смерч возмущения. Выдыхаю несколько раз и добавляю тише: – Начну с другого. Это долгая история. Выслушай, хорошо?

Зло смеется.

Ее голос впивается лезвием в напряженные барабанные перепонки. Тянусь к уху и растираю ладонью.

– Зачем? Предоставишь замеры окна и скажешь, что я ослепла?

– Нет, – кашляю. – Расскажу, почему ни одной девушке в здравом уме не стоит со мной быть.

Замолкает, трясет головой, смотрит в глаза. Напряжение сменяется недоумением.

Залпом осушаю бокал. Нервно зарываюсь пальцами в волосы.

– В детстве мне казалось, что у нас идеальная семья, – перед глазами скачут давно позабытые кадры прошлого. – Большой дом, счастье. Родители любили друг друга до безумия. У меня было все. Когда сверстники в садике с завистью смотрели на мои игрушки и вещи, я ничего не понимал. Рассказывал папе, а он просто покупал конфет или мороженое на всю группу. Но некоторые не брали. Говорили, что им родители не разрешают со мной дружить. И просили ничего не рассказывать отцу.

Марина молчит, крутит в руке бокал, разглядывает поблескивающие под водой камни. Когда тянусь к сигаретам, оборачивается и прислушивается. Чиркаю зажигалкой и растираю покрытый щетиной подбородок.

Последний раз я так много говорил о себе в восемь лет. Когда не вылезал из кабинета терапевта и учился открываться. Тогда у меня остались неприятные впечатления о процессе. Ворошить прошлое, как теребить палкой в омуте.

Кристальная поверхность покрывается мутью, а на языке оседает сырость.

Испытывал ли я облегчение от признания? Вряд ли.

А сейчас мне лучше.

– Понимаешь, я просто хотел общаться с кем-то, кроме «близнецов».

– Кого?

Заторможено смотрю в затуманенное непониманием лицо Марины. Усмехаюсь.

Боже.

За такой короткий срок она стала настолько родной, что, кажется, все знает.

– Близнецы – это Лена Соловьева, которая Шершнева, и Женя Лазарев. Они вечно вместе, не разлепишь. Еще и похожи. Я так про себя их прозвал. Наши отцы дружили в тот период.

От воспоминаний к горлу подкатывает ком.

– Не знала, – на автомате отвечает Марина.

– Я чувствовал себя третьим лишним. Маму ревновал к ним. Неважно. Короче, когда она сообщила, что у меня будет братик, я пришел в восторг. Перестали беспокоить и глупые взрослые, которые утаскивали детей подальше, и лебезящие воспитатели. Но в один прекрасный день моя жизнь разрушилась.

Шея ноет от напряжения, словно на ней висит огромный валун. Под его тяжестью клонит к земле, позвонки скрипят от перегруза. Разминаю плечо, чтобы немного унять боль. Мышцы сжаты, нервы раскалены до предела.

Блядь, я устал тащить все это в себе.

– Папа уехал в Тулу, и мы остались вдвоем. Он не хотел нас оставлять, но маме скоро рожать, поэтому не решилась на поездку. Дело двигалось к ночи, мы легли спать, охрана ходила по двору. Я попросился в родительскую комнату, потому что на улице разыгрался гром. Жутковато. А потом начался ад.

Не уверен, что слова в достаточной мере передают весь спектр моих эмоций. Но замечаю, как постепенно расширяются зрачки Марины.

– Первой под автоматную очередь попали охранники. Нападавшие укладывали всех, им было плевать, что кто-то услышит выстрелы. Они не вскрыли дверь, не пробрались в ночи. Не-а. Наш дом просто разнесли, Мари. Грохот и вспышки вместе ливнем и грозой – жуткое зрелище. Нас загоняли, как зверей. Беременную женщину и пятилетнего ребенка.

Голос срывается, появляется непривычная хрипота и жалость. К себе. Тому напуганному мальчику, который остался в далеком прошлом.

– Хорошо, что они оказались такими тварями. Захотели поглумиться, тем самым позволили нам сбежать. Дядя Сема приехал и вытащил нас. А вот до Тулы отец не добрался. В ту ночь погибли мой неродившийся братик, бабушка, прабабушка, тетя и родители Жениного отца. Нас отправили в табор. Там мы жили с мамой, пока я восстанавливал слух и речь.

Смаргиваю налипшую на глаза пелену.

Марина кашляет и ошарашенно хлопает ресницами. После чего морщится, заправляет за ухо выбившуюся прядь.

Я понимаю, что она мое будущее. А прошлое остается в прошлом, покрывается пылью и постепенно угасает в дальнем чулане памяти.

– Но за что, Саш? Господи, это ужасно.

Марина закрывает ладонями лицо, трясет головой. Родной аромат апельсинового печенья пробивается в легкие и выталкивает горечь.

Вздыхаю полной грудью.

– Моего отца приняли за другого, но оказались недалеки от правды, – уклончиво отвечаю.

Понятия не имею, как добраться до сути. Перебираю в голове варианты, но они расползаются растревоженными букашками. Мечутся из стороны в сторону, пока не собираются в одно и то же слово: «Жопа».

Не знаю, как сильно нужно любить человека, чтобы остаться с ним в такой ситуации. Все простить и жить дальше. Счастливо. Не думая, что завтра вся наша идиллия может рухнуть по желанию какого-то мудака.

– Ужасно, – киваю. – С тех пор я помешался на безопасности и приобрел жирненькую паранойю. Но понятия не имел, что тех людей мой отец убил.

Марина хмурится. Понимание постепенно доходит до ее разума.

– Убил?

– Угу, – разглаживаю невидимые складки на джинсах. – Мягко сказано. Я не осуждаю его. Но проблема в том, лисенок, что остались выжившие. Помнишь, Олег просил тебя собрать информацию о махинациях?

Хлопает ресницами.

– Да, на Александра Самуиловича...

– К сожалению, нет, Мари, – вздыхаю и цокаю языком. – Он тот человек, за которого приняли моего отца. И не имеет никакого отношения к махинациям. Их стравили с Олегом, чтобы отвлечь. А вот для чего? Мы пока не выяснили. Знакомый Шершня сейчас распутывает эту паутину, но суть не в этом.

Облизываю губы, прочищаю горло. От долгого монолога на тканях появляется корка. Прямо как та, что трескается на сердце и грозит закровоточить.

– Лисенок, мой папа подозревал отца Лики в связях с теми людьми. Я не мог с ней расстаться, не вызывая подозрений и не подставляя тебя под удар. А когда мы провели ночь в моем доме и приехала Лика, меня чуть от страха не парализовало. На тропинке валялась твоя туфля, и мне пришлось импровизировать. Да, может, я паранойю, но есть основания, понимаешь? Свихнусь, если с тобой что-то случится. Здесь доказательства моих слов.

Маленький прямоугольник флеш-карты жжет ладонь. Даже тонкий обруч кольца не помогает. Марина едва дышит, но смотрит прямо мне в глаза.

– Я не рискую делать предложение, – хитро щурюсь, хотя внутри все звенит от страха. – Не хватало, чтобы ты согласилась из-за самоотверженности. Если наденешь колечко после того, как посмотришь, значит, у меня есть шанс.