Текст книги "Сплошная непредсказуемость (ЛП)"

Автор книги: Райан Кендалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава десятая

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ЭМОЦИИ В ШЕСТОМ РЯДУ

Крю

Я не знаю, как оказался в продуктовом магазине вместе с Эмми Маршалл воскресным утром.

Вообще-то, это неправда. Я прекрасно знаю как. Ей нужны были ингредиенты для рецепта, который она прорабатывала. Мне нужен был протеин и яйца. Она сказала: «С таким же успехом мы можем поехать вместе», словно это была самая логичная вещь на свете, и я не смог придумать причину для отказа.

И вот я толкаю тележку по овощному отделу, пока она щупает авокадо с таким видом, будто выбирает нечто бесценное.

– Вот этот идеальный. – Эмми победоносно поднимает его. – Видишь, как он слегка поддается? Не слишком мягкий, не слишком твердый.

– Это авокадо.

– Это то самое авокадо. Есть разница. – Она кладет его в тележку с такой осторожностью, словно водружает корону на подушку. – Нельзя просто схватить первый попавшийся плод, Крю. Иначе в итоге получишь коричневую кашу или камень, который не созреет и за шесть дней.

– Я в жизни не покупал авокадо.

Она замирает и не сводит с меня глаз.

– Прости, что?

– Я не ем авокадо.

– Ты живешь в Техасе.

– И что?

– А то, что… – Она качает головой. – Мы это исправим. На этой неделе я приготовлю тебе гуакамоле. Настоящий гуакамоле. А не ту дрянь из пластиковой банки.

– Гуакамоле продается в банках?

– К сожалению. – Она передергивает плечами и направляется к помидорам.

Я иду следом с тележкой, наблюдая за ее действиями. Эмми щупает все подряд, нюхает кинзу, рассматривает лаймы на свету и ведет полноценный диалог с самой собой о том, нужен ли ей один халапеньо или два.

– Два, – решает она. – На случай, если один окажется пустышкой.

– Как перец может быть пустышкой?

– Никакой остроты. Такое бывает. Откусываешь в ожидании жгучести, а получаешь… вайб болгарского перца. – Она морщит нос. – Настоящая трагедия.

Не знаю, почему я нахожу это забавным, но это так.

Пожилая женщина тянется мимо нас за сеткой с лимонами, и Эмми сдвигается, чтобы уступить ей место.

– О, это отличный выбор, – говорит Эмми, кивая на сетку в руках женщины. – Я брала такие на прошлой неделе. Очень сочные.

Женщина моргает, а затем улыбается: – Спасибо, дорогая. Вы шеф-повар?

– Автор кулинарных книг. Но у меня еда подгорает чаще, чем хотелось бы признать.

Женщина смеется. Они болтают еще с минуту – о лимонных батончиках, о внучке женщины, которая учится печь, о погоде. К тому моменту, как мы двигаемся дальше, Эмми уже знает, что женщину зовут Дороти, ее внучку – Лили, и она живет в жилом комплексе недалеко от Сидар-Спрингс.

– Ты часто так делаешь, – произношу я.

– Что именно?

– Разговариваешь с незнакомцами.

– Они не незнакомцы. Они просто люди, с которыми я еще не была знакома. – Она берет пучок зеленого лука и придирчиво его осматривает. – Тебе стоит как-нибудь попробовать.

– Я бы предпочел обойтись без этого.

– Удивительно, – улыбаясь произносит Эмми.

Мы продвигаемся по магазину. Она не торопится, и, по какой-то странной причине, я даже не пытаюсь ее подгонять.

Это совсем не похоже на то, как делаю покупки я. У меня есть список. Есть маршрут. Я захожу и выхожу максимум за пятнадцать минут. Яйца, курица, протеин, брокколи – готово.

Эмми же относится к этому как к целому приключению. Она бродит по отделу иностранных продуктов, «просто чтобы посмотреть, что появилось нового». Она останавливается у прилавка с сырами и размышляет над тремя разными видами феты с напряженностью переговорщика по освобождению заложников. Она машет парню-раскладчику так, словно они старые друзья.

– Эй! Тот острый соус уже завезли?

– На следующей неделе, – откликается он. – Я отложу тебе бутылочку.

– Ты лучший!

Она поворачивается ко мне, сияя.

– Ты знаешь всех, кто здесь работает? – спрашиваю я.

– Только самых важных.

Мы оказываемся в ряду с сухими завтраками, где мне абсолютно нечего делать. Но она ищет что-то конкретное – какую-то гранолу с «хорошими кусочками, а не этой пыльной трухой», – а я толкаю тележку.

– Ты вообще завтракаешь? – спрашивает она, скользя взглядом по полкам.

– Протеиновый коктейль. И яйца.

– Это не завтрак. Это топливо.

– Завтрак и есть топливо.

Она кривится.

– Завтрак – самый важный прием пищи за день. Он должен приносить удовольствие. Блинчики. Вафли. По-настоящему хороший омлет. – Эмми находит свою гранолу и бросает ее в тележку. – В эти выходные я приготовлю тебе блинчики.

– Тебе не обязательно…

– С шоколадной крошкой. Это не обсуждается.

Я не спорю. Я уже усвоил, что спорить с ней о еде бессмысленно.

На кассе она заводит беседу с кассиром – уставшей на вид женщиной лет пятидесяти, на бейдже которой написано «Синди». За две минуты Эмми узнает, что Синди на ногах с шести утра, у ее дочери недавно родился ребенок, и она считает дни до своего отпуска в Галвестоне.

– Вы заслужили этот пляж, – произносит Эмми абсолютно искренне. – Вытянете ноги. Будете пить что-нибудь с зонтиком в бокале.

Синди смеется – искренним смехом, который вырывается у нее от неожиданности.

– Вы мне нравитесь.

– Вы мне тоже, – широко улыбается ей Эмми.

Я загружаю пакеты в тележку, пока Эмми расплачивается за свою часть. Она настояла на раздельных чеках – что-то там об учете расходов на создание кулинарной книги.

Когда мы выходим на парковку, светит теплое солнце, а она все еще продолжает говорить – что-то о том, что ей нужно найти рыбный рынок получше, что лосось здесь нормальный, но не превосходный, и что в Форт-Уэрте есть местечко, ради которого стоит проделать этот путь.

На самом деле, я не вслушиваюсь в слова.

Я прислушиваюсь к ее голосу – в то, как он повышается и понижается, как она жестикулирует, как заправляет волосы за ухо, когда задумывается.

Она ловит мой взгляд.

– Что? – спрашивает Эмми, улыбаясь.

– Ничего. – Я открываю машину. – Просто задумался о рыбном рынке.

– Угу. – Она мне не верит. Но и не давит.

Мы загружаем продукты. Она забирается на пассажирское сиденье, уже доставая телефон, чтобы проверить что-то для своего рецепта.

Я на мгновение замираю за рулем – всего на секунду.

Это опасно. Не фиктивные отношения. Не договор. Именно это.

Воскресные утра. Продуктовые магазины. Наблюдать за тем, как Эмми щупает авокадо, заводит дружбу с кассирами и заполняет тишину теплом, о котором я не просил.

Я почти уверен, что фальшивые девушки не должны вызывать подобных чувств.

Что-то очень похожее на панику начинает подступать к горлу.

Я завожу двигатель и выезжаю с парковки до того, как эта паника успеет вырваться наружу.

Глава одиннадцатая

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ПЕРВЫЕ ОБЪЯТИЯ

Крю

Эмми уже час крутится на кухне, колдуя над специями и соусами, названия которых я даже не могу выговорить. Вся квартира пахнет чесноком, лимоном и какими-то травами, скорее всего, розмарином. При обычных обстоятельствах я бы уже вертелся возле плиты, ожидая, пока она ткнет мне в лицо деревянной ложкой и потребует что-нибудь попробовать. Но сегодня вечером я сижу на диване, не сводя глаз с экрана ноутбука, хотя на самом деле ничего не вижу.

– Ужин готов, – зовет она.

Я не шевелюсь.

Она появляется на периферии моего зрения, перекинув кухонное полотенце через плечо. Небольшая морщинка между ее бровей выдает беспокойство.

– Эй. Ты в порядке?

– В полном.

– Ты смотришь в этот экран уже сорок минут. И ни разу ничего не пролистал.

Я закрываю ноутбук.

– Я не голоден. – Я делаю долгий, медленный вдох.

Я не знаю, почему вообще решил, что из этого что-то выйдет. В моем понимании хорошее времяпрепровождение – это таскать железо полтора часа, чтобы заглушить мысли. А теперь здесь Эмми со своими ароматическими свечами, неуемной энергией, постоянной готовкой, болтовней и просьбами пообниматься, и я просто… не могу. Сама мысль об этом вызывает у меня панику.

– Крю. – Она произносит мое имя так, словно приводит веский аргумент в споре. – Ты не сможешь выжить на одних протеиновых коктейлях.

– Я же сказал, что не…

– Нет. – Она забирает мой ноутбук и кладет его на журнальный столик, затем берет меня за руку и тянет на себя. Для своих размеров она удивительно сильная. – На кухню. Живо. Ты будешь есть.

Я мог бы сопротивляться. Я вешу в два раза больше нее и обучен рукопашному бою. Но она смотрит на меня своими ореховыми глазами, упрямо и в то же время мягко, и я обнаруживаю, что встаю, иду за ней на кухню и сажусь за стол, как дрессированный пес.

Она раскладывает курицу по тарелкам – с идеальной золотистой корочкой на подушке из запеченных овощей – и ставит одну передо мной. Затем садится напротив, подперев подбородок рукой, и наблюдает.

– Ешь.

Я беру вилку, отрезаю кусочек курицы и пробую.

Это вкусно. Действительно вкусно. Лимон и сливочное масло смешиваются с чем-то, что буквально тает на языке. Мой желудок напоминает, что я, вообще-то, умираю с голоду.

– Видишь? – Эмми улыбается, но улыбка не касается ее глаз. – А теперь рассказывай, что случилось.

– Ничего не случилось.

– Ты произнес от силы слов десять с тех пор, как вернулся домой и даже не возмутился, когда я оставила свою кружку на столешнице. – Она склоняет голову. – Что-то не так.

Интересно, что она так хорошо меня изучила за такое короткое время… Из нее вышел бы отличный федеральный агент.

Я медленно жую, чтобы потянуть время. Правда камнем лежит у меня на сердце, и я не знаю, как от нее избавиться. Я не силен в этом – в разговорах, в попытках объяснить, что творится у меня в голове.

– Гала-вечер уже через несколько дней, – наконец произношу я.

– Я знаю.

– Я говорил, что мы будем репетировать, эм, всякое каждый день до субботы. – Я откладываю вилку. – А сам этого не делал. Избегал.

– Так. – Она произносит это осторожно, словно не понимая, к чему я веду. – Мы можем начать сегодня. Ничего страшного.

– Вообще-то, мне страшно. – Я отодвигаюсь от стола, мне нужно пройтись. – Я сказал Дэниелсу, что у меня есть девушка. Сказал, что у нас все серьезно. А теперь мне придется войти в зал, полный людей, которые меня знают, которые работают со мной годами, и убедить их, что я в отношениях. – Я провожу рукой по лицу. – И я не знаю, как это сделать.

– Сделать что? Мы просто пойдем вместе на вечер. Будем держаться за руки, улыбаться, поддерживать светскую беседу…

– Нет. Вот это. – Я указываю на нас двоих. – Всю эту чепуху с парнем. Я не знаю, как это делать.

Я вздрагиваю, когда Эмми прикасается ко мне, и от мысли, что придется притворяться с ней, меня охватывает тревога. Наверное, на этом приеме я покроюсь нервной сыпью. Черт.

Она молчит какое-то время, наблюдая, как я меряю шагами кухню.

– Ты паникуешь.

– Я смотрю на вещи реально. – Я останавливаюсь у окна, глядя в пустоту. – Может, мне просто согласиться на повышение и уехать на Аляску. Меня все равно здесь ничего не держит.

Когда я оборачиваюсь, улыбка Эмми исчезает.

– Это неправда.

– Да, но какая разница, если я не справлюсь? – Я качаю головой. – У меня есть три дня, чтобы научиться быть чьим-то парнем, а я даже не могу…

– С чего ты взял, что так плох во всех этих делах? – Она встает и подходит ко мне. – Ты ведь даже не пробовал.

Я издаю резкий смешок.

– В том-то и дело. Если бы ты попросила, я мог бы затащить тебя в постель и заставить стонать мое имя уже через десять минут. Но держать тебя за руку? Притворяться влюбленным? – Я встречаюсь с ней взглядом, и что-то в моей груди надламывается. – Прости. Это не мое.

Эмми не вздрагивает и не отводит взгляд.

– Тогда позволь мне показать тебе, – говорит она.

Я замираю.

– Что?

– Позволь мне показать. – Она делает шаг ближе. – Как вести себя в качестве парня. Мы потренируемся.

– Эмми…

– Я серьезно. У меня были парни. Я могу показать, что именно нужно делать. – Она протягивает руку, и ее пальцы обхватывают мои. Я напрягаюсь, но не отстраняюсь, а она не отпускает мою руку. – Пойдем.

– Куда?

– Мы идем обниматься.

Я смотрю на нее, чувствуя, как внутри нарастает легкая паника.

– Прямо сейчас?

– Я планировала подвести к этому постепенно, но думаю, нам обоим это нужно. – Эмми тянет меня за руку в сторону коридора. – Доверься мне.

Я никому не доверяю. В этом-то и проблема. Но все равно иду за ней, мимо кухни, мимо двери моей спальни, к комнате в конце коридора.

К ее комнате.

Я видел ее только из дверного проема: гирлянды, множество декоративных подушек, лоскутное одеяло, которое выглядит так, словно его любили десятилетиями. Но я никогда не заходил внутрь. Кажется, будто я переступаю черту, после которой нет возврата.

Тем не менее, Эмми затягивает меня внутрь.

– Так. – Она осматривает кровать, затем начинает перекладывать подушки. – Снимай обувь. Ложись.

– Эмми…

– Обувь. Снимай.

Я скидываю обувь и стою как идиот, пока она взбивает подушки, поправляет одеяла и сооружает нечто похожее на гнездо посреди своей кровати. Гнездо. Для нас. Чтобы мы там лежали. Вместе.

Все в порядке. Я в порядке. Я зачищал здания с вооруженными стрелками внутри. Я смогу справиться с кроватью, на которой слишком много декоративных подушек.

– Хорошо. Ложись. На спину.

Я опускаюсь на матрас, напряженный как доска. Подушки мягкие. Одеяло пахнет ею – ванилью и какими-то цветами. Мое сердце колотится так, словно я готовлюсь выбить дверь, а не лежу на кровати в окружении подушек с вышитыми цитатами.

Но выбивать двери меня учили. А лежать на кровати, пока красивая девушка устраивается рядом со мной? Такого не было ни в одном руководстве, которое я когда-либо читал.

Эмми забирается следом.

– Подвинься.

Я двигаюсь. Она прижимается к моему боку, а затем…

– Обними меня.

Я поднимаю руку. Движение выходит дерганым, неумелым. Потому что так оно и есть. Когда я в последний раз кого-то так обнимал? Делал ли я это вообще когда-нибудь?

Она прижимается ко мне, и ее голова ложится на изгиб моего плеча, как будто так и было задумано. Как будто это легко. Как будто люди постоянно так делают.

Может быть, и делают. Может, для всех остальных это нормально.

– Руку сюда.

Она направляет мою ладонь, чтобы та легла ей на бедро. Ее кожа теплая сквозь тонкую ткань легинсов, и мой мозг на секунду замыкает. Просто… полная потеря сигнала, попробуйте позже.

– И расслабь плечи. Ты напряжен.

– Я всегда напряжен.

– Я знаю. Поэтому мы это и делаем. – Эмми ерзает, устраиваясь поудобнее, и ее волосы задевают мой подбородок. Они мягкие и пахнут кокосом. Мне хочется зарыться в них лицом.

Очевидно, я этого не делаю.

Но это желание – что-то новое. Или не совсем новое. Просто обычно его легче игнорировать. Обычно оно не прижимается к моему боку, теплое, настоящее и живое, не обращается со мной так, словно я достоин нежности.

Я не знаю, что с этим делать.

– Вот, это и есть объятия. Видишь? Не так уж и страшно.

Я не знаю, что делать со второй рукой и куда смотреть. Я остро ощущаю каждое прикосновение: ее голова у меня на груди, ее ладонь на моем животе, ее нога, переплетенная с моей.

– Ты все еще напряжен, – бормочет она.

– Дай мне минуту.

Эмми тихо смеется, и я чувствую, как эта вибрация проходит сквозь меня, сквозь мои ребра, сквозь грудную клетку, прямиком в то, что осталось от моего самообладания.

Я должен что-то сказать. Пошутить. Сменить тему. Разрядить обстановку. Но горло перехватило, глаза жжет, и если я сейчас открою рот, честно говоря, не знаю, что из него вырвется.

– Не торопись, – шепчет она. – У нас вся ночь впереди.

Не вся ночь. Мы договорились на двадцать минут.

– Тебе удобно? – спрашивает она. – В таком положении?

– Да.

– Тебе хорошо?

Я обдумываю этот вопрос. Ее вес, прижатый ко мне, почему-то придает мне уверенности. Как якорь. Как будто мне не хватало чего-то, о чем я даже не подозревал.

– Да, – признаюсь я. – Хорошо.

Эмми издает тихий звук удовольствия, и какое-то время мы лежим в тишине. Гирлянды заливают все вокруг теплым светом. Ее дыхание медленное и ровное на моей груди. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы подстроиться под него, позволяя легким наполняться и опустошаться в одном ритме с ее.

– Расскажи мне что-нибудь, – говорит она в конце концов. – О том, каким ты был в детстве.

Этот вопрос застает меня врасплох.

– Например?

– Что угодно. Какое-нибудь воспоминание. – Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня. – Я хочу узнать тебя.

Мне никто никогда такого не говорил. «Я хочу узнать тебя». Словно я – нечто, что стоит открыть, а не головоломка, которую нужно решить, или проблема, с которой нужно разобраться.

– Был один приемный дом, – слышу я собственный голос. – Номер шесть. Мне было лет одиннадцать. У них была собака – такое пушистое создание абрикосового цвета по кличке Пиклз.

– Пиклз, – повторяет Эмми, и я слышу улыбку в ее голосе.

– Он был старым. Едва двигался. Но каждую ночь забирался ко мне на кровать и спал в ногах. – Я смотрю в потолок, вспоминая. – Мне нельзя было его пускать. У приемных родителей были правила насчет животных в спальнях. Но Пиклзу было плевать на правила, а я не собирался его сдавать.

– Тебе досталось?

– Один раз. Утром они нашли его там и заявили, что я обманул их доверие. – Моя челюсть сжимается. – Через две недели меня перевели.

Эмми молчит. Ее рука находит мою, пальцы переплетаются.

– Мне так жаль, – произносит она. – Это ужасно.

– Это было давно.

– От этого не менее ужасно. – Она сжимает мою руку. – Ты заслуживал лучшего.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу. Просто держу ее за руку и позволяю ее теплу проникать в меня.

– Твоя очередь, – выдавливаю я через минуту. – Расскажи мне что-нибудь.

– Ладно, эм. – Она задумывается. – Когда мне было восемь, я решила сбежать из дома и присоединиться к цирку.

– К цирку.

– Я была настроена очень серьезно. Собрала сумку: закуски, плюшевого слона и один носок. Не знаю, почему только один, но, видимо, это было крайне важно.

Я чувствую, как дергаются уголки моих губ.

– И далеко ты ушла?

– До конца подъездной дорожки. Потом вышла мама с печеньем и спросила, не подождет ли цирк до конца обеда. – Она смеется. – Я согласилась. А потом вообще забыла об этом, потому что печенье было очень вкусным.

– Тебя подкупили выпечкой.

– Слабость всей моей жизни. – Эмми упирается подбородком мне в грудь, чтобы посмотреть на меня. – Моя мама всегда знала, как со мной справиться, даже когда я устраивала истерики.

– И часто это случалось?

– Мне было восемь. Все было поводом для истерики. – В уголках ее глаз появляются морщинки. – Однажды я час проплакала из-за того, что Гэвин съел последнее фруктовое мороженое. Я написала официальную жалобу и подсунула ее под дверь родителей.

– Официальную жалобу? В восемь лет?

– Я была очень развитым ребенком. – Она ухмыляется. – Там было сказано: «Дорогие мама и папа, Гэвин – самый худший брат на свете. Пожалуйста, верните его обратно. С любовью, Эмми. P.S. Нам нужно больше мороженого».

В груди что-то рокочет. Мне требуется секунда, чтобы понять, что я смеюсь – по-настоящему смеюсь, это не та полуухмылка, которую я обычно из себя выдавливаю, а искренний смех, от которого сотрясаются ребра, а в уголках глаз собираются морщинки.

Эмми не сводит с меня глаз, приоткрыв рот.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего. Просто. – Она качает головой, но улыбается. – Тебе стоит делать это чаще.

– Делать что?

– Смеяться. – Она снова опускает голову мне на грудь, прижимаясь ухом к сердцу. – Тебе это идет.

Мы лежим, и минуты тянутся бесконечно. Она кладет голову мне на плечо и рассказывает о том, как в пятнадцать лет чуть не спалила кухню, пытаясь приготовить крем-брюле, о том, как отец учил ее кататься на велосипеде и не отпускал, даже когда она умоляла его об этом, и о воскресных ужинах в доме Маршаллов – шумных, хаотичных и полных любви.

У меня нет таких историй. Мое детство – это лоскутное одеяло из временных комнат, забытых лиц и уроков о том, как ни к кому не привязываться. Но я все равно ей рассказываю.

О детском доме, где я сам научился читать, потому что никому до этого не было дела, о приемном отце, который разрешал помогать ему чинить машины в гараже – единственном взрослом, который относился ко мне так, словно я на что-то способен, и об армии, которая дала мне дисциплину, цель и совершенно новый набор кошмаров.

Эмми слушает все это, не пытается ничего исправить или обесценить, просто держит меня за руку и дает выговориться.

– Крю? – произносит она в конце концов сонным голосом.

– Да?

– Вот что делают парни. – Она зевает, уткнувшись мне в грудь. – Они приходят. Делятся чем-то. И впускают кого-то в свою жизнь.

Я думаю об этом, обо всех стенах, которые воздвиг, о том, как легко было бы не впускать ее, вернуться к своей рутине, своему контролю и идеально организованной жизни.

– Я не очень-то умею впускать людей, – признаюсь я.

– Сейчас у тебя отлично получается.

Разве?

Я смотрю на нее – на эту девушку, которая ворвалась в мою жизнь с печеньем и хаосом и не испугалась моего семнадцатистраничного договора. Она дремлет у меня на груди, раскинув пальцы на моих ребрах, и я чувствую себя абсолютно расслабленно, так, как я никогда ни с кем себя не чувствовал.

Возможно, Эмми права. Возможно, именно так и ощущается момент, когда впускаешь кого-то в свою жизнь. И возможно – только возможно – это не обязательно должно быть пугающе.

– Эмми?

– Мм?

– Спасибо.

Она улыбается, не открывая глаз.

– За что?

За объятия. За истории. За то, что не сбежала, когда увидела, кто я есть на самом деле.

– За то, что показала мне все это, – говорю я.

Она сжимает мою руку.

И впервые на моей памяти мне не хочется быть где-либо еще.