Текст книги "Сплошная непредсказуемость (ЛП)"

Автор книги: Райан Кендалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Глава двадцать восьмая

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

РУТИНА

Крю

Я просыпаюсь в пять утра, смотрю в потолок и прислушиваюсь к звукам из комнаты Эмми. Скрип кровати. Тихие шаги босиком в сторону ванной. Приглушенный звук ее голоса, когда она болтает с Мерфи в той милой, нелепой манере, уверенная, что ее никто не слышит.

Потом я иду на пробежку. Шесть километров теперь, а не пять. Восемь, если мысли не отступают. Десять, если, закрыв глаза, я все еще вижу ее лицо.

Этим утром – десять километров.

В такой час улицы пустынны. Только я, тротуар и жестокий ритм моих шагов, впечатывающихся в бетон. Я давлю сильнее, бегу быстрее, пока легкие не начинает обжигать огнем, а ноги не начинают гудеть от боли, пока в моей голове не остается места ни для чего, кроме следующего шага.

Это не работает.

Это никогда не работает.

Дома в шесть пятнадцать. Душ. Четыре яйца, протеиновый коктейль.

Когда я ухожу на работу, Эмми еще спит. Хорошо. Теперь я все рассчитываю именно так – прихожу на работу пораньше, задерживаюсь допоздна, делая все, чтобы наши пути пересекались как можно реже. Стикеры на холодильнике – наше единственное средство связи.

«Купил кофе».

«Твоя почта на столешнице».

Вежливо. Безлико. Словно мы незнакомцы, которым просто довелось делить одну кухню.

Мы и есть незнакомцы. Именно этого я и хотел.

Не знаю только, почему тогда это так похоже на смерть.

–

Работа сливается в одно сплошное пятно.

Я с головой ухожу в материалы дел, тактические оценки – во что угодно, требующее концентрации. Дэниелс замечает, что я торчу на работе дольше всех в команде. Фостер разглядывает меня с тем самым обеспокоенным выражением лица, которого я начал избегать.

– Выглядишь как кусок дерьма, – говорит он во вторник.

– Спасибо.

– Когда ты в последний раз спал больше четырех часов?

– Я нормально сплю.

– Я знаю, что по выходным ты ночуешь в том доме. На полу. Это не сон – это самоистязание.

Я ничего не отвечаю. Мне нечего сказать.

Зал после работы. Девяносто минут. Два часа, если смогу вытянуть. Я тягаю железо до тех пор, пока мышцы не начинает дрожать, пока физически не перестаю справляться с весом, пока не изматываю себя настолько, что, может быть – только может быть – сегодня я смогу закрыть глаза и не увидеть ее лица.

Родригес спрашивает, не готовлюсь ли я к каким-то соревнованиям.

– Просто поддерживаю форму, – отвечаю я.

Но он не выглядит убежденным. Он выглядит обеспокоенным. Они все так выглядят.

–

В пятницу вечером после работы я еду в Оклахому.

Когда я приезжаю, в доме темно. И холодно.

Мне плевать.

Я беру инструменты и принимаюсь за кухонные шкафы, которые собираю сам. Отмерил, отпилил, отшлифовал. Отмерил, отпилил, отшлифовал. Одни и те же движения снова и снова, пока не сдираю кожу на руках в кровь, пока не начинает ломить спину, пока не пробивает три часа ночи, а я все еще не могу перестать думать о ней.

Я забиваю гвоздь под неправильным углом. Доска трескается. Приходится начинать всю деталь заново.

На это мне тоже плевать.

Выходные проходят в тумане из древесной пыли и бессонных ночей. Я чиню перила на крыльце. Вставляю еще два окна. Заделываю дыру в полу, через которую пробрались еноты. К вечеру воскресенья мое тело разбито, руки покрыты кровавыми мозолями, а дом стал чуть меньше напоминать здание, идущее под снос.

Но от всего этого мне не становится ни на грамм легче.

На закате я выезжаю обратно в Даллас, рассчитывая время так, чтобы вернуться, когда Эмми уже ляжет спать. В квартире темно, когда я переступаю порог. И тихо.

Но на холодильнике висит новый стикер.

«Приготовила слишком много пасты. Остатки в синем контейнере, если захочешь».

Я долго изучаю записку.

Ее почерк. Округлый и жизнерадостный, даже сейчас. Даже после всего, что произошло.

Я должен выбросить эту пасту. Должен сохранять дистанцию, которую сам же и установил, стены, которые заново возвел. Я не должен есть то, что она приготовила своими руками, еду, которая напомнит мне о ней, о ее заботе и обо всем, от чего я отказался.

Я ем пасту, стоя в темноте у столешницы, и это самое вкусное из всего, что я пробовал за последние недели, и с каждым укусом я ненавижу себя еще чуточку сильнее.

–

В понедельник цикл повторяется.

Подъем в пять. Десять километров бегом. Яйца, протеиновый коктейль. Работа. Тренажерный зал. Возвращение поздно ночью. Избегание. Повторить.

Во вторник я слышу, как Эмми разговаривает по телефону с Сэйди.

– Он снова пригласил меня. Ужин в субботу.

Я закрываю дверь в свою спальню и включаю воду в душе, чтобы больше ничего не слышать.

В среду я нахожу ее резинку для волос на раковине в ванной. Я должен бы просто убрать ее. Вместо этого я прячу ее в ящик своей тумбочки, как какой-то жалкий сувенир.

В четверг Фостер прижимает меня к стенке после брифинга.

– Так больше не может продолжаться, Крю.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты ходишь, как призрак. Ты едва функционируешь. Загоняешь себя в могилу только потому, что слишком упрям, чтобы признать свою ошибку.

– Я не совершал ошибку. Я сделал выбор.

– Тупой выбор.

– Возможно. – Я собираю свои папки с документами, не глядя на него. – Но дело сделано.

– Все не обязательно должно быть…

– Она встречается с другим, Фостер. Она продолжает жить своей жизнью. И правильно делает.

– А что насчет того, что должен делать ты?

У меня нет на это ответа.

–

В пятницу вечером я загружаю свой пикап, готовясь к очередным выходным в доме, когда слышу, как открывается дверь Эмми.

Я замираю с ключами в руках.

Она принарядилась. Зеленое платье, которого я раньше не видел, волосы рассыпаны по плечам, макияж нанесен так, что ее глаза кажутся еще больше и ярче, чем обычно.

Она прекрасна.

Она собирается на встречу с ним.

– Привет, – тихо говорит Эмми.

– Привет.

Мы стоим в коридоре, в метре друг от друга, но между нами словно пролегла бездонная пропасть.

– Едешь в Оклахому? – спрашивает она.

– Да.

– Снова ремонт?

– Да.

Она медленно кивает.

– А я, эм… Я ухожу.

– Я так и понял.

Что-то мелькает на ее лице. Боль, наверное. Или, может быть, просто неловкость. Я больше не могу читать ее так же легко, как раньше, – или, может, и могу, просто не позволяю себе признать то, что вижу.

– Крю…

– Хорошего вечера, Эмми.

Я разворачиваюсь и выхожу из квартиры до того, как она успеет сказать что-то еще. До того, как я сделаю какую-нибудь глупость – например, скажу, что она потрясающе выглядит. До того, как попрошу ее никуда не уходить. До того, как упаду на колени и буду умолять дать мне еще один шанс, которого я не заслуживаю.

Я закидываю вещи в пикап и выезжаю с парковки, ни разу не оглянувшись.

Но я вижу ее в зеркале заднего вида – она стоит в дверях вестибюля, глядя мне вслед.

Я еду в Оклахому с ее лицом, выжженным на моей сетчатке, и ее именем, засевшим в моей груди, как осколок.

Работа. Зал. Пробежка. Хижина. Повторить.

Такова теперь моя жизнь.

Это то, что я выбрал сам.

Интересно, сколько нужно времени, чтобы перестать любить человека.

Интересно, узнаю ли я это когда-нибудь.

Глава двадцать девять

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

ПОМОЩЬ НА ДОРОГЕ

Эмми

Моя машина умирает на углу Лоутон и Четвертой.

И это не медленная, изящная смерть – никаких предупреждающих лампочек, никакого чихания мотора.

Просто… ничего. Секунду назад я ехала, а в следующую уже качусь к обочине с заглохшим двигателем и неприятным ощущением в животе.

Пробую завестись. Щелчок. Еще один. Ничего.

– Давай же, – бормочу я. – Ну давай.

Бесполезно.

Я проверяю телефон. Восемь процентов заряда. Идеально.

Звоню Сэйди. Сразу на автоответчик. Наверное, она на смене.

Затем набираю Гэвина. Четыре гудка, потом автоответчик. Вероятно, он на свидании. Или игнорирует меня. И то и другое одинаково возможно.

Мой большой палец зависает над именем Крю.

Все стало… странным. Мы по-прежнему живем вместе, по-прежнему делим одну кухню, один коридор и один воздух. Но мы не разговариваем. Не по-настоящему. Вежливые кивки по утрам. Осторожная дистанция, когда мы оказываемся в одной комнате, что случается не так уж часто. Два человека, притворяющихся, что не замечают друг друга, притворяющихся, что им не больно.

Мне не стоит ему звонить. Мы не вместе. Он ясно дал это понять.

Но на улице темно, от этого района мурашки бегут по коже, а телефон вот-вот сядет.

Вместо звонка я пишу сообщение. Может, он его не увидит.

Я: Машина сломалась. Угол Лоутон и Четвертой. Звонила Сэйди и Гэвину. Не отвечают. Извини.

Я смотрю на экран, наблюдая, как заряд падает до семи процентов. Затем до шести.

Свет фар заливает мою машину.

Синий «Ниссан» останавливается рядом. Окно опускается, и наружу высовывается парень – лет тридцать, бейсболка, улыбка чуть шире, чем нужно.

– Нужна помощь, милая?

– Нет, спасибо. – Я стараюсь, чтобы голос звучал непринужденно. Спокойно. – Ко мне уже едут.

– Уверена? – Он уже открывает дверь машины и выходит. – Я мог бы взглянуть. Или подвезти куда-нибудь.

– Правда, все в порядке. Думаю, мой парень уже в пути.

Это слово царапает горло.

Парень не уходит. Он прислоняется к своей машине, скрестив руки на груди, и не сводит с меня глаз.

– Тогда я подожду с тобой. Ради твоей безопасности.

Что-то холодное ползет по спине.

Я опускаю взгляд на телефон и быстро печатаю, руки слегка дрожат.

Я: Парень остановился «помочь». Не уходит. Жуткий. Синий «Ниссан», техасские номера, KRV-что-то там. На всякий случай.

Ответ приходит мгновенно.

Крю: Какого черта.

Затем: НЕ садись в эту машину.

И следом: Буду через 12 минут.

Я вцепляюсь в телефон, как в спасательный круг. Парень все еще стоит там, все еще пристально смотрит, все еще улыбается этой чересчур широкой улыбкой.

– Парень едет? – спрашивает он.

– Будет здесь с минуты на минуту.

– Забавно. Ты тут уже давно сидишь.

Сердце бешено колотится. Все еще шесть процентов.

Я не свожу глаз с дороги, надеясь увидеть свет фар. Секунды тянутся мучительно долго.

Затем – наконец-то – рев мотора. Фары прорезают темноту.

Пикап Крю со скрипом тормозит позади «Ниссана».

Он выскакивает из кабины еще до того, как глохнет двигатель, и я никогда не видела, чтобы он так двигался. Собранный. Напряженный как пружина. Опасный. Это не тот Крю, который оставляет стикеры на кофеварке и спорит с Мерфи о личном пространстве.

Это агент Дженсен. Обалдеть.

Парень бросает на него один взгляд – метр девяносто, плечи как стена, а во взгляде обещание жестокой расправы – и внезапно вспоминает, что ему нужно быть в другом месте.

– Мы тут сами разберемся, – говорит Крю.

И это не вопрос.

«Ниссан» срывается с места так резко, что визжат шины.

А потом Крю поворачивается ко мне, и он в ярости.

– Ты в порядке?

– Да. Он просто…

– Синий «Ниссан». Номерной знак. Ты присылала мне улики. – Его голос напряжен. Едва контролируем. – Как будто тебя собирались убить.

– Я просто перестраховалась…

– Я был в двенадцати минутах езды и ни чего не мог с этим поделать.

Я ошарашенно смотрю на него.

Он тяжело дышит. Челюсти сжаты. Руки стиснуты в кулаки по швам.

И на секунду – всего на одну секунду – я вижу что-то скрытое под этой яростью. Что-то обнаженное.

– Крю…

– Садись в машину.

Всю дорогу до дома мы молчим. Его костяшки побелели на руле. Он ни разу на меня не посмотрел.

– Ты злишься, – тихо говорю я.

– Да.

– Я не хотела втягивать тебя в…

– Я злюсь не поэтому.

Я жду, что он объяснит. Но он молчит. Класс. Просто супер. Вот и поговорили.

Когда мы заезжаем на парковку, Крю глушит мотор, но не двигается с места. Я тоже. Мы просто сидим, и тишина такая плотная, что ей можно подавиться.

– Двенадцать минут, – наконец произносит он. Его голос хриплый. Тихий. – Вот сколько времени мне понадобилось, чтобы добраться туда. Двенадцать минут, за которые могло произойти все, что угодно, а я просто… ехал.

Грудь сжимает от боли. Я хочу потянуться к нему. Дотронуться до его руки. Сказать, что я в порядке, что ничего не случилось, что я прямо здесь.

Но мы больше не вместе. Он сам об этом позаботился.

– Крю…

Он выходит из пикапа прежде, чем я успеваю договорить.

В квартире Мерфи встречает нас у двери возмущенным мяуканьем, путаясь под ногами так, будто пытается сбить с ног обоих.

Крю молча обходит его и исчезает на кухне. Я слышу, как открывается кран. Как наполняется стакан.

Я стою в коридоре, не зная, куда пойти. Моя комната кажется слишком далекой. Гостиная – слишком открытой. Все кажется неправильным.

Мерфи снова мяукает, на этот раз громче, и бодается головой о мою лодыжку.

– Да, – шепчу я, наклоняясь, чтобы почесать его за ушами. – Я тоже не знаю, что делать.

На кухне тишина. Затем слышен звон поставленного на стол стакана.

Я жду шагов. Звука закрывающейся двери. Сигнала о том, что этот разговор – чем бы он ни был – окончен.

Вместо этого я слышу его голос. Тихий. Уставший.

– Курица в холодильнике. Если ты не ела.

Простая, без специй, заранее приготовленная куриная грудка. Боже, храни этого мужчину.

Горло перехватывает.

– Спасибо, Крю.

Он понятия не имеет, как сказать «я рад, что ты в безопасности». Но я все равно это слышу.

Снова тишина. Затем шаги. Дверь его спальни закрывается с тихим щелчком.

Мерфи мяукает.

Я оседаю на пол, прислонившись спиной к стене, и затаскиваю кота на колени. Он терпит это ровно четыре секунды, прежде чем вырваться, но этих четырех секунд мне достаточно.

Я думаю о Крю, который гнал в темноте, наверняка нарушая все мыслимые скоростные ограничения, наверняка до побеления костяшек сжимая руль всю дорогу – ради меня.

Мы не вместе. Он ясно дал это понять.

Но он все равно приехал.

И я не знаю, что с этим делать.

Глава тридцать

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ

СОСЕДИ ПО КВАРТИРЕ

Эмми

Эта тишина меня убивает.

Не буквальная тишина – в квартире полно звуков. Мерфи мяукает, выпрашивая ужин. Гудит холодильник. Десятью этажами ниже приглушенно шумит далласский трафик. Но пространство между мной и Крю превратилось в нечто огромное, гулкое, заполненное всеми теми словами, которые мы не произносим.

Я так больше не могу.

Поэтому в какой-то совершенно обычный вечер среды, услышав, как в замке поворачиваются его ключи, я делаю глупость.

– Привет, – кричу я из кухни. – Я наготовила слишком много стир-фрая. Будешь?

Крю замирает в прихожей. Я прямо вижу, как он все просчитывает – риски согласия, неловкость отказа. То, как его взгляд метнулся к двери, словно он всерьез подумывает сбежать.

– Ты не обязан, – быстро добавляю я. – Я просто подумала… мы ведь живем вместе. Мы могли бы попытаться вести себя нормально. Или так, что у нас сойдет за нормальность.

Долгая пауза.

– Да, – наконец говорит Крю. – Хорошо.

Он ставит сумку и моет руки в кухонной раковине, пока я раскладываю еду по тарелкам. Его рукава закатаны до локтей, предплечья напрягаются, когда он трет кожу, и мне приходится отвести взгляд, пока я не сделала какую-нибудь глупость – например, не вспомнила, как эти руки ощущались на моем теле. Мы осторожно обходим друг друга, как танцоры, забывшие хореографию. Никаких случайных прикосновений. Никаких столкновений плечами. Выверенная, болезненная дистанция.

Мы садимся за кухонный стол – тот самый стол, за которым мы играли в вопросы, где я учила его взбивать яичные белки, где он смотрел на меня так, будто я стоила того, чтобы на меня смотреть.

Я стараюсь об этом не думать.

– Это вкусно, – говорит Крю после первого куска.

– Спасибо. Это новый рецепт. Я пытаюсь подобрать правильные пропорции соуса для книги.

– Вкусно, – повторяет он, потому что Крю никогда не отличался красноречием.

Несколько минут мы едим в тишине. Мерфи снует между нашими стульями в надежде на подачку.

– Ну, – произношу я, потому что кто-то должен это сделать. – Как продвигаются дела с домом?

Он удивленно поднимает голову.

– Ты хочешь послушать про дом?

– Мы ведь нормальные соседи, так? Нормальные соседи спрашивают друг друга о выходных.

Что-то мелькает в его выражении лица. Он кладет вилку.

– Потихоньку. Закончил веранду. Заменил почти все окна. На кухне все еще катастрофа, но я собираю новые шкафчики.

– Собираешь? В смысле, с нуля?

– Да.

– Я не знала, что ты это умеешь.

– Туториалы на «Ютубе» помогают. – Уголок его губ дергается. Почти улыбка. – Плюс метод проб и ошибок. В основном ошибок.

– И как там внутри сейчас?

– Пока не очень. Нужно перестилать полы. Камин придется восстанавливать практически из ничего. Сантехника работает, но на честном слове. – Он пожимает плечами. – Работы много.

– Похоже на то. – Я наматываю лапшу на вилку. – А почему ты его купил? Домик в Оклахоме – это как-то внезапно.

Крю на мгновение замолкает.

– Мне нужно было чем-то занять руки.

Его честность застает меня врасплох. Я жду, и через секунду он продолжает.

– Когда мысли становятся слишком громкими, помогает физический труд. То, что я могу починить. То, где есть четкие проблемы и четкие решения. – Он смотрит в свою тарелку. – У этого дома много проблем. На то, чтобы исправить все, могут уйти годы.

Годы. Как будто он планирует, что это убежище понадобится ему еще очень долго.

Но я этого не говорю. Вместо этого спрашиваю: – Как там вообще? Ну, сама местность?

– Тихо. Много деревьев. Примерно в полутора километрах есть озеро – я там еще не был, но прошлый хозяин сказал, что там хорошо рыбачить. – Он делает паузу. – Ночью там видно звезды. По-настоящему видно. Никакого светового шума.

– Звучит прекрасно.

– Так и есть.

Снова тишина. Но теперь она мягче. Менее колючая.

– Тебе надо больше есть, – говорю я, кивая на его наполовину полную тарелку. – Ты похудел.

– Я в норме.

– Крю.

– Я в порядке, Эмми.

От того, как он произносит мое имя – устало, нежно, с грустью – у меня щемит в груди.

– Ладно, – тихо соглашаюсь я. – Я уберу остатки в холодильник. В синий контейнер. На случай, если ты позже проголодаешься.

Он смотрит на меня, и на секунду его стены рушатся. Всего лишь проблеск – появился и тут же исчез.

– Спасибо. За ужин.

– Пожалуйста.

Мы доедаем. Он убирает тарелки прежде, чем я успеваю его остановить, и моет их с той же педантичностью, которую применяет ко всему. Я прислоняюсь к столешнице и наблюдаю за ним, стараясь не вспоминать все те разы, когда мы стояли на этой кухне вместе, смеялись, сталкивались бедрами, когда он таскал куски того, что я готовила. Его рубашка натягивается на плечах, пока он отмывает тарелку, и мои пальцы зудят от воспоминаний о том, как я к нему там прикасалась. О том, что мне вообще было позволено к нему прикасаться.

– Эмми.

– Да?

Крю выключает воду, но не оборачивается.

– Ты… ты в порядке? Вообще?

Вопрос настолько неожиданный, что я не знаю, как ответить.

– Вполне, – отвечаю я. – А ты?

– Я спрашиваю о тебе.

– А я перевожу стрелки. Видимо, теперь мы так общаемся.

Тогда он поворачивается, прислоняясь к раковине и скрестив руки на груди. Защитная поза, которую я так хорошо знаю.

– Тот парень, – говорит он. – С которым ты встречаешься. Он… он хорошо к тебе относится?

Мое сердце пропускает удар.

– Ты знаешь об этом?

– Прости, я случайно услышал твой разговор с Сэйди.

Я могла бы соврать. Могла бы сказать ему, что Рис потрясающий, что у нас все становится серьезно, что я полностью пережила то, что было между нами. Вместо этого я говорю правду.

– Мы не встречаемся. Было только одно свидание. Ничего не вышло.

Что-то меняется в лице Крю. Облегчение? Вина? Я не могу понять.

– Жаль, – говорит он.

– Правда?

Он не отвечает.

Мерфи выбирает именно этот момент, чтобы запрыгнуть на столешницу, и Крю машинально подхватывает его, прижимая кота к груди. Мерфи мурлычет, предатель.

– Уже поздно, – произносит Крю. – Мне пора…

– Да. Мне тоже.

Никто из нас не двигается с места.

– Было здорово, – говорю я. – Поужинать. Поговорить. Побыть наполовину нормальными.

– Да. Согласен.

– Может, повторим как-нибудь. Если захочешь.

Он долго молчит, почесывая Мерфи за ушами.

– Я бы хотел, – наконец говорит он.

– Тогда договорились.

– Договорились.

Снова молчание. Такое, которое раньше было уютным, а теперь просто давит тяжестью всего, о чем мы умалчиваем.

– Спокойной ночи, Эмми.

– Спокойной ночи, Крю.

Он спускает Мерфи на пол и исчезает в своей спальне. Я слышу, как закрывается дверь – без хлопка, просто тихий щелчок – и остаюсь на кухне совершенно одна.

Это не было прорывом. Это не было примирением. Просто два человека, которые когда-то значили друг для друга многое, пытаются понять, как не значить ничего.

Но еще это был совместный ужин. Разговор. Первые настоящие слова за несколько недель, которые мы произнесли вслух, а не написали на стикерах.

Этого недостаточно.

Но, возможно, это начало.

Я домываю посуду, убираю остатки еды в синий контейнер и иду в свою комнату; Мерфи семенит следом за мной.

В ту ночь я засыпаю, думая о доме в Оклахоме, о звездах, которые по-настоящему видно, и о парне, который делает мебель своими руками, потому что это проще, чем чинить то, что сломано у него внутри.

Интересно, знает ли Крю, что я бы помогла ему починить и это.

Если бы он только позволил.