Текст книги "Сплошная непредсказуемость (ЛП)"

Автор книги: Райан Кендалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Глава сорок третья

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ДОМИК

Эмми

Мама обнимает меня на крыльце – кажется, это длится лет сорок пять.

– Позвони мне завтра, – шепчет она мне в волосы. – И пришли фотографии кольца при естественном свете. Снимки с крыльца хороши, но я хочу золотой час. Золотой час, Эмми.

– Золотой час. Поняла.

– И подумай о шалфейно-зеленом! – кричит она, пока папа ведет ее к «Бьюику». – Или о пыльно-голубом! Оба тона прекрасны!

Папа обнимает меня – короче, крепче, и в этом объятии куда больше смысла. Он жмет руку Крю, хлопает его по плечу. Они обмениваются тем самым молчаливым мужским кивком, в котором кроется слов семьсот, что ни один из них никогда не произнесет вслух.

Мы стоим на крыльце и машем, пока «Бьюик» сдает назад по гравийной дорожке. Мама машет из окна так, словно отплывает на «Титанике». Папа сигналит один раз. Деревья поглощают их.

Тишина.

Настоящая, оглушительная тишина, в которой нет абсолютно никого.

Я поворачиваюсь к Крю.

Он поворачивается ко мне.

Мы смотрим друг на друга секунды две, и за эти две секунды его выражение лица меняется с вежливого будущего зятя на кое-что значительно менее вежливое. Его взгляд опускается к моему рту. Затем ниже. Затем снова вверх.

– Внутрь, – произносит он. – Живо.

Мне не нужно повторять дважды.

Мы едва успеваем переступить порог. Его губы накрывают мои до того, как дверь успевает захлопнуться; его руки сжимают мою талию, он ведет меня спиной вперед по дому. Я уже срываю с него футболку – ту самую, которую он в панике надел полтора часа назад, – а он расстегивает пуговицы на моей фланелевой рубашке.

– Кровать, – выдыхаю я ему в губы.

– Слишком далеко.

И он прав. Спальня дальше по коридору и за углом – а это метра четыре лишних. Моя спина врезается в стену рядом с книжным стеллажом – тем самым, что он сделал сам, потому что Крю Дженсен постоянно что-то строит. И прямо сейчас я безумно благодарна его мастерству, потому что мне жизненно необходима надежная опора за спиной.

Мой спортивный бюстгальтер отправляется через голову на пол. Его руки на моей коже, его губы на моей шее, и я издаю звуки, которые были бы смущающими, останься у меня хоть капля стыда. Но стыда нет, потому что мама уже заметила засос, так что какой смысл заботиться о достоинстве?

– Я думала об этом, – шепчу я между поцелуями, – весь бранч.

– Ты рассуждала о голубых салфетках.

– И под разговорами о пыльно-голубых салфетках я думала о том, как мы займемся этим прямо у этой стены.

Звук, который вырывается из его груди, приносит глубокое удовлетворение.

– Твой отец сидел в шаге от меня, Эмми.

– Знаю. Я монстр. – Я хватаюсь за пояс его брюк. – Сними их.

Крю подчиняется. Я выскальзываю из легинсов. Мы оба голые в коридоре нашего дома в Брокен-Боу, штат Оклахома, в 11:47 субботнего утра, и, честно говоря, я никогда в жизни не чувствовала себя настолько самой собой.

Он подхватывает меня. Я обвиваю ногами его талию, спиной прижимаясь к стене, и наши лбы соприкасаются.

– Ты уверен, что стена нас выдержит? Не хотелось бы пробить гипсокартон и очутиться в гардеробной.

– Я укрепил стойки.

– Кто бы сомневался. – Я ухмыляюсь. – Это так сексуально.

– Прочность конструкции тебя возбуждает?

– Меня возбуждаешь ты. А прочность конструкции – просто приятный бонус. – Я слегка двигаю бедрами. – А теперь, пожалуйста, ради всего святого, закончи то, что начал сегодня утром, пока кто-нибудь еще не приехал. Почтальон. Йети. Мне уже плевать. Если нас снова прервут, я сойду с ума.

Крю входит в меня, и абсолютно все мысли испаряются из моей головы.

Моя голова откидывается на стену. Его пальцы сильнее сжимают мои бедра. Мы оба просто… дышим секунду, привыкая, смакуя момент, а затем он начинает двигаться, и я забываю про голубые салфетки, мамину доску в «Пинтересте» и вообще про все на свете, кроме того, как невероятно ощущать этого мужчину внутри себя.

– Да, – задыхаюсь я. – Именно так. Только не смей останавливаться.

– Даже в мыслях не было.

На этот раз не медленно. Это не ленивый секс субботним утром. Это накопившееся за долгие часы напряжение, испорченный оргазм и невыносимая мука вести светские беседы с родителями, когда все тело орало, требуя утащит этого парня на ближайшую горизонтальную поверхность. Или вертикальную. На любую поверхность.

Крю что-то шепчет мне в шею – обрывки слов, мое имя, – а я запускаю пальцы в его волосы, держусь за него, потому что заданный им ритм неумолим, идеален и ведет меня ровно к той грани, на которой я была сегодня утром, пока этот проклятый «Бьюик» не въехал на нашу дорожку.

– Эм, я… – начинает он. – Я уже близко.

– Я тоже. Не останавливайся. Клянусь, если нас сейчас хоть что-то прервет, я совершу преступление…

Ошибиться невозможно: хруст гравия под колесами.

Нет.

Только не это!

Крю замирает. Мы смотрим друг на друга. Его челюсти сжаты так сильно, что я вижу, как дергается желвак. Почти уверена, что у меня так же дергается глаз.

– Если это снова твоя мама, – очень тихо произносит он, – мы переезжаем на Аляску.

Хлопает автомобильная дверь. Затем другая.

И тут над участком разносится голос Фостера: – ДЖЕНСЕН! ОТКРЫВАЙ! МЫ ПРИВЕЗЛИ ШАМПАНСКОЕ, СУКИН ТЫ СЫН, ОБРУЧИЛСЯ-ТАКИ!

И сразу за ним голос Сэйди: – ЭММИ! Я ТАК РАДА ЗА ТЕБЯ! Я СЕЙЧАС ЗАПЛАЧУ! Я УЖЕ ПЛАЧУ!

Я роняю лоб на плечо Крю.

– Это происходит не со мной.

– Еще как с тобой.

– Крю, я вишу голая на стене, ты внутри меня, а наши лучшие друзья стоят на подъездной дорожке с шампанским.

Он медленно выдыхает через нос. Так он делает всегда, когда пытается отговорить себя от чего-то радикального. Например, от возможного двойного убийства.

Затем он выходит из меня – и звук, который я издаю, далек от пристойного. Это хныканье. Настоящий, жалкий стон всем телом, потому что это уже второй раз за день, и мой организм устраивает настоящий бунт.

– Дважды, – говорю я, когда он опускает меня на пол. Ноги ватные. Я хватаюсь за стеллаж, чтобы не упасть. – Дважды за день. Это абсолютный рекорд. Какое-то ужасное, совершенно несексуальное, проклятое достижение.

– Одевайся.

– Не хочу я одеваться! Я хочу закончить заниматься сексом со своим женихом в нашем домике, пока сюда не нагрянул весь штат Оклахома!

Снова стук в дверь.

– ДЖЕНСЕН! Я вижу твой пикап! Я знаю, что ты там!

Крю, все еще голый, оглядывает комнату в поисках хоть чего-нибудь. Я не понимаю, что он ищет, пока он не снимает со стеллажа папоротник в горшке.

– Ты что делаешь?

Он держит папоротник на уровне талии.

– О боже мой, – шепчу я. – Ты ведь не собираешься открывать дверь, прикрывая свой…

Но он уже идет к выходу. Без футболки, босой, одной рукой сжимая горшок с папоротником, точно фиговый листок перед своим хозяйством. Проходя мимо стола, он подхватывает бумажник.

Я прижимаюсь к стене – все еще голая, все еще пульсирующая от нерастраченного возбуждения, абсолютно безумная – и прислушиваюсь.

Входная дверь открывается.

Наступает пауза, а затем Фостер фыркает: – Чувак. Ты что, голый?

– Вам нужно уйти, – ровным тоном говорит Крю. – Поезжайте в город или еще куда-нибудь.

Фостер, все еще смеясь, говорит: – Мы принесли шампанское…

Крю повторяет: – Валите. В. Город.

Затем я слышу Сэйди: – А Эмми… оу. Оу. Вы что, прямо сейчас…

– Сэйди, – предостерегает Крю.

– Ага. Едем в город, – говорит она с неловким смешком. – Люблю вас обоих. Поздравляю с помолвкой и с… э-э… с этим…

– А что за куст? – спрашивает Фостер.

Я слышу отчетливый звук – похоже, бумажник Крю прилетает кому-то прямо в грудь.

– Обед за мой счет. Не возвращайтесь как минимум час.

Фостер тихо свистит.

– Целый час?

– Лучше два.

Фостер уже хохочет.

– Ну ты и животное. Поздравляю, Дженсен.

Дверь закрывается.

Я слышу, как заводится машина, как шуршат шины по гравию, и как смех Фостера затихает вдали. В окно я успеваю заметить Сэйди на пассажирском сиденье: она машет на себя ладонью и беззвучно произносит губами: «О БОЖЕ МОЙ».

Крю снова появляется в коридоре. Все так же с папоротником в руках. Голый и слегка запыхавшийся. Выражение его лица – нечто среднее между жаждой убийства и отчаянием.

Он ставит папоротник обратно на стеллаж.

Смотрит на меня.

Я стою, прижавшись к стене, голая, скрестив руки на груди и изогнув бровь. Отчасти потому, что хотела увидеть его лицо, когда он вернется, отчасти потому, что мои ноги до сих пор отказываются нормально работать.

– Два часа? – переспрашиваю я. – А ты амбициозен.

– Мне нужно наверстать кучу упущенного времени. – Крю преодолевает расстояние между нами в три шага – самых длинных, стремительных шага, которые напоминают, чем он зарабатывает на жизнь, ловя преступников, – и его ладони ложатся мне на талию так естественно, словно всегда там и находились. Потому что так оно и есть.

– Если по этой дороге проедет еще хоть кто-то, – мурлычу я, – я поставлю ворота.

– Уже в списке дел.

– С замком.

– С замком. – Его губы находят мою шею, и я чувствую его улыбку на своей коже, когда у меня перехватывает дыхание. – Больше никаких помех.

– Никаких помех.

Он подхватывает меня на руки, и я сцепляю ноги у него за спиной, а руками обнимаю за шею. Он несет меня по коридору в гостиную, и я уже жду, что мы снова окажемся у стены, но он проходит мимо.

Он усаживает меня прямо на обеденный стол.

Дерево холодит мою обнаженную кожу, и я делаю глубокий вдох, но тут его губы касаются моих, и мне становится все равно, холодно или нет. Крю целует меня так, словно изголодался по этому, словно последние четыре часа были пустыней, а я – водой, и я притягиваю его к себе за бедра, пока между нами не остается ничего, кроме жара, желания и категорического нежелания, чтобы нас прервали в третий раз.

Затем он укладывает меня на стол, опираясь одной рукой возле моей головы, а второй проводя вверх по моему бедру.

– Ты как? – спрашивает он, глядя на меня сверху вниз. Его голос хриплый и низкий, глаза потемнели, и я никогда, никогда не устану от того, как Крю Дженсен смотрит на меня в такие моменты – будто я единственное в мире, что имеет для него смысл.

– Отлично. – Я ухмыляюсь ему.

Он входит в меня, моя спина выгибается над деревянной столешницей, и я хватаюсь за край стола, потому что мне нужно за что-то держаться. Звук, который вырывается из меня, совсем не милый и не нежный – он дикий, отчаянный, идущий из самых глубин, и от него хватка Крю на моем бедре сжимается так, что по позвоночнику разлетаются искры.

Это безумно, сексуально и слегка сносит крышу – мы оба мчимся к финишу, которого нас лишили уже дважды, и я чувствую это, потому что мое тело уже несколько часов балансирует на грани, и мне почти ничего не нужно, чтобы снова оказаться там.

Крю склоняется надо мной, касаясь губами шеи, ключицы, изгиба груди, а его рука скользит между нами, находя ту самую точку, потому что Крю Дженсен доводит до идеала все, и я имею в виду абсолютно все.

– Да, там, – задыхаюсь я, сжимая его волосы в кулаке. – Не останавливайся, только не смей…

– И не подумаю. Да пусть хоть весь далласский отдел ФБР сюда приедет.

Я смеюсь, но смех тут же переходит в стон, потому что Крю меняет угол, попадая в самое чувствительное место, и у меня темнеет в глазах.

– Эм. – Его голос напряжен, он едва сдерживается. – Давай, кончай, потому что я в тридцати секундах от…

– Я близко, я так близко, еще немного… да!

Оргазм обрушивается на меня, как волна, после того как я целый день сдерживалась. Я наконец-то рассыпаюсь на части, и это настолько мощно, что я выкрикиваю его имя, моя спина изгибается над столом, и я впиваюсь в Крю так сильно, что наверняка оставлю следы. Спустя пару секунд он следует за мной с глухим рыком, который отдается у меня в груди; все его тело натягивается струной, а затем обмякает, когда он опускает лоб мне в ложбинку между грудей.

Мы лежим на обеденном столе и дышим так, будто только что пробежали марафон.

Его щека прижата к моей грудине, а я смотрю на потолочные балки, которые он установил прошлой весной. Мои ноги свисают с края, и это, без сомнения, самая неприличная поза, в которой я когда-либо оказывалась.

И я никогда не была счастливее.

– Мы только что окрестили обеденный стол, – говорю я.

– Угу. – Крю не шевелится. Думаю, он просто не в состоянии.

– Час назад им любовались мои родители.

Он замирает.

– Давай не будем об этом думать.

– Мама поставила форму с запеканкой ровно туда, где сейчас моя задница.

– Эмми. Пожалуйста.

Я смеюсь, сотрясая нас обоих, и Крю издает уткнувшись мне в грудь приглушенный звук – не то стон, не то смех. Его большой палец лениво выводит круги у меня на бедре.

– Крю?

– Хм-м.

– Ты бросил в Фостера свой бумажник.

– Бросил.

– Там же все твои карточки.

– Я в курсе.

– Он же купит какую-нибудь ерунду на твою кредитку. Ты ведь понимаешь?

Пауза.

– Оно того стоило.

Я смеюсь ему в грудь, он обнимает меня крепче, а утреннее солнце медленно скользит по полу дома золотистыми полосами, и я думаю: «Да. Оно совершенно точно того стоило».

Глава сорок четвертая

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

ДВА ГОДА СПУСТЯ

Крю

В приемной отделения медицины матери и плода в Далласе ровно двенадцать стульев, два старых журнала о грудном вскармливании и акварельный рисунок с изображением аиста, который выглядит немного пугающе.

Я знаю это, потому что пересчитал все дважды.

Рука Эмми лежит в моей руке. Сегодня у нее ровно двадцать недель. Экватор.

Живот теперь настоящий – не та стадия, когда думаешь: она беременна или просто плотно пообедала. Реальный, неоспоримый живот, в котором она растит человека, и который она неосознанно гладит одной рукой.

Вот как сейчас. Левая рука на животе, правая – в моей, ее большой палец вычерчивает круги на костяшке моей руки.

– Ты опять за свое, – говорит она, не отрывая взгляда от телефона.

– О чем ты?

– О твоей привычке сканировать помещение. Будто кто-то собирается взять штурмом приемную гинеколога.

– Я не сканирую. Я наблюдаю.

– Ты сосчитал стулья.

– Двенадцать.

– И выходы?

– Два. Плюс окно в уборной, которое может сгодиться в экстренном случае, но там будет тесновато.

Она поднимает на меня глаза. Эти ореховые омуты, теплые и насмешливые, в них столько всего, от чего у меня до сих пор щемит в груди даже спустя два года брака.

– Мы у врача, Крю. Это не секретный объект.

– Готовность – это стиль жизни, а не разовое мероприятие.

Эмми фыркает и возвращается к телефону. Она пролистывает список имен, который составляет уже несколько недель – общий документ в Google, в котором на данный момент шестьдесят три записи, отмеченные разными цветами (разумеется, ее рукой) и снабженные моими комментариями (плюсы, минусы, историческая значимость и колонка с оценкой угрозы, которую она называет «безумной», но не просит меня удалить).

Мы еще не знаем пол. Сегодня узнаем. Или не узнаем – Эмми постоянно меняет решение.

– Я хочу знать, – сказала она сегодня утром, стоя перед зеркалом в одной из моих футболок, положив руку на живот.

– Хорошо.

– Вообще-то, нет. Пусть это будет сюрпризом.

– Хорошо.

– Нет, я хочу знать. Точно. Как иначе я смогу спланировать детскую?

– Твоя мама уже все спланировала. Она прислала чертежи.

– Это были предложения, а не чертежи.

– Там были замеры, Эмми. И список материалов. Это чертеж.

Она поцеловала меня и сказала: – Решим, когда приедем на место.

И вот мы здесь. И мне плевать на оба варианта – мальчик, девочка, сюрприз, не сюрприз. Меня волнует лишь то, что последние два визита у Эмми было слегка повышено давление, и что доктор Коли сказала, что «пока не о чем беспокоиться», а я зациклился на слове «пока» на целых три дня.

Я прочитал четыре книги о беременности. Эмми думает, что две. Остальные две спрятаны в моей тумбочке, потому что одна называется «Руководство по выживанию для будущих отцов», а вторая – «Чего ожидать, когда она ждет ребенка, а вы тихо сходите с ума», а мне нужно поддерживать репутацию.

– Дженсен? – В дверях появляется медсестра с планшетом.

Я вскакиваю на ноги быстрее, чем Эмми успевает пошевелиться. Помогаю ей встать – рука на пояснице, уверенное давление, как писали в книге, – и она закатывает глаза, но опирается на меня.

– Я беременна, а не ранена, – бормочет она.

– Ты вынашиваешь моего ребенка. И я буду раздражающе заботливым.

– По крайней мере, ты это осознаешь. – Она улыбается, похлопывая меня по груди.

В смотровой холодно. Я замечаю это сразу. Слишком холодно. Эмми в тонкой сорочке, а она легко мерзнет – Это началось с начала второго триместра.

– Прошу прощения, – обращаюсь я к медсестре. – Здесь можно настроить термостат? Или принести одеяло?

Медсестра моргает.

– Эм. Конечно. Сейчас принесу.

Эмми бросает на меня выразительный взгляд.

– Что? Тебе холодно.

– Я не говорила, что мне холодно.

– У тебя мурашки на руках, и ты потираешь ладони с тех пор, как мы сели.

Она секунду смотрит на меня. Затем выражение ее лица смягчается, становится более расслабленным, она протягивает руку и сжимает мою.

– Ты все замечаешь, – тихо говорит она.

– Всегда замечал. Ты же знаешь.

Медсестра возвращается с одеялом. Я накидываю его Эмми на ноги и сажусь на стул рядом со смотровым столом.

Доктор Коли заходит через несколько минут – женщина лет пятидесяти, излучающая спокойствие.

– Как вы себя чувствуете сегодня? – спрашивает она, просматривая карту.

– Хорошо, – отвечает Эмми. – Устала. Постоянно хочу есть. Изжога просто невыносимая.

– Она просыпается по три раза за ночь, – добавляю я. – Дважды в туалет, один раз из-за судорог в ногах. На этой неделе судороги участились – это нормально для двадцати недель? Я читал, что это может быть дефицит магния.

Доктор Коли улыбается.

– Может быть. Мы проверим ее анализы. Что-то еще?

– На прошлом приеме ее давление было 128 на 82. Это пограничное состояние гипертонии первой стадии. Вы сказали, что это пока не повод для беспокойства, но я хотел бы понять, за каким порогом мы следим и каким будет протокол, если оно начнет расти.

Эмми кладет руку мне на колено.

– Крю.

– Кроме того, у нее были головные боли. Не каждый день, но три раза за эту неделю. В лобной части. Она говорит, что это боли от напряжения, но я хочу исключить все, что связано с давлением.

– Крю.

– И витамины для беременных – в прошлом месяце она сменила бренд, потому что от первых ее тошнило. В новых меньше железа. Стоит ли нам принимать его отдельно?

Доктор Коли разглядывает меня с выражением, которое я не могу до конца прочитать. Что-то среднее между весельем и восхищением.

– Мистер Дженсен, должна сказать: вы один из самых дотошных партнеров, что бывали в моем кабинете.

– У него есть таблица, – сообщает Эмми.

Доктор Коли смеется.

– Давайте посмотрим на вашего ребенка, хорошо?

Она выдавливает гель на живот Эмми, и та морщится – он всегда холодный, она это ненавидит, – и я тянусь к ее руке. Она берет ее не глядя, на автомате. Наши пальцы сплетаются.

Датчик надавливает, экран заполняется помехами, а затем…

Вот оно. Появилась какая-то фигура. Мерцание. Отчетливо виден изгиб головы, тонкая линия позвоночника, быстрое биение сердца, эхом отдающееся в комнате.

– Вот ваш малыш, – говорит доктор Коли. – Размеры в норме. Хорошее сердцебиение – 152 удара. Сильное.

Хватка Эмми на моей руке становится крепче.

Я пристально смотрю на экран. Я уже видел это изображение раньше, на приеме в двенадцать недель, но тогда оно было абстрактным. Пятнышко. Сейчас я могу различить профиль – нос, лоб, что-то похожее на ручку, прижатую к подбородку. Теперь это ребенок.

Мой ребенок.

В моей груди происходит то, для чего у меня нет тактической схемы. Это не тревога, хотя и похоже. Это не страх, хотя он там тоже присутствует. Это нечто большее, чем и то, и другое, нечто, что заполняет все пространство между ребрами и давит изнутри.

– Вы хотите узнать пол? – спрашивает доктор.

Эмми смотрит на меня.

Я смотрю на нее.

– Да, – произносим мы одновременно.

Доктор Коли двигает датчиком, меняет угол. Изображение смещается.

– У вас девочка.

Девочка.

Эмми издает звук – тихий, надломленный, прекрасный звук – и прижимает свободную руку ко рту. По ее щекам уже текут слезы.

Я не плачу. Правда. Я федеральный агент. Меня учили сохранять самообладание в условиях экстремального стресса.

Мое зрение затуманивается.

Ладно, может, я немного и плачу.

– Девочка, – шепчет Эмми, сжимая мою руку так сильно, что хрустят костяшки. – Крю. Девочка.

Я подношу ее руку к губам и прижимаюсь к ее пальцам. Кольцо – ее помолвочное кольцо, теперь рядом с обручальным, – ловит свет от экрана.

– Девочка, – говорю я. Мой голос не похож на мой собственный. Он звучит так, словно принадлежит человеку, который никогда не ожидал оказаться здесь, в этой комнате, глядя на УЗИ своей дочери, пока девушка, которую он любит, плачет от счастья рядом с ним.

Он звучит так, словно принадлежит тому, кто получил все, о чем даже не подозревал, что имеет право мечтать.

Доктор Коли распечатывает для нас снимок и выходит из кабинета, чтобы дать нам минутку. Эмми садится, гель все еще на животе, слезы все еще текут, и она берет мое лицо в ладони.

– Эй, – говорит она. – Ты в порядке?

– Да. – Я накрываю ее руки своими. – У нас будет дочь.

– Будет. – Она улыбается так широко, что улыбка озаряет все ее лицо. – Она будет вить из тебя веревки.

– Наверное.

– Абсолютно точно.

Я издаю смешок. Он получается сдавленным. Мне плевать.

– Моя мама сойдет с ума от радости, – шепчет она.

– У твоей мамы уже два года как готова доска в «Пинтересте» для детской. Она во всеоружии.

– В лесном стиле.

– Очень со вкусом.

Эмми смеется, а я наклоняюсь вперед и целую ее – нежно, медленно, моя рука лежит на ее животе, там, где растет наша дочь. Сердцебиение все еще эхом отдается в моем мозгу, ровное и сильное.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на Эмми. Внимательно ее рассмотреть. У нее на животе гель, а по щекам размазана тушь.

Она – это все.

– Я люблю тебя, – говорю я. Не потому, что этого требует момент. Просто потому, что это правда, а я потратил слишком много лет, скрывая правду, и больше так делать не собираюсь.

Она прижимается своим лбом к моему.

– И я тебя люблю, агент Дженсен.

За пределами этой комнаты ее мать уже мысленно переделывает дизайн детской. Фостер будет просто невыносим. Мерфи будет в ярости из-за того, что потеряет свое место на кровати.

Я жду всего этого с нетерпением.