Текст книги "Сплошная непредсказуемость (ЛП)"

Автор книги: Райан Кендалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Глава двадцать пятая

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ПУНКТ О РАСТОРЖЕНИИ ДОГОВОРА

Эмми

Я понимаю, что что-то не так, в ту самую секунду, как Крю входит в дверь.

У него есть свои сигналы. Большинство людей их бы не заметили – он и так слишком сдержан, слишком натренирован сохранять бесстрастное выражение лица. Но я потратила почти два месяца на его изучение, анализируя каждое микровыражение, каждое изменение позы. Я знаю, как он выглядит, когда раздражен (стиснутые челюсти, слегка прищуренные глаза), когда ему весело (едва заметное подергивание уголка рта) и когда он перегружен (сжимает кулаки, взгляд становится отсутствующим).

Прямо сейчас Крю выглядит как человек, идущий на собственную казнь.

– Эй. – Я откладываю ноутбук – я работала над книгой весь день, и слова лились легче, чем за последние месяцы. – Как прошел день на работе?

– Нормально.

Он не двигается с места в прихожей. Не снимает куртку. Не подходит, чтобы стянуть кусочек того, чем я перекусываю, как он начал делать в последнее время.

– Крю?

– Нам нужно поговорить.

Три слова. Три слова, которые еще никогда в истории человеческого общения не предшествовали ничему хорошему.

– Хорошо. – Я медленно закрываю ноутбук. – Что происходит?

Он все еще не смотрит на меня. Его взгляд устремлен куда-то поверх моего левого плеча, поза напряжена, руки засунуты в карманы.

– Перевод, – произносит он. – Вопрос закрыт. Должность в Анкоридже занял кто-то другой.

– Но это же… – Я расплываюсь в улыбке. – Крю, это замечательно! Ты ведь этого и хотел, верно? Ты остаешься. Надо отпраздновать. Я могу приготовить…

– Эмми.

То, как он произносит мое имя, заставляет меня оцепенеть.

– Наш договор, – продолжает Крю, и его голос звучит неестественно. Глухо. Заученно. – Он должен был действовать только до тех пор, пока не разрешится ситуация с переводом. Таковы были условия.

Улыбка сходит с моего лица.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что ситуация разрешилась. – Он наконец-то встречается со мной взглядом, и в нем нет ничего. Ни тепла, ни мягкости, ни той уязвимости, проблески которой я замечала последние несколько недель. Просто… пустота. – А это значит, что наш договор подошел к своему логическому завершению.

Логическому завершению?

Эти слова эхом отдаются в моей голове, пустые и бездушные.

– И что теперь? – Мой голос звучит тверже, чем я себя чувствую. – Мы просто… расходимся? Снова становимся обычными соседями по квартире?

– Да.

Одно слово. Как будто все так просто. Как будто мы можем просто отмотать назад последние несколько недель и притвориться, что ничего этого не было.

– Пункт о девушке выполнен, – продолжает Крю все тем же глухим, заученным тоном. – Мы можем вернуться к первоначальным условиям аренды. Раздел второй, параграф…

– Не надо. – Слово вырывается резким, надломленным. – Не нужно цитировать мне договор прямо сейчас, Крю.

Он вздрагивает. Вот и отлично.

– Я думала… – Я встаю, чувствуя необходимость двигаться, только не сидеть на месте в такой момент. – Я думала, мы строим что-то настоящее. Все эти недели, ужины, разговоры, прошлая ночь…

– Прошлая ночь была ошибкой.

Ошибкой.

То, как он уснул со мной на диване. То, как позволил мне обнять его после кошмара. То, как рассказал мне вещи, которыми ни с кем не делился.

Его голос ровный. Слишком ровный. Как будто он произносит реплики, которые заучивал по дороге домой.

– С самого начала предполагалось, что это временно. Мы оба знали, на что шли.

Крю долго смотрит на меня, и я вижу это – трещину в броне, внутреннюю борьбу в его глазах. Какая-то часть его хочет взять свои слова обратно, прижать меня к себе, сказать, что ему жаль.

Но затем стены снова воздвигаются.

– Эмми…

– Не надо. – Я поднимаю руку, делая шаг назад. – Ты выразился предельно ясно. Это была деловая сделка, и теперь она завершена. Благодарю за профессионализм, агент Дженсен.

Он снова вздрагивает от этой официальности. Отлично. Надеюсь, ему больно.

Я прохожу мимо него к своей спальне, и он меня не останавливает. Не тянется ко мне. Не говорит ничего из того, что я так отчаянно хочу услышать.

Я закрываю за собой дверь и стою в темноте, ожидая, когда придут слезы.

Их нет. Пока нет.

Я просто чувствую опустошение. Словно меня выскоблили изнутри ложкой, как дыню, не оставив ничего, кроме звенящей пустоты.

По ту сторону двери я слышу шаги Крю. Звук закрывающейся двери его спальни. Квартира погружается в тишину.

Я сползаю по стене и сажусь на пол, подтянув колени к груди и глядя в никуда.

Я думала, мы строим что-то настоящее.

Я думала, он тоже начал это чувствовать – то, как мы подходим друг другу, как квартира становилась настоящим домом, когда мы оба были в ней, то, как он иногда смотрел на меня, словно я была для него величайшей драгоценностью.

Но я была лишь пунктом в договоре. Средством достижения цели.

И теперь цель достигнута.

Мерфи скребется в дверь, жалобно мяукая. Я впускаю его, и он тут же забирается ко мне на колени, прижимаясь пушистой головой к моему подбородку.

– Эй, приятель, – шепчу я.

Он мурлычет.

И, наконец, появляются слезы.

Глава двадцать шестая

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ДОМ ПОД РЕМОНТ

Крю

Домик в ужасном состоянии.

Восемьдесят квадратных метров гнилого дерева, разбитых окон и крыши, которая протекает в четырех разных местах. Предыдущий владелец – пожилой мужчина, умерший два года назад, – позволил ему прийти в упадок, и его дети были счастливы избавиться от этого дома за цену, которая должна была бы насторожить.

Но я все равно его купил.

Он находится в трех часах езды от Далласа, затерянный в лесах неподалеку от Брокен-Боу, штат Оклахома. Никакой сотовой связи. Никаких соседей. Ничего, кроме сосен, тишины и постройки, требующей столько работы, что я мог бы потратить следующее десятилетие на ремонт и все равно не закончить.

В этом-то и весь смысл.

Я взмахиваю молотком, вбивая гвоздь в новые доски крыльца, которые сейчас укладываю. Удар отдается в руке резкой, приносящей удовлетворение болью. Замах. Удар. Замах. Удар. Ритм, в котором я могу раствориться.

Прошло пять недель с тех пор, как я все закончил с Эмми.

Пять недель жизни в одной квартире, когда мы расходились в коридоре как чужие. Пять недель ее закрытой двери, раздельных приемов пищи и тишины, такой плотной, что она ощущается как физическое присутствие.

Пять недель наблюдения за тем, как она живет дальше, словно я вообще ничего не значил.

Три дня назад я слышал ее разговор по телефону с Сэйди. Я не подслушивал, просто наливал воду на кухне, а ее дверь была приоткрыта, и голос разносился по коридору.

«Его зовут Рис. Он су-шеф в том новом заведении в Маккинни. Мы идем на свидание в субботу».

Рис. Су-шеф. Тот, кто, вероятно, умеет общаться с людьми, умеет быть теплым, открытым и эмоционально доступным. Тот, кто не вздрогнет, когда она к нему потянется. Тот, кто сможет дать ей все, чего она заслуживает.

Я стоял тогда на темной кухне со стаканом воды в руке и чувствовал, как внутри меня что-то надломилось.

Затем я вернулся в свою комнату и начал собирать сумку для поездки в Оклахому.

Замах. Удар. Замах. Удар.

– Знаешь, когда ты сказал, что купил дом, я представлял себе что-то чуть менее… аварийное.

Я поднимаю глаза. Фостер пробирается через заросший двор: в одной руке упаковка пива, в другой – пакет с сэндвичами. На нем джинсы и ботинки, которые выглядят совершенно новыми – вероятно, купленные специально для этой поездки.

– Я говорил тебе, что он требует ремонта.

– Ты сказал, что он требует ремонта. Но ты не упоминал, что он сложится как карточный домик от одного сильного порыва ветра. – Фостер поднимается по наполовину готовым ступеням крыльца и осматривается. – Господи, Крю. Это место – одна сплошная прививка от столбняка, которая только и ждет своего часа.

– У дома крепкий каркас.

– У него есть каркас, и на этом все. Как скелет. Мертвый скелет дома. – Он ставит пиво и сэндвичи. – Пожалуйста, скажи мне, что внутри получше.

– Внутри еще хуже.

Фостер толкает входную дверь и заглядывает внутрь. Я наблюдаю за выражением его лица, пока он осматривается: покоробившиеся половицы, половина из которых прогнила насквозь. Кухня, на которой почти не осталось шкафов. Камин в углу крошится, в оголившейся трубе виднеется птичье гнездо. На потолке, словно синяки, расплываются пятна от воды, в воздухе стоит запах плесени и гниения.

– Это что, дыра в полу?

– Прошлой зимой пробрались еноты. На следующей неделе мне привезут фанеру.

– А кухня?

– Предыдущий владелец разломал шкафы на дрова. Насколько я могу судить.

Фостер поворачивается ко мне, и на его лице читается нечто среднее между ужасом и жалостью.

– Крю. Это не дом под ремонт. Это дом под снос.

– У него крепкий каркас, – повторяю я.

– Ты продолжаешь это повторять, но я не вижу каркаса. Я вижу место преступления.

Я указываю на пиломатериалы.

– Нужно закончить крыльцо. Потом я буду менять окна.

– Сегодня?

– Сегодня только начало.

Фостер качает головой, но берет молоток. Какое-то время мы работаем в тишине – он следует моим указаниям, изредка задавая вопросы о замерах и технике. Он не совсем бесполезен в ручном труде, но явно чувствует себя комфортнее за рабочим столом или в погоне за подозреваемыми, чем выполняя физическую работу.

– Итак, – говорит он наконец. – Хочешь поговорить об этом?

– Нет.

– Отлично. Но мы все равно об этом поговорим. – Фостер криво вбивает гвоздь, чертыхается и вытаскивает его. – Прошло больше месяца, Крю. Выглядишь как дерьмо. Ты почти не спишь – не отрицай, я вижу мешки у тебя под глазами. А теперь ты забрался в такую глушь и строишь дом, как какой-то постапокалиптический отшельник.

– Я его не строю. Я его ремонтирую.

– И это единственное, что ты понял из всего, что я сейчас сказал?

Я откладываю молоток.

– А что ты хочешь, чтобы я сказал, Фостер?

– Я хочу, чтобы ты признал, что совершил ошибку. Я хочу, чтобы ты перестал наказывать себя – и ее – за то, что вовсе не обязательно должно быть кончено.

– Все кончено.

– Потому что ты так решил. – Он полностью поворачивается ко мне. – Эмми не уходила, Крю. Она не просила тебя все заканчивать. Ты сам это сделал. Ты пустил все под откос до того, как у нее появился шанс…

– До того, как у нее появился шанс сделать это самой. – Слова звучат резче, чем я планировал. – Я знаю, чем это заканчивается, Фостер. Я видел этот сценарий десятки раз. Люди сближаются, они видят, что скрывается под поверхностью, и уходят. Все уходят.

– Она не все.

– Тебе-то откуда знать.

– Я знаю, что она смотрела на тебя так, словно ты для нее весь гребаный мир. Я знаю, что она изучила твои привычки, твои заскоки и твои травмы, и она не сбежала. Она осталась.

– Из-за договора.

– Да в задницу этот договор! – Фостер вскидывает руки. – Ты думаешь, она сворачивалась калачиком на том диване вместе с тобой из-за бумажки? Ты думаешь, она обнимала тебя после кошмаров из-за какого-то пункта?

Я ничего не отвечаю. Мне вообще не следовало ему об этом рассказывать.

– Теперь она встречается с другим, – наконец произношу я. – С каким-то шеф-поваром по имени Рис.

Фостер замолкает, играя желваками. Ему есть что еще сказать.

– Она живет дальше. И это хорошо. Так она и должна поступить. – Я снова беру молоток, смотрю на гвоздь, который собирался вбить. – Она заслуживает того, кто сможет дать ей то, чего она хочет. Семью, детей, полноценную жизнь. Она заслуживает того, кто не…

– Не что? Не сломан? – Голос Фостера теперь звучит мягче. – Крю. Мы все сломаны. Это не дисквалифицирующий фактор для любви. Это просто значит быть живым человеком.

– Я не просто сломан. Я… – Я с трудом подбираю слова. – Она хочет воскресные ужины, рождественские утренники и полный дом детей, устраивающих бардак. Она хочет нормальной жизни. Я не могу дать ей нормальную жизнь. Я даже не знаю, как эта нормальность выглядит.

– Значит, ты научишься. Вместе с ней.

– А если не смогу? Что, если я попытаюсь, облажаюсь и сделаю ей еще больнее, чем уже сделал? – Я качаю головой. – По крайней мере, так все чисто. Она может двигаться дальше. Найти кого-то получше.

– Кого-то вроде повара Риса?

Это имя ощущается как нож между ребрами.

– Да, – выдавливаю я. – Кого-то вроде него.

Фостер долго молчит. Затем откладывает молоток и садится на ступеньки крыльца, глядя на деревья.

– Знаешь, что я думаю? – произносит он. – Я думаю, ты так сильно боишься, что тебя бросят, что предпочитаешь уходить первым. Я думаю, ты убедил себя, что это благородно – защитить ее от самого себя, хотя на самом деле это просто трусость.

– Спасибо за поддержку.

– Я здесь не для того, чтобы поддерживать твои херовые решения. Я здесь, чтобы сказать тебе, что ты ведешь себя как полный кретин. – Он бросает на меня взгляд. – Эта девушка – лучшее, что когда-либо с тобой случалось. А ты отпустил ее, потому что слишком боялся узнать, останется ли она.

Эти слова бьют куда-то глубоко, туда, куда я старался не заглядывать.

– Слишком поздно, – отвечаю я. – Эмми уже живет дальше.

– Одно свидание – это не «живет дальше». Одно свидание – это попытка отвлечься от мудака, который разбил ей сердце. – Фостер встает, отряхивая джинсы. – Еще не слишком поздно, Крю. Но будет, если ты продолжишь прятаться здесь, строя дом, в которой никогда не будешь жить, и притворяясь, что в порядке, хотя на самом деле разваливаешься на части.

Я не отвечаю. Просто смотрю на доски под своими ногами, на вбитые мной гвозди – осязаемое доказательство работы, на которое я могу указать и сказать: это сделал я. Я это починил.

Если бы только все было так просто.

Остаток дня мы работаем в тишине. Крыльцо приобретает форму – доска за доской, гвоздь за гвоздем. Что-то целое, рождающееся из чего-то сломанного.

Какая-то часть меня хочет, чтобы с людьми все было так же просто.

Какая-то часть меня хочет вырвать из себя все прогнившие детали и заменить их чем-то новым, чем-то достойным девушки, в которую я влюбился.

Не потому, что меня кто-то заставил. Не потому, что так было положено по договору.

А потому, что она заслуживала большего, чем тот человек, которым я был. Большего, чем тот человек, которым я все еще являюсь.

Но я не умею быть кем-то другим.

И некоторые вещи, будучи однажды сломанными, невозможно починить с помощью молотка и гвоздей.

–

В ту ночь я лежу на голом полу дома – мебели пока нет, только спальный мешок и фонарь – и смотрю в потолок.

Через окна мне видны звезды. Тысячи звезд, такие яркие и четкие, какими они никогда не бывают в Далласе.

«Иногда их видно с моего балкона», – сказал я ей однажды. – «Поздно ночью, когда большая часть города спит».

Интересно, смотрит ли Эмми сейчас на небо.

Интересно, думает ли она обо мне вообще, или уже заменила меня кем-то, с кем все не так чертовски сложно.

Интересно, знает ли су-шеф Рис, какой кофе она пьет, или то, что она плачет над рекламой бумажных полотенец, или что фальшиво напевает себе под нос, когда тестирует новые рецепты.

Интересно, научится ли он читать ее так, как научился я – каждое изменение настроения, каждую невысказанную потребность.

Интересно, позволит ли она ему.

Мой телефон вибрирует. Я достаю его – связь едва ловит на одно деление – и вижу сообщение от Фостера.

Фостер: Еще не слишком поздно.

Я долго смотрю на эти слова.

Затем откладываю телефон и закрываю глаза.

Но я не сплю.

Глава двадцать седьмая

ПОПЫТКА ЗАБЫТЬСЯ

Эмми

На маминой кухне пахнет воскресеньем, хотя сегодня только суббота – в духовке запекается мясо, на столешнице остывает свежий хлеб, а на плите томится то, что наверняка окажется лучшим супом в моей жизни.

– Итак. – Она ставит передо мной чашку чая и опускается на стул напротив. – Ты меня избегаешь.

– Я тебя не избегаю.

– Эммелин. Ты пропустила два воскресных ужина и ответила ровно на три из сорока семи моих сообщений.

– Ты написала сорок семь сообщений?

– Я волновалась. – Она размешивает чай, не сводя с меня глаз, которые всегда замечали слишком многое. – Что с тобой происходит?

Я обхватываю ладонями теплую кружку. Я неделями со страхом ждала этого разговора.

– Мы с Крю расстались.

Слова повисают в воздухе. Мамина ложка замирает.

– Что?

– Мы больше не вместе. Уже… пару недель.

– Пару недель? – Ее голос срывается на высокие ноты. – И ты говоришь мне об этом только сейчас?

– Я не знала, как… – Я пристально смотрю на стол. – Все сложно.

– Что случилось? Он что-то натворил? Обидел тебя? – В ней просыпается материнский инстинкт защитницы. – Потому что мне плевать, сколько тактических аттестаций он прошел, я поеду в Даллас и…

– Мам. Он ничего не сделал. Правда. Просто… ничего не вышло.

Она долго молчит. Когда я наконец поднимаю на нее глаза, на ее лице больше нет злости. Только разочарование. И почему-то от этого еще хуже.

– Он мне очень нравился, – тихо говорит она.

– Я знаю.

– Твоему отцу он тоже пришелся по душе. А ты ведь знаешь, как он относится к парням, которых ты приводишь в дом.

– Знаю, мам.

– Он был своим, Эмми. Для нашей семьи. Для тебя. – Она медленно качает головой. – Я видела, как он смотрел на тебя за воскресным ужином. Как будто ты была единственным человеком в комнате. Как будто не мог до конца поверить, что ты настоящая.

Мое горло сжимает спазм.

– Мам, пожалуйста…

– Я просто говорю. Такое не так-то легко найти.

– Знаю, что нелегко. – Я делаю глоток чая, по большей части ради того, чтобы просто чем-то занять руки. – Но все кончено. Я пытаюсь жить дальше.

– И как именно?

– Вообще-то, у меня сегодня свидание. Сэйди решила меня свести кое с кем. Его зовут Рис. Он су-шеф.

Мама оживляется, но я вижу, что это напускное.

– О. Что ж. Это… это хорошо, милая. Тебе стоит снова начать ходить на свидания.

– Да.

– Он хороший?

– Сэйди говорит, что да.

– Хорошо. Это хорошо. – Она кивает, но снова принимается размешивать чай, глядя куда-то вдаль. – А что насчет Крю?

– А что насчет него?

– Он… он ни с кем не встречается?

Я едва не смеюсь.

– Нет, мам. Он не из тех, кто ходит по свиданиям.

– Тогда что он делает? Он в порядке?

Вопрос застает меня врасплох. Она спрашивает не из праздного любопытства – она спрашивает, потому что ей действительно не все равно. Потому что Крю сидел за ее обеденным столом, хвалил ее жаркое и терпеливо сносил допросы моего отца о своей службе, и каким-то образом за один-единственный вечер Линда Маршалл решила, что теперь этот парень находится под ее опекой.

– Он купил дом, – отвечаю я. – В Оклахоме. Брокен-Боу. Какая-то развалюха, требующая ремонта, чем он сейчас и занимается.

Мама хмурится.

– Дом?

– Насколько я поняла, он буквально разваливается на части. Крю уезжает туда на выходные и ремонтирует его.

– Один?

– Кажется, иногда с ним ездит его друг Фостер.

Она молчит, переваривая услышанное. Я вижу, как она складывает детали в единую картину – те самые детали, к которым я изо всех сил старалась не присматриваться.

– Этот мальчик убегает, – наконец произносит она.

– Что?

– Покупает дом в какой-то глуши. Проводит все свободное время, пытаясь починить то, что сломано. – Она многозначительно смотрит на меня. – Это значит не жить дальше, Эмми. Это значит прятаться.

– Это больше не моя проблема.

– Разве?

– Мам.

Она поднимает руки в примирительном жесте.

– Я просто говорю. Мужчина не пускается в бега подобным образом, если только не бежит от чего-то по-настоящему важного. – Она тянется через стол и сжимает мою руку. – Иди на свое свидание. Хорошо проведи время с этим су-шефом. Но не закрывай дверь перед Крю до конца. Пока нет.

– Больше нечего закрывать. Он сам ее захлопнул.

– Двери можно открыть снова.

– Только не эту.

Мама смотрит на меня с невыносимой нежностью во взгляде.

– Посмотрим, милая. Посмотрим.

Я допиваю чай и позволяю ей, как всегда, собрать мне с собой столько еды, что хватило бы прокормить небольшую армию. У порога она обнимает меня крепче обычного.

– Я люблю тебя, – говорит она. – И мне жаль, что тебе так больно.

– Спасибо, мам.

– И если этот су-шеф окажется пустышкой, ничего страшного. Своего человека стоит подождать.

Я не говорю ей о своем страхе – о том, что я уже нашла своего человека и потеряла его.

Матерям не обязательно знать все.

–

– Он милашка, – сказала тогда Сэйди. – Правда, очень милый. И хороший. И эмоционально доступный. Знаешь, все то, чем не был твой фальшивый парень.

– Сэйди…

– Всего одно свидание. Один ужин. Если тебе не понравится, я больше никогда не упомяну его имя.

И вот я здесь. Субботний вечер. Новое модное заведение в Аптауне, где готовят из фермерских продуктов. Сижу напротив Риса, су-шефа, который, объективно говоря, очень милый.

Темные вьющиеся волосы. Теплые карие глаза. Легкая улыбка. Он смеется над моими шутками, задает наводящие вопросы и ни разу не проверил телефон.

Он идеален.

А я не чувствую абсолютно ничего.

– Сэйди сказала, что ты работаешь над кулинарной книгой? – Рис подается вперед с неподдельным интересом. – Это потрясающе. С удовольствием послушал бы.

– Это, эм… – Я гоняю по тарелке кусочек запеченной моркови. – Это книга о том, как готовить для людей, которых любишь. Изучать их вкусы, обращать внимание на то, что им нужно. В таком духе.

– Звучит красиво. Еда как язык любви.

– Да. – Я делаю глоток вина из бокала. – Что-то вроде того.

Он начинает рассказывать о своих студенческих годах в кулинарной школе, о неудачном суфле и вспыльчивом учителе-поваре. Это забавно. Он забавный. Я смеюсь в нужных местах.

Но мои мысли постоянно уплывают.

Крю бы обязательно вставил замечание о том, что суфле – это структурно ненадежное блюдо. Он бы задал три уточняющих вопроса о самой технике приготовления. Сидел бы с предельно серьезным лицом, систематизируя каждую деталь, словно готовясь к тактическому брифингу по французской выпечке.

Прекрати.

– Ты в порядке? – спрашивает Рис. – Ты кажешься немного отстраненной.

– Извини. Выдалась долгая неделя. – Я выдавливаю улыбку. – Расскажи еще о ресторане. Тебе нравится там работать?

Ему нравится. Он рассказывает мне о разрабатываемом им меню, о шеф-поваре, которая взяла его под свое крыло, о его мечте когда-нибудь открыть собственное заведение. Небольшое, без излишеств. Такой ресторанчик по соседству, где все знают тебя по имени.

– Звучит чудесно, – говорю я.

И это правда так. В самом деле. Именно такого парня я и должна была бы хотеть – увлеченного едой, теплого и открытого, того, кто говорит о будущем как о чем-то желанном, а не как о том, что нужно просто пережить.

Так почему же я продолжаю думать о серых глазах и скованной фигуре человека, который совершенно не умеет расслабляться?

– Могу я спросить? – Рис откладывает вилку. – Если что, можешь смело сказать мне не лезть не в свое дело.

– Конечно.

– Ты остыла к нему? Кто бы он ни был.

Я моргаю.

– Что?

– Есть такой взгляд, который появляется у людей, когда они еще не до конца отпустили кого-то. – Рис нежно улыбается, без малейшего упрека. – И он не сходит с твоего лица весь вечер. Я не в обиде – сам когда-то был на твоем месте. Просто решил спросить.

Его прямота застает меня врасплох. Я открываю рот, чтобы все отрицать, чтобы настоять на том, что я в порядке, в полном порядке, что я давно перешагнула через это, и вообще.

Но вслух произношу: – Я не знаю.

Рис медленно кивает.

– Хочешь поговорить об этом?

– Не особо.

– Хорошо. – Он снова берется за вилку. – И к слову, кто бы он ни был, он кретин.

– Ты же его даже не знаешь.

– Я знаю, что он тебя отпустил. – Рис пожимает плечами. – Этого достаточно.

Мы заканчиваем ужин. Он ведет себя очень тактично – не настаивает на втором свидании, не создает неловкости. Когда мы прощаемся у ресторана, он обнимает меня и просит позвонить, если что-то изменится.

– Ты хороший парень, Рис.

– Знаю, – ухмыляется он. – Оттого это и так трагично.

Я смеюсь – искренне, по-настоящему – и смотрю, как он уходит.

Затем еще долго стою на тротуаре на фоне мерцающих вдали огней Далласа и думаю, что, черт возьми, со мной не так.

Рис был идеален. Внимательный. Эмоционально зрелый. Он не вздрагивал, когда я дотрагивалась до его руки. Ему не нужно было искать в интернете инструкции о том, как проявить сочувствие. С ним было легко во всем том, в чем с Крю было тяжело.

И все же весь ужин я только и мечтала оказаться в другом месте.

Телефон вибрирует. Сэйди.

Сэйди: Как все прошло??? Жду подробностей!!

Я изучаю светящийся экран.

Я:Он был великолепен, – печатаю в ответ. – Правда, потрясающий.

Сэйди: И???

Я: И я не готова.

Пауза. А затем:

Сэйди: О, милая. Мне так жаль.

Я: Мне тоже.

Я вызываю такси и еду в квартиру. Нашу квартиру. Квартиру, которая до сих пор пахнет мылом Крю, моей готовкой и чем-то таким, что раньше казалось домом, а теперь ощущается как музей всего того, что я потеряла.

Когда я возвращаюсь, Крю нет. Ничего удивительного – он в своем доме. Там, где может работать руками и не видеть меня.

Я должна бы испытывать облегчение. Гораздо проще, когда его нет, когда мне не нужно притворяться, что я в порядке, не нужно слышать, как он ходит по своей комнате, и бороться с желанием постучать в его дверь.

Но вместо этого я чувствую лишь пустоту.

В дверях меня встречает Мерфи, недовольно мяукая из-за того, что его бросили на весь вечер. Я подхватываю его на руки и несу в свою спальню, зарываясь лицом в его шерсть.

– Я ходила на свидание, – говорю я ему. – С очень милым мужчиной, который подходит по всем пунктам.

Мерфи мурлычет.

– И все, о чем я могла думать, это о твоем глупом, эмоционально зажатом хозяине.

Мурлыканье становится громче.

– Что со мной не так, Мерф? Почему я не могу просто жить дальше?

Кот не отвечает. Просто устраивается у меня на коленях и переминает лапами мое бедро, с довольным видом, которому я откровенно завидую.

Я достаю телефон и прокручиваю список контактов до имени Крю. Ни одного сообщения с момента нашего разрыва. Теперь мы общаемся с помощью стикеров – пассивно-агрессивных напоминаний о том, что нужно вынести мусор или чья очередь покупать туалетную бумагу.

Мой большой палец зависает над клавиатурой.

Я: Я сегодня была на свидании.

Сама не знаю, зачем хочу ему это сказать. Возможно, чтобы сделать больно. Чтобы проверить, не все ли ему равно. Чтобы добиться хоть какой-то реакции, чего угодно, кроме той вежливой отстраненности, которой он одаривает меня последние несколько недель.

Я стираю слова.

Я: Я скучаю по тебе.

Стираю.

Я: Почему ты сдался и отпустил нас?

Стираю.

Я: Кажется, я люблю тебя и не знаю, как перестать.

Стираю, стираю, стираю.

Я бросаю телефон на тумбочку и сворачиваюсь калачиком на кровати, прижимая к животу теплого Мерфи.

Одно свидание. Этого оказалось достаточно, чтобы осознать то, что я пыталась отрицать последние несколько недель.

Я так и не отпустила Крю Дженсена.

И даже не близка к этому.

И понятия не имею, что теперь со всем этим делать.