Текст книги "Сплошная непредсказуемость (ЛП)"

Автор книги: Райан Кендалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Глава двадцать первая

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

НЕИЗВЕДАННАЯ ТЕРРИТОРИЯ

Крю

С Эмми что-то не так.

Я понимаю это в ту же секунду, как переступаю порог. В квартире тишина – ни музыки, ни стука кастрюль, ни веселого напевания из кухни. Свет приглушен. Мерфи сидит у закрытой двери ее спальни и жалобно мяукает.

– Эмми?

Ответа нет.

Я ставлю сумку, пока в голове один за другим проносятся возможные сценарии. Что-то случилось? Она ранена? Кто-то…

– Эмми. – Я стучу в ее дверь. – Ты в порядке?

Приглушенный стон.

– Я в порядке.

Она явно не в порядке. Я успел изучить ее достаточно хорошо, чтобы понимать, как звучит настоящее «в порядке», и это точно не тот случай.

– Можно войти?

Пауза. Затем: – Да.

Я толкаю дверь и вижу, что она свернулась калачиком в самом центре кровати, завернувшись примерно в семь одеял, хотя в квартире градусов двадцать. Волосы собраны в небрежный пучок. На ней мое худи – когда это она успела его стянуть? – и она прижимает подушку к животу, словно спасательный круг. Я понятия не имею, что случилось, но твердо знаю: сейчас я все исправлю – любой ценой.

– Привет. – Она слабо улыбается мне. – Как работа?

– Что произошло?

– Ничего. Просто… – Она шевелится и морщится. – Женские дела. Все нормально.

Женские дела. Я не сразу понимаю, что она имеет в виду, а потом… ох.

Я абсолютно не представляю, что делать с этой информацией.

– Понятно. – Я стою в дверях как идиот. – Тебе нужно… что-нибудь?

– Все хорошо. Просто пережду. – Она еще сильнее сжимается вокруг подушки. – Извини, что не приготовила ужин. В холодильнике осталась паста, если ты…

– Плевать мне на ужин.

– Крю, я правда в порядке. Это бывает каждый месяц. Мне просто надо… – Она замолкает на полуслове, зажмуривается, и я вижу, как ее лицо искажается от боли, в которой нет ничего «нормального».

– Что помогает? – вопрос звучит куда более требовательно, чем я планировал. – Когда такое происходит. Что помогает?

Эмми непонимающе смотрит на меня.

– Что?

– Тебе больно. Должно же быть что-то, что облегчает боль. Тепло? Лекарства? Что тебе нужно?

– Я… – Она смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова. – Эм. Я уже выпила ибупрофен. И где-то у меня есть грелка, но, кажется, она в коробке, которую я еще не разобрала.

– Где?

– Крю, тебе не обязательно…

– Где коробка?

Она неопределенно указывает в сторону гардеробной.

– Может, там? На ней написано «Кухонные принадлежности», но я точно упаковывала все как попало, так что…

Я уже иду туда, открываю дверь гардеробной и осматриваю стопку коробок, которые она до сих пор не разобрала. «Кухонные принадлежности». Нахожу ее, снимаю и начинаю рыться в беспорядочной куче кухонных полотенец, сломанном тостере и, кажется, целой коллекции необычных лопаточек.

– Ее там может и не быть, – говорит она. – Я правда не помню, куда…

Я поднимаю грелку.

– О. – Эмми почти улыбается. – Ты нашел.

– Куда ее включить?

– У кровати есть розетка, но, Крю, серьезно, не стоит…

Я уже включаю ее в розетку, уже запускаю нагрев, уже несу грелку к ней. Она берет ее с выражением растерянной благодарности на лице, прижимает к животу и вздыхает, ощущая тепло.

– Спасибо.

– Что еще?

– Что?

– Что еще помогает? – Я стою у ее кровати, опустив руки вдоль тела, чувствуя себя бесполезным, абсолютно беспомощным и отчаянно желающим хоть как-то все исправить. – Должно быть что-то еще.

Эмми на мгновение затихает, рассматривая меня с нечитаемым выражением лица.

– Иногда помогает чай. Имбирный, в шкафчике над плитой.

– Понял.

– И в дальнем кухонном ящике есть шоколад. Хороший, а не то пластилиновое дерьмо.

– Понял.

– И иногда… – Она колеблется. – Иногда помогает не быть одной. Но ты не обязан…

– Я сейчас вернусь.

Я иду на кухню, ставлю чайник и нахожу имбирный чай – у нее где-то тысяч девять разных сортов чая, но имбирный лежит в желтой коробке, ее легко заметить. Достаю ее любимую кружку, огромную, с нарисованным котом и надписью «Делаю что хочу».

Пока закипает вода, я стою на кухне и достаю телефон.

«Что помогает при менструальных болях», – ввожу я в строке поиска.

Результатов море. Тепло – так, это уже есть. Питьевой режим. Легкие движения, хотя Эмми явно не собирается двигаться. Магний. Темный шоколад – уже занимаюсь. Уют и эмоциональная поддержка.

Я пристально смотрю на последний пункт.

Уют и эмоциональная поддержка.

Я не свожу глаз с этих слов.

Я оказывал тактическую поддержку при стрельбе в общественных местах. Я обеспечивал материально-техническую поддержку межведомственных операций. Я прикрывал Фостера, когда он решил преследовать подозреваемого в торговом центре в рождественскую суматоху.

Но уют и эмоциональная поддержка? Это вне сферы моих навыков.

Я подумываю написать Фостеру. Он вырос с сестрами. Возможно, он знает, что делать. Но потом я представляю этот разговор: «Слушай, у Эмми месячные, и я не знаю, как помочь», – и уже слышу его хохот. Он же будет напоминать мне об этом до конца дней.

Я снова пишу в интернете.

«Как поддержать девушку во время месячных».

Результаты одновременно полезные и ужасающие. Судя по всему, я должен «признавать ее чувства», «проявлять физическую привязанность, не ожидая ничего взамен» и «просто слушать, не пытаясь ничего исправить».

Не пытаться исправить? Это идет вразрез со всеми моими инстинктами. Какой, к черту, в этом тогда смысл?

Весь смысл как раз в том, что я хочу все исправить.

Листаю дальше. В одной статье советуют «просто быть рядом и быть доступным». В другой рекомендуют «нежные прикосновения, например, погладить по спине или поиграть с ее волосами».

Я в жизни ничьими волосами не играл.

Еще в одной статье написано: «Спросите, что ей нужно, вместо того чтобы делать предположения».

Ладно, вот это я, пожалуй, смогу. В сборе разведданных я хорош.

Закипает чайник. Я наливаю чай, забираю шоколад из ящика и неловко замираю у изножья ее кровати, пока Эмми наблюдает за мной еще более округлившимися глазами.

– Можно…? – Я неловко указываю на свободное место рядом с ней.

– Ты хочешь лечь ко мне в кровать?

– Ты сказала, помогает не быть одной.

– Я не думала, что ты правда… – Она замолкает. Сглатывает. – Да. Ладно. Ты можешь… да.

Я скидываю обувь. Колеблюсь секунду, затем забираюсь на кровать и сажусь, прислонившись к изголовью, прямой как палка, абсолютно не понимая, куда девать руки и ноги.

Эмми смотрит на меня так, будто я только что показал фокус.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего. Просто… – Она качает головой. – Спасибо. За чай. И за грелку. И за… – Она показывает на меня, на кровать, на всю эту ситуацию. – За это.

– Тебе больно.

– Да, но большинство парней просто… не знаю. Оставили бы меня в покое. Сказали бы выпить обезболивающее и потерпеть.

– Это глупо. Тебе явно плохо.

– Это просто спазмы, Крю. Я же не умираю.

– Тебе больно, – говорю я. – Это имеет значение.

Эмми долго смотрит на меня, и на ее глаза наворачиваются слезы. О нет. Не надо… я не хотел…

– Извини. – Она вытирает лицо рукавом моего худи. – Гормоны. Когда я в таком состоянии, я плачу от всего подряд. Вчера я плакала над рекламой. Про бумажные полотенца.

– Все в порядке.

– Это стыдно.

– Вовсе нет. – Я колеблюсь, затем протягиваю руку и убираю прядь волос с ее лица. – Тебе не нужно стесняться меня.

Она сквозь слезы смеется.

– Это ты сейчас так говоришь. Подожди, пока я не начну плакать из-за бумажных полотенец.

– Они были очень впитывающими?

– Невероятно впитывающими, Крю. Они впитали пролитый сок секунды за две. Но я заплакала не поэтому. В рекламе был такой пухленький, счастливый малыш, это он пролил сок, и… – Она прерывисто вздыхает. – И тут я начала думать о том, что тоже хочу так когда-нибудь. Пухлого малыша, устраивающего бардак у меня на кухне. Семью. А потом я начала думать о том, что мне двадцать семь и я одна…

Она плотнее кутается в одеяло.

– А потом я стала думать о том, что даже не могу удержать настоящего парня, и, может, со мной что-то не так, и, может, меня слишком много или слишком мало, или… – Ее голос ломается. – И вот я уже сижу на диване и рыдаю из-за бумажных полотенец, детей и всей своей жизни, и не могу остановиться. Мысль просто… захватила меня. Подмяла под себя весь мой мозг.

В груди что-то сжимается.

– Я знаю, каково это, – тихо говорю я. – Когда мысли захватывают контроль.

Эмми поднимает на меня заплаканные глаза.

– Правда?

– Мой мозг делает это постоянно. Закручивает спираль. Берет какую-то мелочь и превращает в катастрофу. – Я замираю, пытаясь подобрать правильные слова. – Это выматывает.

– Да, – она шмыгает носом. – Еще как.

Мы ненадолго замолкаем. Откуда-то из квартиры мяукает Мерфи, оскорбленный тем, что дверь спальни закрыта.

– Я просто всегда думала, что к этому возрасту у меня все уже сложится, понимаешь? – говорит Эмми. – Мои родители поженились в двадцать три. Мама была беременна Гэвином в двадцать пять. А мне почти двадцать восемь, и самое близкое к отношениям, что у меня есть, – это договорные обязательства с подпунктами – Подпункты проработаны очень тщательно.

Она смеется – неожиданно и со слезами на глазах.

– Это уж точно.

Снова тишина. Она теребит нитку на одеяле, не смотря на меня.

– Крю?

– Да?

– Ты когда-нибудь хотел этого? Детей. Жену. Семью.

Вопрос бьет под дых.

Хочу ли я детей? Я никогда не позволял себе думать об этом. Детям нужна стабильность. Терпение. Умение быть рядом, быть мягким и эмоционально открытым. Детям нужно, чтобы вы не вздрагивали от неожиданных прикосновений, не испытывали потребности проверять замки по четыре раза перед сном и не срывались в пике наихудших сценариев каждый раз, когда что-то идет не по плану.

Детям нужно, чтобы вы были тем человеком, каким я себя никогда не считал. А жена? Ну, может быть. Может, когда-нибудь, но я совершенно не готов быть чьим-то мужем.

– Не знаю, – признаюсь я. – Никогда не думал, что из меня выйдет что-то путное.

– Почему?

– Потому что я… – Я неопределенно указываю на себя. – Это я. Я не особо приспособлен для семейной жизни.

Эмми наклоняет голову, разглядывая меня.

– Ты нашел мою грелку меньше чем за две минуты. Сделал мне чай, хотя я не просила. Ты добровольно сидишь на моей кровати, хотя я знаю, что от этого у тебя в голове, наверное, все зудит, потому что на этот случай нет никаких протоколов.

– Протокола на этот случай точно нет.

– И тем не менее ты здесь. – Она протягивает руку и нежно касается моей ладони.

Эти слова проникают глубоко внутрь, туда, куда я никого не пускаю. Я вспоминаю свое детство – череду приемных семей, нестабильность, неуверенность в том, где я окажусь и с кем буду. Я думаю о том, как яростно защищала бы любого ребенка от подобных переживаний.

– Может быть, – говорю я и с удивлением понимаю, что почти не кривлю душой. – Я никогда толком не позволял себе думать об этом.

– Почему?

– Потому что хотеть чего-то – опасно, – слова вырываются быстрее, чем я успеваю их остановить. – Когда ты чего-то хочешь, это могут отнять. Проще ничего не хотеть.

Эмми долго молчит.

– Это очень грустно, Крю.

– Знаю.

– Ты заслуживаешь того, чтобы чего-то хотеть.

Я смотрю на нее – небрежный пучок, мое украденное худи, еще не высохшие слезы на щеках – и думаю обо всех вещах, которых начал хотеть с тех пор, как она въехала.

– Может быть, – повторяю я.

Эмми сжимает мою руку.

– Иди сюда, – говорю я, и слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их обдумать.

– Что?

– Ты сказала, что тебе помогает, когда ты не одна. И нам все равно нужно обниматься. Так что давай… – Я неловко машу рукой. —Устраивайся поудобнее.

Она двигается медленно, будто ждет, что я передумаю. Но я не передумываю. Я сползаю чуть ниже, поправляю подушки, и вот Эмми уже прижимается к моему боку, держа грелку у живота и положив голову мне на грудь, а моя рука обнимает ее… и…

Это совсем другое.

Это не обязательные объятия с таймером и четкими правилами, куда класть руки. Это она, свернувшаяся калачиком рядом со мной в постели. Ей больно. На ней моя толстовка. И я обнимаю ее, потому что хочу этого, а не потому, что так написано в каком-то договоре.

Осознание этого должно вызывать панику. Но я подавляю в себе эти чувства.

– Все нормально? – тихо спрашивает она.

– Да. – Не думая, я прижимаюсь губами к ее макушке. – Все нормально.

Некоторое время мы молчим, пока Эмми не спрашивает: – Крю?

– М-м?

– Почему ты так добр ко мне?

Вопрос застает меня врасплох.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… – Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. – Этого нет в договоре. Ухаживать за мной, когда я такая отвратительная, когда у меня все болит и я плачу из-за бумажных полотенец. Ты не обязан этого делать.

– Я знаю, что не обязан.

– Так почему делаешь?

Потому что ты заботишься обо мне каждый день, а я не знаю, как сказать «спасибо».

Потому что от мысли о том, что тебе больно, а я ничего с этим не делаю, меня физически тошнит.

Потому что в какой-то момент твой комфорт стал для меня важнее собственного.

Ничего из этого я не говорю. Вместо этого я произношу: – Потому что ты сделала бы для меня то же самое.

Эмми на мгновение затихает. Затем снова прижимается головой к моей груди и шепчет: – Да. Сделала бы.

Мы остаемся так надолго. Грелка тихо гудит. Мерфи мурлычет. Дыхание Эмми постепенно выравнивается, когда напряжение покидает ее тело.

– Крю? – бормочет она сквозь сон.

– Да?

– У тебя отлично получается.

– Что именно?

– Заботиться о людях. – Она зевает. – Тебе стоит делать это чаще.

Я не знаю, что на это ответить. Никто никогда не говорил, что я умею заботиться о людях. Я хорош в тактической оценке. В анализе угроз. В том, чтобы держать эмоции под контролем.

Но это – держать кого-то в объятиях, быть рядом, дарить уют без лишних просьб – это нечто новое.

И самое пугающее – это то, насколько мне это нравится.

– Просто отдыхай, – говорю я ей. – Я буду здесь.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Через несколько минут Эмми засыпает, прижимаясь ко мне своим теплым и тяжелым телом.

Мне следовало бы высвободиться. Пойти поужинать. Соблюдать личные границы.

Вместо этого я притягиваю ее ближе и закрываю глаза.

Всего на пару минут.

Глава двадцать вторая

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

РАЗГОВОР

Крю

В квартире Фостера пахнет сигарами и плохими решениями.

– Ты снова улыбаешься, – Родригес указывает на меня покерной фишкой. – Уже третий раз за вечер. Что с тобой, блядь, такое?

– Я не улыбаюсь.

– Еще как улыбаешься. – Стейли делает ставку, не отрывая взгляда от моего лица. – Это жутко. Прекрати.

– Я никогда не улыбаюсь.

– Именно. – Фостер с набитой рукой раздает карты. – Вот почему так странно, когда ты улыбаешься.

Я придаю лицу нейтральное выражение, но, судя по всему, уже поздно. Все четверо – Фостер, Родригес, Стейли и Джош – смотрят на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

– Это из-за той девушки, да? – спрашивает Джош. – Соседки по квартире. Эмми.

– Это… – Я замолкаю. Собираюсь с мыслями. – Мы просто…

– Если ты еще раз скажешь «взаимовыгодное соглашение», я запущу в тебя этой бутылкой. – Фостер берет свои карты. – Ты сам не свой с тех пор, как она переехала. Признай это.

– Это неправда.

– Ты принес печенье на брифинг на прошлой неделе.

– Она напекла слишком много. Я просто поступил практично.

– Вчера ты напевал в лифте.

– Я не…

– Напевал, Дженсен. На людях. – Родригес качает головой. – Я вообще не знал, что ты умеешь петь.

Я смотрю в свои карты. Пара семерок. Не очень.

– Вы все несете чушь.

– Мы просто наблюдательны. – Стейли бросает пару фишек. – Ну, знаешь, как нас учили. Федеральные агенты и все такое.

– Она идет тебе на пользу, – говорит Фостер, и за его поддразниванием чувствуется искренность. – Что бы там ни происходило – притворство, правда, сложности – она идет тебе на пользу. С ней тебе легче.

Легче.

Я не чувствую этого. Такое ощущение, будто я стою на краю обрыва, наблюдая, как из-под ног осыпается земля, а все остальные почему-то видят человека, наслаждающегося видом.

– Повышаю. – Я подталкиваю фишки в центр стола. – И я такой же, как всегда.

– Ну да, конечно. – Фостер уравнивает мою ставку. – Именно поэтому ты уходил с работы вовремя три дня подряд. Именно поэтому ты пообедал, а не пахал без перерыва. Именно поэтому…

– Мы можем просто играть в карты?

Парни переглядываются. Таким взглядом, который говорит: ладно, пока закроем тему, но разговор еще не окончен.

Игра продолжается. Я выигрываю две раздачи, проигрываю одну, сбрасываю на блефе, который обошелся бы мне в пятьдесят баксов. Обычное дело. Рутина. Мой мозг должен быть сосредоточен на картах, на шансах, на привычном комфорте стратегии и расчетов.

Вместо этого я непрерывно думаю об Эмми.

О том, как она выглядела, свернувшись калачиком в моем худи и рыдая из-за бумажных полотенец, детей и всего, чего она хочет от жизни. О том, как она сказала: «Думаю, из тебя получился бы отличный отец», словно это было очевидно, словно она и помыслить не могла, почему я считаю иначе.

О том, как мне хотелось ей поверить.

Это фальшивка, – напоминаю я себе. – Все это неправда. Она играет роль, и ты тоже, и когда угроза перевода пройдет, все закончится. Она снова станет просто твоей соседкой по квартире – или вовсе съедет, – а ты вернешься к своей рутине.

От этой мысли у меня сжимается сердце.

– Дженсен, – раздается голос Фостера. – Ты в игре или пас?

Я смотрю на свои карты. Я даже не помню, что у меня на руках.

– Пас. – Я сбрасываю карты на стол. – Мне нужно выпить.

Я отодвигаюсь от стола и иду на кухню Фостера. Обычно я не пью. Алкоголь и лекарства от тревожности – плохие союзники, к тому же сама мысль о потере контроля, пусть даже легкой и приятной, всегда заставляла мою кожу покрываться мурашками, так что я редко балую себя.

Сегодня вечером я открываю холодильник Фостера, продвигаюсь мимо воды и хватаю пиво.

Открываю бутылку и делаю большой глоток.

Из-за двери слышно, как они тихо переговариваются. Наверное, обо мне. О том, какой я другой, каким счастливым кажусь.

Они не понимают.

Потому что в какой-то момент я начал что-то чувствовать. Настоящие чувства, которые меня чертовски пугают.

Эмми мне нравится.

Она нравится мне куда сильнее, чем должна бы.

И это катастрофа, готовая грянуть в любой момент, потому что Эмми Маршалл хочет вещей, которые я не могу ей дать.

Она хочет замуж. Хочет детей. Хочет воскресных ужинов со своей шумной, любящей семьей, рождественских утр с пухлыми малышами, устраивающими хаос, и партнера, который умеет быть мягким, теплым и настоящим. Она хочет той жизни, которую я видел только со стороны, прижавшись носом к стеклу и зная, что она предназначалась не мне.

Я не могу быть таким человеком.

Я сломан, терапия немного помогла, но не исцелила. Я держусь на рутине, лекарствах и тщательно возведенных стенах, которые я построил вокруг всего, что есть мягкого внутри меня.

Эмми заслуживает кого-то цельного. Кого-то, кому не нужно искать в интернете, как оказать эмоциональную поддержку. Кого-то, кто сможет дать ей все, чего она хочет, не сражаясь при этом с собственным мозгом на каждом шагу.

Она заслуживает кого-то, кто не является мной.

– Эй.

Я поворачиваюсь. Фостер стоит, прислонившись к дверному косяку кухни, скрестив руки на груди.

– Ты как?

– В норме.

– Ложь. – Он подходит ближе, понижая голос. – Поговори со мной. Что у тебя происходит в голове?

– Ничего.

– Крю.

Я ставлю пиво. Руки слегка подрагивают. Я прячу их в карманы.

– Я влип, – признаюсь я.

– В каком смысле?

– В смысле Эмми.

Выражение лица Фостера меняется.

– Ты влюбился.

– Я не… – Я замолкаю. Выдыхаю. – Да. Думаю, да.

– И это плохо, потому что…?

– Потому что это фальшивка, Фостер. Все это фальшивка. Она со мной только потому, что я обманом заставил ее подписать договор, и когда вопрос с переводом решится, она уйдет, а я останусь…

Один. Вернусь в пустую квартиру, к чересчур тихим вечерам и рутине, которая раньше казалась безопасностью, а теперь кажется клеткой.

– А ты не думал, – медленно произносит Фостер, – просто сказать ей, что чувствуешь?

– Нет.

– Почему?

– Потому что она хочет вещей, которые я не могу ей дать. – Слова отдают горечью. – Она хочет семью. Детей. Всю эту домашнюю сказку. А я… – Я указываю на себя. – Посмотри на меня. Я не создан для этого. Я вообще ни для чего из этого не создан.

– Кто это сказал?

– Реальность такова. Тот факт, что у меня никогда не было отношений. Вообще никогда.

– Крю. – Фостер сжимает мое плечо, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть. – Ты уже не тот парень, каким был год назад. Ты даже не тот парень, каким был два месяца назад. Она изменила тебя.

– Ничего она не…

– Ты напевал. В лифте.

– Это ничего не значит.

– Это значит все. – Он сжимает мое плечо и отпускает. – Я знаю тебя три года. Я никогда не видел тебя таким. И да, может, все началось с фикции. Но то, как ты на нее смотришь? То, как ты о ней говоришь? Это не фикция, чувак. Это самое настоящее, что я вообще от тебя видел.

Я не знаю, что ответить.

– Она слишком хороша для меня, – выдавливаю я наконец. – Она – солнечное тепло, а я…

– Угрюмый придурок с золотым сердцем, который слишком напуган, чтобы признать, что заслуживает чего-то хорошего? – Фостер ухмыляется. – Ага. Я заметил.

– Я серьезно.

– Я тоже. – Он ненадолго затихает, разглядывая меня. – Знаешь, почему это так пугает тебя?

– Просвети.

– В ней есть энергетика жены.

Я непонимающе смотрю на него.

– Что?

– Эмми. Она не из тех девушек, с которыми просто… встречаются какое-то время, а потом идут дальше. Она из тех, кого удерживают рядом на всю жизнь. – Он наклоняет голову. – Ты ведь никогда не представлял, как надеваешь кому-то кольцо на палец, верно?

Мое молчание служит исчерпывающим ответом.

– Ну да. – Он медленно кивает. – Я так и думал. – Фостер отступает на шаг, кивая в сторону комнаты. – Пошли доиграем. И, может быть, всего лишь может быть, подумай о том, что ты ошибаешься насчет того, чего заслуживаешь.

Он возвращается к покерному столу.

Я стою на кухне еще минуту, уставившись в пустоту, и гадаю, как, черт возьми, исправить внутри себя то, что сломано на самом глубоком уровне.